Ворон

Квартира встречает обволакивающей тишиной, долгожданной и всеобъемлющей. Жан с облегчением выдыхает, роняя неподъемную дорожную сумку на запыленный паркет. Наконец-то он дома. Беспощадный матч с «Совами» вымотал его до предела. Изматывающие многодневные поездки в тесном автобусе с галдящими сокомандниками — они хорошие парни, правда, но Жан так и не научился быть частью стаи. Слишком долго он был одиночкой даже среди своих. Бессонные ночи в безликих гостиничных номерах — кровать слишком мягкая, подушка слишком высокая, дверь не запирается изнутри до конца, и он всё равно подпирал её стулом, — выпили из него последние силы. Сейчас он мечтал лишь о мягкой постели и спасительном сне — в желанном, блаженном одиночестве. Сбросив куртку на стул — промахнулся, она сползла на пол, но он даже не наклонился, — Жан двинулся по узкому коридору. С каждым шагом странная скованность сдавливала плечи. Не усталость. Что-то другое. Что-то было не так. Привычная тишина давила, словно грозовое облако. Защитник устало потер переносицу, пытаясь отогнать навязчивую тревогу, словно рой мошек, вьющийся перед глазами. Ему отчаянно требовался отдых. Просто отдых. Просто сон. Но голодное ворчание желудка напомнило об ужине. Последний раз он ел прошлым вечером. Кухня встретила гулом старого холодильника и монотонным шумом вытяжки, словно унылым приветствием. Моро, накинув потертый чёрный фартук и затянув лямки на талии, принялся рыскать в поисках чего-нибудь съестного. Пачка спагетти нашлась довольно быстро, пара увядших овощей – тоже.Помидоры сморщились, но еще годились. Лук пророс, но сердцевина была твердой. Сойдет. Холодильник с укоризненной пустотой напоминал о давно назревшем походе в магазин. Бросив спагетти в кипящую воду, Жан, пока те варились, взялся за нарезку овощей. Кухня наполнилась привычными звуками: бульканьем, стуком ножа, позвякиванием посуды. Нож соскользнул. Острая, как удар током, боль пронзила указательный палец. Жан зашипел сквозь зубы. Лезвие ушло в сторону, глубоко, и кровь хлынула сразу — горячая, темная, заливая разделочную доску и нарезанный лук. Он сунул палец в рот — соленое железо на языке, — и быстрым шагом направился в ванную. Щелчок выключателя – и старая лампочка пару раз тревожно моргнула, прежде чем окончательно погаснуть, погружая комнату в полумрак. Жан замер на пороге, держа палец во рту. Темнота. Только свет из коридора падает косой полосой на кафель. Выругавшись себе под нос, Жан откладывает замену до лучших времен. В полутьме он открывает кран, и ледяная струя с силой ударяет по рукам, осыпая лицо холодными брызгами. Вода смывает кровь с пальцев — розовые разводы на белом фаянсе. Красиво. Ванная комната была тесной и неудобной. Большую часть пространства занимала глубокая ванна и видавшая время стиральная машина. Он открыл ящик над раковиной — пусто. Второй — расческа, старая зубная щетка, пластырь трехлетней давности. Аптечки не было. Он точно помнил, что клал её сюда. Или не клал? Перерыв все ящики, Жан так и не находит нужной аптечки. Боль постепенно утихала. Выдохнув, Моро поднял взгляд на плоское зеркало над раковиной и на мгновение замер, разглядывая свое отражение. Худое лицо, орлиный профиль, тонкие, бледные губы, серо-голубые глаза, смотрящие исподлобья, и римская цифра III над правым глазом. Он – Тройка. Поданный короля. Клеймо, от которого не отмыться. Жан слегка наклоняется вперед, проводит здоровым пальцем по татуировке, оттягивая кожу века. Сколько раз он думал о том, чтобы свести её? Лазер, шрам, что угодно — лишь бы не видеть этого числа каждое утро. Но не сводил. Почему-то не сводил. Он моргнул. И заметил, что в зеркале он не один. Снова моргнул. Рико. Морияма сидел на стиральной машине позади него — свесив стройные ноги, покачивая ими, словно невинный ребенок, которого усадили на высокий стул и велели ждать. Жан не обернулся. Не смог. Тело отказало раньше, чем мозг успел отдать приказ. Старая память мышц: не двигаться, не дышать, не встречаться глазами, пока Король не заговорит первым. Спина выпрямилась сама собой. Плечи развернулись. Подбородок чуть вздернулся, открывая горло — жест древней, животной покорности.

Жан ненавидел себя за это.

Рико почти не изменился. Разве что отощал и потускнел. Черные пряди по-прежнему падали на лоб, слегка прикрывая глаза. На губах играла улыбка – тихая, беззлобная и… почти добрая?

Это пугает больше всего.

Чернильные глаза смотрели на него, смешливо прищурившись – те же самые глаза, что и раньше, но теперь мертвые, лишенные блеска и цвета жизни. Как стекло. И посреди этого бледного, черно-белого полотна резко выделялась кровавая дыра во лбу. Пулевое отверстие. Ровное, круглое, аккуратное — прямо по центру. Оно контрастировало с мертвенной кожей, казалось ярче, сочнее, реальнее. Единственная живая деталь на мертвом лице. Жан не может пошевелиться. Его била истеричная лихорадка, к горлу подкатывала тошнотворная волна страха и отчаяния. – «Жа-ан…» – едва слышно шелестит Рико, не смыкая хитрой улыбки. Бледная, почти прозрачная рука потянулась вперед. Жан видел ее в зеркале — тонкие пальцы, голубоватые вены под кожей, — и не мог отвести взгляд. Рико хотел прикоснуться. Медленно, плавно, неотвратимо. Жан знал это прикосновение. Он помнил его — ледяное, легкое, почти невесомое. От него оставались синяки. Не на теле — где-то глубже. В тот же миг вода, до этого казавшаяся ледяной, обжигающе опалила руку. Жан дернулся, перевел взгляд на покалеченный палец — кран всё еще был открыт, и пар уже поднимался над раковиной, — и отскочил назад, врезавшись спиной в дверной косяк. Когда он снова поднимает глаза, там никого нет. Пусто. Только он сам. Бледный, взъерошенный, с безумным взглядом и зажатым во рту пальцем. И когда вода успела стать такой горячей?

Лишь несколько алых капель, упавших на чистый пол, кровавыми слезами.