Духота

      — Молодой человек! Здесь нельзя курить! Молодой человек!       Макс поджал губы. Во-первых, он не курил. Вообще. Во-вторых, литературный клуб, колыбель светочей искусства. Не положено. В-третьих, у него в руке не портсигар и не пачка сигарет. Коробка с леденцами. Довольно убедительные аргументы. Макс собирался их привести.       А потом повернул голову.       «Мать моя женщина. Какая прелесть!» Высокий мужичок лет пятидесяти изо всех сил хмуря брови, сверкал глазами из-за очков с огромными бледно- желтыми линзами. Темно-синий костюмчик выглажен, молочно-белая рубашка накрахмалена, сине-черный (в тон костюму) галстучек завязан с такой аккуратностью, что зубы сводит, черные туфли с закругленными носами вычищены до блеска. Лицо длинное, нос острый, усы топорщатся (седовато- рыжие, прям как прилизанная на пробор шевелюра). Один подбородок волевой и с ямочкой, второй заметно выглядывал из-под первого. Меж бровей и у глаз морщинки разбегались стрелочками…       Макс криво усмехнулся и заметил негромко:       — На траве стоите.       — Прошу прощения? — мужичок воинственно тряхнул обоими подбородками.       — В туфлях, — пояснил Макс, кивнув ему на ноги. — На траве. Только дождь прошел. Попортите кожу.       — Да я… — мужичок в суетливой растерянности глянул вниз. Неловко потоптался на месте (до ближайшей дорожки из плитки далековато, да), снова вздернул оба подбородка и опять нахмурился — сильнее прежнего. — Я… Это рабочие! Вы вон, тоже в своих… Эм…       — Кедах, — подсказал Макс, с трудом сдерживая улыбку. У мужичка были намеки на баки. — Они как у вас. Рабочие.       — Мда, — мужичок слегка картавил. Или шепелявил. Или просто говорил с присвистом. Макс пока не мог понять: у него с акцентами в английском туго. — Да. Собственно. Молодой человек. На территории нашего клуба курение строго запрещено!       — Спасибо, буду знать, — дебильная ухмылка все не хотела отлипать от губ. Макс протянул коробку мужичку. — По одной? За встречу?       — Да что вы себе?!.. — о, как усы встопорщил!       — Максим Воронков, — представился Макс, сподобившись наконец нормально улыбнуться. — Это леденцы, сэр. Я не курю. Любите леденцы?       Должен, по идее — пиджачок сходится на животе не без определенных трудностей. Мужичок, чутка сощурившись, с подозрением оглядел его коробку.       Правая рука то и дело дергалась, как будто хозяин хотел что-то схватить. «Пачку сигарет, например».       Не свезло — достались конфеты.       — Вам сколько? — спросил Макс, давя лыбу. — Одну? Две? Давайте пяток, а?       — Ой, да что вы, что вы, — зачастил мужичок. Его глаза посверкивали от смущения и жадности. Подбородки были напряжены. — Так много, в нашем возрасте…       Макс дал ему семь. Хорошее число. Пока мужичок рассасывал леденцы, он успел приметить бейджик на лацкане пиджачка. Медно-золотистый отлив и убористый шрифт не дали ему заполучить ни грамма информации. Понятно, что мужичок из клуба, а вот кто конкретно… «У Лизки спрошу».       — Максим Воронков, — повторил Макс.       — М-м, Фредерик Морран, — спрятав леденец за щеку, представился мужичок.       Протянул ему левую руку (правая была сжата в крепкий кулак). Макс пожал ее. Фредерик. Фред. Фредди… Макс не сразу отпустил его ладонь. «Белая, теплая, мягкая. Фредди. Черт меня дери, Фредди ты у меня, Фредерик. Фредди!»       — Очень приятно, — от всей души заявил Макс.       — Взаимно, — почти с опаской кивнул Фредерик.       Огляделся по сторонам. Раскидистые вековые дубы, густая влажная трава, растрескавшаяся бледно-серая плитка, заросший каменный забор, хлипкие ворота чугуна, хорошенькое зданьице времен индустриальной революции. Клуб «Живая Поэзия». Интересно, это какая?..       — Почему вы, — начал Фредерик и закашлялся. Голос у него гибкий: когда говорит спокойно — ровный, низкий, когда злится — скачущий, высокий. — Почему вы стоите… тут?       — Сестру жду, — Макс поменял опорную ногу. Кора приятно давила на натруженные мышцы. — Хотите еще?       — Нет, благодарю, — Фредерик с некоторым трудом оторвался от коробочки. — Сестру, значит. Замечательно. Сестра… Елизавета Воронков, верно? Очаровательная девушка. Но почему… под деревом?       — Воронкова, — Макс подбросил леденец и ловко поймал ртом. — Воронкова.       — Простите? — Фредерик заморгал. А вот брови все седые. Интересно, какого цвета глаза?..       — Прощаю, — хмыкнул Макс, ловя еще одну конфету. — Тут ее все так называют.       — Я имел в виду… — Фредерик с ничего взялся одергивать пиджачок и поправлять очки. — Я хотел сказать… То есть… Кхм. Вы стоите под деревом.       — Это тоже запрещено? — Макс чуть повел плечами. Он спиной опирался на дуб, ну да. — Я вроде аккуратно.       — Нет-нет! Ничего такого! Просто это… — «Странно. Очень странно, молодой человек». Да? — Кхм. Вы… А-а почему Воронкова?       Двери клуба открылись. Макс тут же принялся искать сестру — краем глаза поглядывая на Фредерика. Тот бросился проверять время по наручным часам. Тонкие, небольшие, с изящным стальным циферблатом и плоским кожаным ремешком.       — Потому что женский род, — ответил Макс с небольшим запозданием.       — О, — Фредерик явно был где-то далеко не здесь. — Чудесно, чудесно…       — Мистер Морран, — чуть громче и резче произнес Макс.       — Да? — Фредерик вздрогнул, как от испуга. — Да, мистер?..       — Вы зачем в сад вышли-то? — спросил Макс, глядя ему в глаза. — Собрание вот только сейчас закончилось.       — Я, — глаза заметались. Макс либо задел неудобную тему, либо окончательно запутал в пространстве-времени. — Я… Да так. Вышел. Кхм. Подышать, знаете ли, свежим воздухом.       — Чего? — не удержался Макс. Ухмыльнулся. — Не вынесли духоты?       Он бросил взгляд в сторону клуба, из которого тянулась жиденькая вереница самопровозглашенных писателей и писательниц, поэтов и поэтесс. Фредерик чуть свел брови — но не критично. Макс его явно не разозлил — так, вызывал небольшое раздражение. «Умница, Макс».       — Ох, никак не могу придумать рифму, — громко пожаловалась одна поэтесса другой. — К слову «слеза». Скатилась по щеке слеза!..       — Повесилась в сенях коза, — пробормотал Макс.       Сам пошутил, сам посмеялся. Усы опять встопорщились, ну прям разворошенная щетка. Но Макс все видел. Видел по глазам. Фредерик вздернул подбородки.       — Очень остроумно, — нарочито уничижительно промолвил он и церемонно склонил голову. — А вот и мисс Воронкова. Доброго вечера.       — Взаимно, сэр, — бросил Макс, заметив знакомую плюшевую юбчонку. «Он еще и ходит вразвалку», — изломив брови, отметил Макс, глядя Фредерику вслед. Да уж, на мирных ночах можно ставить большой и красный. Надо бы поискать ключ от двери в спальню…

***

      Максу нравились полненькие. Обычно с этим словосочетанием шли определения «низенькие», «румяненькие», «кругленькие» и т.п. Но в жизни часто напарываешься на исключения. Сев в старенькую «ауди», брат первым делом спросил сестру об «этом Фредерике».       — Его зовут Фредерик? — сестренка расхохоталась. — Мистер Морран — наш председатель. Рожа кирпичом, усы щеточкой.       «Лучше не скажешь». В клубе мистер Морран отвечал за представительство, бухгалтерию, тематическое планирование и вступительные речи. Причем, первые три вещи почти полностью перекладывались на секретарей с легко выговариваемыми, но быстро выветривающимися из памяти именами. Стихи (которым была посвящена львиная доля сходок) он не читал, книги почти не обсуждал. Бдил, как говаривала сестра. Как сыч за сороками.       — Говорят, ему плевать на творчество, — заявила Лиза. — Для него клуб — дополнительный доход. Членство требует регулярных взносов. Плюс всякие пожертвования, подарки, фестивали…       — А где он работает? — спросил Макс, сделав тон поскучнее.       — В администрации, — зевнула Лиза. — Возится с бумажками. Снулая рыба, синий чулок. Ни жены, ни детей. — Она стрельнула в его сторону глазками. — Говорят, гомик.       «Гомик», — подумал Макс и раздосадовался. Кольнуло. Все-таки кольнуло где-то пониже пояса. Сам-то Макс давно и прочно в лазурном лагере. Батя стерпел (благо есть младшие дочь с сыном), но с одним условием: «Чтоб выбирал мужика серьезного, понял? Ни сраных активистов за права пидоров, ни сладеньких мальчиков-зайчиков не потерплю. Понял?»       Понял-понял. Макс и сам бы не потерпел.       У него был пунктик на «сирых и убогих». Трижды ему попадались такие (как назло, женщины), и с такой очаровательной бесцеремонностью разламывали ему жизненный путь на «до» и «после», что было просто невозможно не проникнуться к ним большой и светлой (платонической, они ж женщины). С Морраном дело обстояло любопытней. Много любопытней.       — Говорят, он учился в какой-то престижной шараге, — рассказала как-то Лиза. — То ли в Кембридже, то ли в Сорбонне… Крутое место, короче. Если это правда, представляешь, как ему тут душно?       Душно. Хорошее слово. Им всем тут душно. Бате с его двумя вышками — хотя сам жаловался, что устал от большого города. Мачехе с ее замашками театральной актрисы — хотя сама говорила, что свежий воздух «уютной провинции» ей жизненно необходим. Сестрице… без «хотя». Она мелкая, ей надо доучиться. Но через год свалит вместе с младшим братцем куда-нибудь в Лондон, Нью-Йорк или Москву и поминай как звали.       А Макс останется. Потому что на нем теперь одна из ветвей семейного бизнеса (оптовые продажи строительных материалов). Бате удалось закрепиться и прочно. На Максе висели «хозяйственные» дела: проконтролировать поставку, проверить рабочих, наорать на рабочих, проверить товар на складе, наорать на работников склада… Приятный бонус — всегда держишься в форме и с оттягом отдыхаешь. Ловишь момент.       Жаль, душой преешь. Собственно, чем не предлог поприсутствовать в качестве гостя на изысканных литературных вечерах в стареньком коттеджике? К нему не должно быть никаких вопросов…       — Сколько вы готовы внести, чтобы принять участие в наших собраниях? — вежливым голоском осведомился один из секретарей при входе в клуб.       «За такого, как Моррон…» Макс внес немного («Я сюда не как лирик. Я как обыватель»). Если председатель был этим не доволен, то это было невозможно понять. Рожа-то кирпичом.       — Прямо идеальное отображение моих эмоций, — со вздохом заметил Макс после первого вечера поэзии. Лизка фыркнула. — И зачем ты туда ходишь?       Унылое болото с парой-тройкой десятков доходяг и захудалых гениев. Старики сюда, походу, просто чаи гонять ходили. Те, что помоложе, еще чего-то пыжились, но без внутренних корч их слушать невозможно. Чтоб хоть как-то развлечься, Макс сочинял на ходу.       — Твоя улыбка так красива!..       — Поди купи полпинты пива.       — Глаза — как солнце ясным днем!..       — А грудь — равнина за холмом.       Сестра била его по руке и хихикала. А глаза грустные-е-е… На собраниях она выступала очень редко, читала стихи скомкано, рвано, как будто нехотя, и этим губила всю их неземную красоту. Именно красоту и именно неземную! Макс был готов облизывать страницы с ее заметками. Пухлый блокнот, сплошь исписанный четким ясным почерком, хранил в себе поэзию и прозу от человека, четко представляющего, как и какой смысл он желает передать. Авторитарный отец, взбалмошная мать, старшие братья, тяжелая школа, сотни книг, десятки фильмов, разнородная музыка, три переезда подряд за шестнадцать лет жизни, две неразделенные страсти, сломанное ребро, проткнутое легкое, жесткие побочки от таблеток, постоянная рефлексия, неуемная смесь разочарования и надежды… Лизе было что рассказать, но она молчала. Как снулая рыба.       Пока однажды мистер Морран не попросил ее блокнот (они в этот раз сели недалеко от его места во главе стола). Он сделал это почти сразу после ее выступления, как всегда короткого, скомканного и яркого.       — Не могли бы вы… — с холодной вежливостью произнес он, махнув рукой.       — Ой, сэр, — Лиза чуть порозовела.       — Да, конечно, — сказал Макс.       У Фредди были длинные сильные пальцы, но короткие плоские ногти. Некрасивые. Еще и слоящиеся.       — Позволите ли, мисс Воронкова, показать ваши тексты моему знакомому композитору? — спросил он после собрания.       Отвел Лизку хозяйским жестом в сторонку, такой весь величавый, покровительственный, щедрый. У Макса горло от сухости надирало. Розовая Лиза превратилась в Красную.       — Ну-ну, милая, — Фредерик добродушно похлопал ее по плечику. — Не стоит так…       — Бартер, — выпалил Лизка, дерзко вскинув глазенки.       — Простите? — заморгал Фредерик.       — Я вам — свое, вы мне — ваше.       «Туше, сестричка». Фредди как будто по голове жахнули. Весь бледнея, потея, он напридумывал тысячу и одну отговорку, но Лизка была неумолима. В порыве паники Фредди взмолился о помощи. Молча. Так, что очки сползли на кончик носа. «Зеленые. Светло-зеленые у него глаза».       Макс сделал постное лицо и уставился в окно. «Доиграешься, сестренка. Передумает». Не передумал.       — Я сообщу вам о результатах на ближайшем собрании, — сдержанно сообщил Фредерик, пряча блокнот в классический кожаный портфель.       — Как и я — о впечатлениях, — серьезно кивнула Лиза, бережно обнимая «амбарную книгу» обеими ручками. — Доброго вечера, сэр.       Она садилась в машину с таким видом, будто добыла карту сокровищ.

***

      Лучше. Само сокровище.       — Где он, говоришь, учился? — спросил Макс подрагивающим голосом, проглядев несколько страниц. — В Сорбонне?       Да хоть в Гарварде с Оксфордом, не имеет значение. В лапки Лизы попали заметки на книгу — а, может, несколько книг — по научным дисциплинам: биологии, химии, определенным направлениям физики, географии, медицины… Чисто научный текст был жутче ночи в дремучем лесу, а вот некоторые «популяризаторские» вещи Макс прочитал кучу раз взахлеб.       До собрания не стерпелось.       — Что вы делаете в этом Даунтауне, сэр? — спросил Макс с порога, протягивая «амбарную книгу» растерявшемуся хозяину. — Прячете от коллег новейшую эволюционную теорию?       — Ну что вы, что вы, — замахал Фредди, чудовищно побледнев.       Вырвал у него «книгу» и схватился за дверь. «Сейчас закроет». Не закрыл. Замер, часто моргая, опустив усы. Испуганный моржик, Ктулху помоги. На нем была нежно-синяя шерстяная жилетка и рубашка в зелено-голубую клетку.       Домашние очки были с прозрачными стеклами — в зеленых глазах даже крапинки видны.       Оба подбородка дрогнули.       — Вы… кхм, — Фредди прочистил горло. — Вы… Может, чаю?       «Ох ты ж лять». Спокойно. Дыхание — равняйсь! Макс кивнул и вошел в прихожую. Фредерик спешно ретировался куда-то вглубь дома, пока он развязывал шнурки и снимал куртку. Весна была прохладной. Ему было жарко. «Как он смотрит. Как он смотрит на меня».       Поступью кота, идущего на ночную охоту, изрядно налакавшись валерьянки, Макс прошел через узкую аккуратную прихожую в небольшую уютную кухоньку, совмещенную со столовой. Кружевные салфетки, деревянная мебель, ручки в виде цветочков у подвесных шкафчиков, льняная скатерть на круглом столе, цветы на покрытом клеенкой подоконнике в пластиковых плошках с многоцветным орнаментом.       Заварной чайничек со сколотым носиком. Фредерик вернулся в кухню, когда Макс уже разливал чай по кружкам.       — Позвольте за вами поухаживать, — негромко проговорил Макс. Соблазнитель хренов… удачливый черт — Фредди снова заморгал. — Вы очень добры, — пробормотал он, скованно присаживаясь за стол. — Право, это было лишним.       — Я в ящики не лез, — сразу сказал Макс, усаживаясь напротив. — Взял только то, что на столах было.       — О, да, хорошо, — закивал Фредерик, глядя то на него, то на скатерть, то на чайник, то на кружку. Сцапал кружку. Стиснул в широких ладонях. — Прекрасно, спасибо.       Плечи широкие, спина прямая. Лоб светлый, на подбородках щетина. Штаны бледно-бежевые, мягкие, с тяжелым темно-коричневым ремнем. Тапки с меховой подкладкой и меховой оборкой. На баках седина…       На столике глубокое блюдо с печеньем, облитым шоколадом.       — Любите сладкое? — спросил Макс, кивнув на него. — Можно?       — О, да-да, конечно, — зеленые глаза, светлые-светлые. — Да, я… На самом деле, не стоило бы, но ничего не могу с собой поделать. Это… Нельзя мне.       — Все можно, — заявил Макс, подав ему парочку печений и себе одно сунув в рот. Вкусное было. Рассыпчатое, нежное, сладкое, но не приторное. — Главное — осторожно.       — М-м, да, — Фред откусил кусочек и тут же запил чаем. Длинный палец часто-часто постукивал по шершавому боку кружки. — Вы… Как вам мои… заметки? — Он внезапно рассмеялся. Жестковато. Грубо. — Хотя какие там заметки. Так, наблюдения, слепки с чужих работ…       — Вы занимаетесь наукой? — спросил Макс, поерзав на жестком стуле. Еще один его пунктик — ученые. — Я дуб дубом, но это было невероятно. Вот вы… — Он подсел поближе. — Ладно теория. Но вот вы… Вы используете эмпирический метод. Упоминаете ряд опытов, на которые опирались при составлении статей. Когда вы успеваете их проводить?       — В последнее время — никогда, — криво усмехнулся Фредерик. Наконец-то посмотрел ему в глаза. — Это, на самом деле, очень сложный вопрос…       Разговор завязался. У Макса была вышка, плюс — позывы к самообразованию. Ему была знакома структура научного подхода, он был готов к сотне заковыристых терминов и сложнейших описаний.       Но не был готов к горечи, разочарованию, тоске. Не занимается Фредди никакой наукой. Переписывает, отшлифовывает («замыливаю») то, что успел вывести за годы обучения, интересуется делами научного сообщества, сливая лишние (все, что не на еду) наличные на журналы, газеты, книги, онлайн- трансляции. Ему нет пути в «профессиональный спорт», ему не в чем продвинуться, не на что опереться. И все-таки он не может без этого, не может без новых знаний, хоть плач.       — Иногда я… — Фред убрал тонкую прядь за ухо. Длинное, с крупной мочкой. — Боже, иногда я, право, думаю, что лучше бы вовсе не учился в университете. Закончил бы местный колледж, прошел дополнительные курсы бухгалтерского учета, выбил местечко в конторке поскромнее — и все! Жизнь удалась!       Чай перешел в грушевый сок. Сок переполз в домашнюю наливку. Слабенькая была, бодрящая. Макс поплелся собираться только под вечер.       — Вы — чудовище, убийца! Вы убили в себе ученого, великого человека, профессора! — завывал он в прихожей, кое-как завязывая шнурки. — Вы — Маттео Фальконе! Вы лишены милосердия! За что вы так со своим дитя?       — Два человека, одна кровь, — с кривой улыбкой заметил Фред, опираясь плечом о стену. Он прижимал «амбарную книгу» к груди, как младенца. — Ваш тон так же пылок, как стихи вашей сестры. Говоря вашим языком, мне безмерно его жаль. Он не достоин ни этого времени, ни этого места.       — Так уезжайте отсюда!       — Не могу, — Фред смотрел на него с тоской. — Не на что.       — Я мог бы дать вам… — пролепетал Макс.       — Ой, не говорите ерунды! — сморщился Фред со смехом. Прижал корешок «книги» к щеке. Пухлая щека, широкие скулы… — Вы дали мне пищу для размышлений. Я даже не подозревал, что вы…       — Умный? — хмыкнул Макс, накидывая куртку. — Думали, тупой качок?       — Думал, простой парень, — мягко поправил Фред.       «Как смотрит. Как он смотрит на меня».       — А я, оказывается, из России, — фыркнул Макс.       Фред рассмеялся. Зубы белые, крепкие. Клыки длинные. Между резцами едва заметный просвет. Макс дернул рукой так, что «замок» на куртке поехал не туда и «зажевал» ткань толстовки.       — Как вы тут оказались? — все еще улыбаясь, спросил Фред, лениво наблюдая за его мучениями.       — Батя привез, — пропыхтел Макс, кое-как одолев «молнию». — Когда мелкий был. У вас… Это…       — М? — сонный, уставший, с кругами под глазами.       — Жилетка классная у вас, — бухнул Макс, вспомнив об амплуа соблазнителя. — Мягкая такая. Где брали?       — Ой, я уже и не помню, — Фред принялся с серьезной миной разглядывать синюю ткань. — Может… Или нет, скорее всего… Ох, мистер Воронков, я…       — Красивая, — произнес Макс. И, набравшись храбрости, брякнул: — Как вы прям.       Добрякался — Фред, жутко покраснев, так больше глаза и не поднял. Даже дверь не подошел закрывать. Ну, хотя бы поставили все точки над «ё».       На следующее собрание была назначена четкая цель. Назначена и достигнута. Фредди дважды попытался вытянуть ладонь из-под ладони Макса. Дважды неудачно.

***

      Эверстоун — маленький английский городишка, расположившийся на двух холмиках недалеко от безымянного озерца и реденькой дубовой рощицы. Не так далеко, чтобы считаться захолустьем, но не достаточно близко, чтобы хоть кому-то было до него дело. Никаких достопримечательностей, никаких особенностей. Городок как городок. Несколько магазинчиков, парочка садиков, крохотная мэрия (администрация), стандартная школа, плоские дороги и скучные жители. «Духота», — сказала мачеха, оглядывая местность с высоты холма, на котором располагался их дом. Хорошее слово. Удачное, точное. Духота.       Духота преследовала на улицах, пробиралась в дом и заползала через уши в черепную коробку. За полгода проживания в этой дыре Макса не покидало стойкое ощущение, что он — по макушку заросший мхом трухлявый пень — постарел веков на десять. Благо, был стабильный выход в интернет, но ближе к лету он все равно дал себе зарок свалить. Хотя бы на месяц. Хотя бы на неделю. Хотя бы на час-другой.       Провинция душила. Провинция раздражала.       Возможно, им просто не повезло. А, может быть, в солнечных, полных жизнеутверждающих мотивов фильмах краски сгущают гораздо сильнее, чем можно даже вообразить. Макс за свою тридцативосьмилетнюю жизнь побывал в трех разных города в трех разных странах — и там плюс-минус все было одинаково. Сплетни, пересуды, склоки. Усталый, не шибко образованный люд, вел отсчет своего существования мелкими, быстро сменяющимися волнениями. Одни и те же стереотипы, одни и те же раздражения, одни и те же страхи — разнится только оболочка. У различных народов, конечно, и геморрой тоже различен, но кое-что остается вне географии, этноса и культуры.       «Все мы люди. Бесхвостые облезлые обезьяны».       Его семья в местную стаю так и не влилась. Еще бы. Русские, бизнесмены, при деньгах. Почти евреи, но только шумные, взбалмошные. Им не доверяли. Лиза не могла дождаться, когда наконец отсюда свалит — Антоха приглашал ее в Нью-Йорк уже пару месяцев кряду. Батя собирался в отпуск с мачехой. На Урал или Аляску. «Хочу кости проморозить», — ухмылялся он. Еще одна причина, почему Макс оставался привязан к этому месту, как ослик к травинке. Сорваться, конечно, можешь, но…       — Я уеду на две недели, — заявил он на одном из совместных ужинов. Заехал к своим погреться. Собственная съемная халупа простаивала на другом конце городка. Его бесило, что он из-за ошибки тупорылого батиного экономиста до сих пор не может ее выкупить. — Можно?       — Можно, — кивнул батя, бухнув томатного сока в граненый стакан. — Куда?       — Куда подальше, — проворчал Макс, и батя расхохотался.       — Давно пора, — кисло заявила мачеха, разрезая крохотный кусочек бекона тоненьким столовым ножичком. — Проветрись, ты тут весь позеленел.       — Я тоже хочу! — заявила Лизка.       — Обойдешься, — рубанул Макс. — У тебя клуб.       Лизка ткнула его тапком в лодыжку. Больно, блин. После ужина Макс сцапал ее в охапку, завалил на диван и щекотал до тех пор, пока она не начала икать от смеха. Батя пускал кольца дыма в кресле, с ухмылкой поглядывая то на них, то на потных бойцов ММА в телике. Мачеха в другом кресле читала Флобера, изящно закинув одну полную ногу на другую. Иногда она меняла их местами, и тогда взгляд бати намертво прилипал к ее округлым коленкам. Макс не остался на ночь и посоветовал Лизке засыпать в наушниках. Стены в их сраном коттеджике хлипкие.       На следующий день было назначено заседание клуба. Ладошки потели заранее. Максу пришлось тщательно их вытереть (и даже пудрой посыпать), чтобы не ставить себя в неловкое положение.       Однако вляпался прямо с порога. Фред сразу положил руку на свое колено, не нужно было даже ловить момент (Макс был не совсем уж дятлом, чтобы тискать чужую ладонь на столе, у всех на виду). Один из секретарей видел, что их руки переплетены. Только один. Самый глазастый, умный и скромный. Это обнадеживало. «Он любит сладкое и острое», — шепнул этот парень однажды, когда Фред вышел «подышать» (Боуз? Моуз?). Фред всегда в самом конце шел «дышать», даже рука на руке не останавливала. Все тот же секретарь (Барри? Ларри?) провожал его беспокойным взглядом и быстренько оглядывал толпу — не возмутился ли кто?       Никто никогда не возмущался.       — Им на него плевать, да? — зло хмыкнул Макс.       — Это взаимно, — криво улыбнулся секретарь.       — У него есть друзья? — спросил Макс.       — Один, — ответил секретарь. И протянул ему руку. — Гарри Хоулс.       Макс фыркнул и пожал тоненькую ручку. Оказалось, бывший однокашник. Такой же бобыль, такой же раб в бухгалтерии, тоже повернутый на науке. Любитель шахмат и безалкогольного пива. Весь прямой, длинный, сухопаренький, он смахивал на суриката. Серебристого суриката — весь седенький, как лунь. На собраниях по просьбе друга. Одного из трех.       — Питер Клаус неплох, держит лавку с товарами для сада на Холлен-стрит, — негромко говорил Гарри под аккомпанемент громогласного трехстопного ямба. — Но они как-то с Фредом поссорились — что-то там про озоновый слой. Не помирились. Миссис Стенли на Прайват-драйв очень мила, но Фреду она напоминает покойную матушку. Ему тяжело с ней разговаривать. — Серо- голубые глазки вдруг пригвоздили Макса к спинке стула. — Может, хоть вы ему понравитесь. Это было бы очень кстати.       — Кстати? — нахмурился Макс.       — Я больше не смогу его подбадривать, — устало проговорил Гарри, вертя в руках ярко-синий карандаш. Им он делал помарки в каких-то документах. — Я скоро уезжаю. Надолго. И ему станет совсем…       Мистер Хоулс обхватил шею поверх горловины свитера. Чуть сжал. Поморщился. «Весьма красноречиво». Максу не хватило духу сказать, что он тоже скоро… того, этого. «Дерьмово дело».       В проходной он увяз в толпе — в этот раз был аншлаг — так что все получилось наоборот: Лизка ждала его перед чугунными воротами, а не он — Лизку. Стояла там вся: розовенькая, хорошенькая, довольненькая. Слушала, сверкая глазенками, Фреда, который прочувственно о чем-то вещал с тихой улыбкой. Они держали лизкин блокнот. Не поймешь, то ли он отдавать не хочет, то ли она — забирать.       Тепленькие щечки согрели Максу губы.       — Я ж говорил, понравится, — без обиняков ухмыльнулся он. — Когда запись? Если что, она петь умеет.       — Максим! — пропищала Лизка, густо покраснев.       — Правда? О, чудесно, просто чудесно! — Фред так и расцвел. — Я обязательно ему передам. Он будет в восторге, Елизавета.       — Елизавета, — Макс фыркнул. — Много чести для клопа. Зовите Лиза.       — От клопа слышу! — взвивалась сестренка.       — До чего очаровательны, — прошептал Фред.       Хэй, да мистер сам весь розовый, как поросеночек. То ли Макс сегодня вел себя уверенней прежнего, то ли уровень уныния достиг критической точки, но глаза у Фредди были блестящие, чуть влажные. «Так вот, оказывается, как это, когда тянутся всем существом».       Жаль, Гарри появился очень не вовремя.       — Мистер Моррон, — он аккуратно подергал старого друга за рукав. — Можно вас на пару слов?       А хотя нет. Вполне вовремя — Макс как раз настроился брать его всего, тепленького. Фред выслушал друга с каменным лицом. Только губы под конец дрогнули.       — Я могу пешком дойти, — шепнула Лизка со скользкой ухмылочкой. — Чтоб тебе не накладно было.       — Брось, между нашими домами пара улиц, — фыркнул Макс, пригладив ей волосы. Светло-русые, как у мачехи. Она вся светленькая. Они с ней, брат с сестрой, как инь с янь. — Скажу, надо контракт обсудить. Нельзя же этому «композитору» на слово верить.       — Макс, — краска со щек чуть сползла. Лизка прикусила губу. — Я боюсь. А если…       — Если бы да кабы, — Макс щелкнул ее по носику. — Дерзай, малявка. Не срастется, пойдешь учиться. Ты там как, решила куда? На журналиста? Редактора? Или все-таки на какую-нибудь нормальную работу?       — Подумаю, — ответила Лизка и обняла его. Прижалась близко-близко. Шепнула через секунду: — Ой-ей. Глянь, щеточка совсем сникла.       Это верно. Как Гарри не изгалялся, как брови не ломал, как за руки не хватал, все одно. Фред кивал, слушал и неумолимо сникал. Лицо у него было такое, словно он родного брата на войну отправлял.       Как тут не подсуетиться?..

***

      Горло надирало от взгляда, который Макс украдкой ловил в зеркале заднего вида.       — Вы сами-то водите? — спросил он хрипло после того, как Лизка выпорхнула из машины. Оставался один поворот. — Красивая рубашка. Вам идет синий.       — Права есть, но я уже давно как-то… — Фред передернул плечами.       Комплимент проигнорировал. Остальной путь провели в молчании. «Успею аль нет?» — азартно подумал Макс, сворачивая к знакомому домику. Успел — у Фреда ремень портфеля зацепился за рукоятку щетки для лобового стекла. «Славься бог Щеток и Всех присных Его». Макс открыл дверцу с видом заправского ловеласа. Или неумехи-лакея. Что кому ближе.       В этот раз чай варил Фред.       — А печенье? — нарочито капризно протянул Макс.       — Я худею, — нарочито спокойно сообщил Фред.       «А чего это он голову почти не опускает? Неужели… Ох, еба-а-а… Серьезно? Из-за подбородка?» Чай был травяной. Без сахара. Обидно… Как хорошо, что герой-любовник предусмотрел все до мелочей.       — А я — нет, — весело заявил Макс, доставая из своей борсетки-переростка тугой кулек. — Гляньте, какая красота. Просто вкуснятина. Попробуйте!       — Ох, да я… — Фредди принялся судорожно поправлять манжеты у рубашки. — Да мне же… Ох, ну зачем?.. Ешьте сами.       — Это в смысле «ешьте»? В одно рыло? — Макс сморщил нос, разодрав полиэтилен. — Это же позор! Хозяин меня чаем поит, а я все себе за щеки прячу. Давайте! Хотя бы парочку.       — Ну, только если парочку…       Они съели по дюжине. Каждый. Шоколадные, с пряностями. Фреду понравились, было видно. «Пора переходить в наступление». Поэтапно: сначала подсесть, потом склониться, после прикоснуться, а там уже… Фредди поцеловал его в щеку. Вот так просто взял и поцеловал.       Улыбнулся слегка лукаво. Приятно застать соблазнителя врасплох.       — Фред, — выпалил Макс прерывающимся голосом. Стыдно было до слез. — Я уезжаю. Через неделю.       Фред выдал что-то среднее между смехом и хныканьем, мученически скривился.       — Вы все издеваетесь, что ли?       — Поехали со мной, — взмолился Макс, схватив его за руку.       — Не могу, — прошептал Фред, хватаясь в ответ.       — Почему?       — Работа. Долги.       — Долги?       — За дом. Он у меня в ипотеку.       — Сколько? Какой долг?       — С ума сошел! Даже не думай! Нельзя!       — Пойдем наверх, — Макс поцеловал его. Легко, чуть мазнув по губам. — Я докажу, что можно.       Главное правило семьи Воронковых — никаких кредитов. Тяжелая задачка, но у них получается разрешать ее вполне безболезненно (седина на висках бати не в счет). Еще один веский повод для непопулярности среди соседей — почти все они жили либо в аренду, либо в кредит. Фред упирался до самой спальни.       Даже в кровать лег, перечисляя все возможные «за» и «против».       — У моего бати есть что-то вроде фетиша, — признался Макс, когда Фред подустал талдычить. — Он любит мать в носках. Только в носках.       — Капроновых? — тяжело сглатывая, улыбнулся Фредди.       — Шерстяных, — ухмыльнулся Макс, щекоча ему бока. — У меня, походу, тоже есть чего-то такое.       — Мне оставить носки? — рассмеялся Фредди, шутливо хлопая его по рукам.       — Не, — хрипловато прошептал Макс. Поцеловал в центр груди. — Рубашку.       Поплывшие мягкие бока, округлый аппетитный животик, бледно-розовые соски, темные колючие волоски на груди. Фредди, видимо, от природы не склонен к полноте. Жирок у него возрастной. Макс прикусил ему шею, зарылся в нее носом. Нежная, рыхлая, пахнет чем-то горьковатым (духи, одеколон?..). Воротник рубашки потемнел от пота. Под губами пульс, кадык ходит вверх-вниз под складками кожи.       Фредди гладил ногой его ногу.       — Ох, господи, — шептал, пока Макс спускался по ней поцелуями к паху. — Ох, боже мой.       У бати заскок на носках и кунилингусе. У сына — на рубашках и римминге. По сути одно и то же. Разнится только оболочка. Горячечное «Максим» шло речитативом вместе с пульсом, нежностью, жаром. Чем вам не живая поэзия?.. «Интересно, Фредди брезгливый?» — пьяно подумал Макс, скользнув поглубже, напрягая язык.       Категорически нет. Едва Макс приподнял голову, его моментально притянули наверх.       — Я первый раз, — выпалил Фред, тяжело дыша. — Не в смысле вообще. В смысле… с проникновением. Я боялся всегда. И не с кем было… Не подставляться же первому попавшемуся!       Конечно, нет. Как и засовывать, как и вылизывать, как и целовать. Надо любить свое тело, свой разум. Себя. Только тогда тебя полюбят. Удивительно, но факт. «Ох, вот бы не натворить делов…»       Натворил. Фредди пронзал взглядом темнеющее небо в окне. На его глазах сверкали слезы.       — Ненавижу, — шипел он, пока Макс неспешно, плавно, с наслаждением двигался внутри него. — Ненавижу, ненавижу.       «Это не про меня. Не должно быть про меня!» Конечно, нет: ноги стискивали, точно стальные тросы (даже возрастной жирок не смягчал), слоистые ногти расчесывали потную спину, рыжие волосы поблескивали золотом пополам с серебром. Усы щекотали губы, нос, подбородок.       Первый подбородок твердый, со сморщенной кожей. Второй — мягкий, целуй его и целуй. Горло почему-то сдавливало, как от удушья.       — Как душно, — прохрипел Фредди, задыхаясь. Толчки стали чаще, резче, сильнее. — Ненавижу духоту. Ненавижу.       Было сыро и зябко, не смотри что конец весны. Мутное предсумеречное марево делало мир вокруг зыбко-сизым. Влажная рыжая челка липла к светлому лбу. На кончике острого носа повисла крохотная капелька пота. Узкие губы под щетинистыми усами хватали воздух рваными вдохами. Макс чувствовал округлость его живота, влажную твердость его члена, его соски, остро трущиеся о грудь, видел кромки его зубов, матово поблескивающие в тусклом свете. Фредерик. Фред. Фредди… Что-то скользнуло по щеке.       — Увезу тебя, — выпалил Макс, дрожа. — Увезу из этой дыры.       — Меня из нее — да, — шепнул Фред ровно. — Ее из меня — нет.       Пришли молча с разницей в тридцать секунд. Макс считал. На теплом мягком теле было приятно лежать. А даже если бы было неприятно, то все равно бы пришлось — Фред вцепился в него с какой-то нечеловеческой силой. У корней волос ныло, так стиснули длинные пальцы.       — Не уезжай, — просипел Фредди, покрывая макушку порывистыми поцелуями. Так птичка долдонит в окошко. — Не уезжай, останься. Не уезжай.       — Я сойду тут с ума, — прорычал наконец Макс. — Ненавижу это место.       — Я тоже, — сказал Фред.       И ничего больше. «Я сойду тут с ума». Остервенелая злость раздирала шквальной бурей. Макс рывком скатился с теплого Фреда в холод простыней. Бедро все еще прижималось к бедру, плечо касалось плеча. Это возбуждало, умиляло и бесило.       Широкая ладонь легла на грудь. Усы пощекотали шею.       — Я пытался, — зашептал Фредди, как молитву, как исповедь. — Я пытался, бог знает. Уезжал, сбегал, прятался. Но всегда возвращался. Этот долг… Предлог. Я слишком долго просидел в болоте. Миазмы во мне. Внутри. Глубоко. Все изменилось когда… ты стоял у дерева, — он тяжело сглотнул. — Боги, да никто здесь не встал бы у дерева! Только разве что чтобы… кхм… справить самые низменные потребности.       — Низменные потребности, — фыркнув, повторил Макс.       — Тебе же просто захотелось, правда? — шепот лился летним дождем, рассыпался зернами на сырую землю. — Просто потому что — почему бы и нет? Что такого, встать около дерева?.. Знать Гоббса?.. Уметь отличать индукцию от дедукции?.. Уважать скептицизм?.. Жить не по заветам отцов и дедов?.. Откуда ты приехал?       Из Гленвью, округ Кук. А в него — из Балигрода, Подкорпатское воеводство. «Это остановки. Всего лишь перевалочные пункты».       — Из Санкт-Петербурга, — прошептал Макс, и в горле стало нестерпимо тесно. — Мне было пять. До сих пор скучаю.       — Святой Петр, — выдохнул Фредди с благоговением. — Я из Кардиффа. Мне было семнадцать… Как я хочу туда. Хочу, слышишь?              — Поехали, — безжизненно предложил Макс.       — Нельзя, — Фредди зарылся лицом ему в шею. Целовал, целовал ее всю. — Ты бы вернулся в Санкт-Петербург?       Нет. Некуда. Не за чем. Не к кому. Все, что было дорого, издохло. В спальне сыро. В душе — душно. Макс потер грудь, невольно натолкнувшись на пальцы Фреда. «Потерянный Рай. Тиски тупой обыденности превращают простой город в сферичную Александрию».       Как много сравнений. Как много мыслей.       — У меня есть книги оттуда, — признался Макс, словно поведал великий секрет. — Дюма, Достоевский, Пушкин, Гоголь, Чехов… Черт, коробки так и стоят. Надо их это…       — Чехов чудесен, — шепнул Фредди. Шифер крыши поехал — живот резануло жаром. — Достоевский чрезмерно религиозен, на мой вкус. Гоголя не понимаю. Объяснишь?       — Да, — прохрипел Макс, закидывая его ногу себе на пояс. — Конечно, конечно.       — Хочешь, лекции по микробиологии? — все продолжал, продолжал этот стандартизированный клерк с заделом на прекрасного ученого. — У меня целая папка. Ты задавал столько вопросов…       — Все хочу, — снова шея, снова бока, снова животик. Снова пот, тепло, желание. — Все, что дашь, все возьму.       — Не уезжай, — едва слышно, с дрожью, хватая воздух. — Я все отдам, я все покажу. Только не уезжай. Максим, Максим, драгоценный… Ну неужели не понимаешь?! Пока есть хоть кто-то!..       «Хоть кто-то». Друг за столом в клубе, ученый на экране монитора. Любовник-умница у твоих ног. В твоих мыслях. «В спальне сыро». Свежо. По- настоящему свежо. Человек — социальная обезьяна. Ей всегда нужен кто-то еще. Союзник. Единомышленник.       Во второй раз они пришли с криком. С разницей в пару секунд. В один голос.

***

      — Так. Папка, документы, кошелек, карточка, вода, ручки, расческа, косметичка…       — Да все ты собрала. Все.       — Ш! Не сбивай с мысли!       Лизка носилась по всему дому, как ошпаренный ежик, фырча, рыча и дрожа с ног до макушки. Маман даже не попыталась ее успокоить — она уплыла к плите, к мясному рагу с грибами и луком. Батя подремывал на диване, иногда поглядывая на мельтешащую дочь из-под прикрытых век — на работе аврал. Фред сидел в кресле и сосредоточенно вчитывался в «Капитанскую дочку» на русском языке. Максим в другом кресле массировал ему икры и стопы (спасибо, домашним бриджам и хлопковым носкам за простор для маневра) и временами помогал с переводом.       Форточка в кухне была приоткрыта. С улицы тянуло холодком, с кухни — пряностями. Макс посасывал карамельку, которую стянул из хрустальной конфетницы.       — Так. Еще раз, — Лизка уперла руки в бока. — Имя, возраст…       — Мартин Маккензи, двадцать семь, выпускник Королевской Музыкальной Академии, — пробурчал батя, прикрыв лицо рукой. — Даже я уже, черт тебя дери, выучил. Выдохни, пичужка. Все схвачено.       Нога в руке Макса едва заметно дернулась. «Все схвачено, — сказал батя, показав остолбеневшему от шока Фреду чек на сумму, равную нескольким взносам по ипотеке. — Вы мой раб, мистер Морран. Не придете ко мне в офис, я приду к вам в кошмарах. Ясно выражаюсь?» Кристально. Все-таки Фредерик — мужчина умный. Мужчина серьезный.       Приятно угождать престарелым родителям.       — Как ваш груз, Алексей Петрович? — спросил Фред, прочистив горло.       — Путем, — ответил батя. — Как твоя статейка, доктор?       — Путем, — улыбнулся Фред. — Я не совсем еще безнадежен.       Несомненно. Икры плотные, крепко сбитые. Так бы их!..       «Как устоять?»       — Макс! — прикрикнул Фред.       — Я тебе щас! — гаркнул батя. — Никаких пидорских нежностей в моем доме! У вас для этого свой есть.       — Снобы, — прогнусавила Лизка, сморщив носик.       Макс нежно погладил едва заметный след от укуса. Запах острого стал еще острее. «Надо помочь с тарелками».       — Половина шестого, — сказала мачеха, когда рагу было подано, утварь — разложена, а семья — рассажена. — Осталось пять минут. Подождем.       — Зачем? — спросил Лизка, вся взвинченная, нервная.       — Марти любит грибы, Фред? — ухмыльнулся Макс, передавая любовнику соусницу с кетчупом.       — Марти любит птицу, — улыбнулся Фред, подсовывая Лизе салфетку. — Вы очень милы, Наталия Егоровна. Думаю, он будет тронут.       — Жаль, он на машине, — хмыкнул батя, отдавая тарелку с рагу матери. Он всегда раскладывал еду. — Ликерчика бы достали.       Через пять минут с небольшим раздался звонок в дверь (очертелый вопль райской птицы). «Я открою», — выпалила Лизка, подорвавшись с места. Макс сидел напротив входа — хорошо все видел.       Открыла она, ага. Да так и застыла.       — Мартин, дорогой, — Фред поднялся с места, когда пауза стала ну слишком двусмысленной, улыбаясь во все свои тридцать два крепких белоснежных зуба. — Не стесняйся. Проходи.       Мартин послушался с небольшой заминкой. Высокий, стройный, с буйной рыже-каштановой шевелюрой и удивительно большими карими глазами. Глазами, которые впитывали красную, как бутон розы, Лизку всей поверхностью радужной оболочки, хрусталика и зрительного нерва.       Едва сняв ботинки, он выдал:       — Ваш слог — откровение горного ветра.       — Вот еще! — огрызнулась Лизка, вспыхнув пуще прежнего. — Идемте. Родители хотят вас накормить.       — Елизавета, — Макс поцокал языком, — куда делась ваша учтивость?       «Елизавета», — едва слышно повторил паренек, послушным барашком следуя за юной поэтессой. Великий композитор. Настоящий талант. Ну-ну.       Макс с батей переглянулись.       — Контракт с вами, мистер Маккензи? — спросил батя за второй порцией рагу. — Документы, копии, договор?       — Мой агент со всем разберется, — надо сказать, за время ужина парень подсобрался. Его щеки пылали, глаза горели. Но взгляд был острым, проницательным. — Не волнуйтесь, мистер Воронков. Мисс Воронкова вне всяких сомнений…       — Твоя работа? — шепнул Макс на валлийском.       Фред тонко улыбнулся. Рубашка в розово-синюю линию, шерстяная жилетка в красно-синие ромбы, светло-коричневые бриджи в клетку. Отполированные очки, небрежно приглаженная челка, улыбка под аккуратно подстриженными усами. Так и хочется ущипнуть за второй подбородок. «Не надо. Не нервируй отца».       Они спровадили молодых где-то через час. На небе отгорал закат поздней весны. Ветер пах свежестью и чистотой. И все-таки…       — Парит, — заметил Фред. — К дождю.       — Пускай, — сказал Макс, зарываясь носом в рыжий затылок. — Что угодно. Хоть ураган с градом. Лишь бы не духота.