Желание помочь

      В кабинете Кости царил полумрак, освещаемый лишь тусклым светом настольной лампы и пульсирующим синим свечением монитора. Он сидел за рабочим столом, погружённый в мир чертежей и расчётов. Каждый штрих на экране был отточен, каждая линия — выверена. Строгая логика, которой он привык следовать, диктовала ему каждое движение, каждый шаг. Его пальцы, казалось, жили своей жизнью, создавая идеальные конструкции.       Внезапно тишину кабинета нарушил тихий, но настойчивый звук. Вибрация смартфона, лежащего на столе, как мелкая дрожь, пробежала по поверхности. Уведомление. Костя, не отрываясь от монитора, лишь краем взгляда скользнул по экрану. Название чата — "Уральские сказки". Он не особо любил эти групповые чаты, где часто царил шум и бессмысленная болтовня, предпочитая более личное общение.       Его пальцы замерли на клавиатуре. Он нажал на иконку мессенджера. Юрочка: рбят мне хц5во помлгите пржплуйста       Костя замер. Сконцентрированность, которая ещё секунду назад казалась несокрушимой, испарилась в мгновение ока. "Хуёво"? Юра? Это слово, исходящее от Юры, было подобно звуку ломающегося металла. Этот Юра, который обычно держался как скала, у которого, несмотря на все его проблемы — депрессию, туберкулёз, склонность к саморазрушению — всегда была эта нерушимая внутренняя сила, казалось, не имеющая аналогов. Но "хуёво" от Юры звучало как приговор, как последний, отчаянный крик.       Он быстро прокрутил переписку. Стикеры, дежурные пожелания. В груди зародилось острое, неприятное чувство — смесь раздражения и страха. Как они могли так легкомысленно отреагировать? Как они могли не понять, что это не просто "плохое самочувствие", а что-то гораздо более серьёзное? Никто не откликнулся по-настоящему. Никто.       Он увидел второе сообщение, личное, и в этот момент вся его привычная логика, вся его сдержанность, вся его внутренняя броня — всё рухнуло.

Юрочка

Клстя. Поиоги. Пжалкйста.       Это "пожалуйста" было не просто словом. Это был удар. Костя чувствовал, как оно проникает сквозь все его защиты. В нём была та уязвимость, тот крик о помощи, который Юра никогда, никогда не показывал. Костя не думал о расстоянии, которое разделяло их. Не думал о времени, которое он мог бы потратить на работу, на свои чертежи, которые так требовали его внимания. Всё, что он чувствовал, это омега в беде, зовущий своего альфу. В голове мелькнул образ Юры, его привычный, слабый, болезненный запах, смешанный с той неизменной ноткой чего-то ещё — то ли тревоги, то ли какой-то внутренней усталости, которая всегда его преследовала. Сейчас, в этом коротком сообщении, этот ментальный образ, эта ассоциация, была сильнее любой логики, любого рационального объяснения. Она была как предчувствие, как эхо его боли, которое донеслось сквозь километры.       Костя резко встал. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о стену. Он не стал аккуратно складывать бумаги; он смахнул их со стола, не глядя, в одну кучу. Чертежи, проекты, месяцы работы — всё это стало неважным. Принципы подождут. Всё подождёт. Его любовь к этому упрямому, страдающему человеку, любовь, которую он так долго скрывал, требовала действия.       Он схватил ключи от машины, не глядя, сунул телефон в карман. Его движения были быстрыми, резкими, полными нетерпения, граничащего с паникой. Он распахнул дверь кабинета. В коридоре было тихо, но Косте казалось, что каждый шорох, каждый скрип половицы замедляет его, мучительно тянет время.       — Чёрт, Челябинск! — прорычал он себе под нос, уже спускаясь по лестнице в два шага, почти перепрыгивая через ступеньки. Он знал, что Юра, вероятно, страдает ужасно. Он чувствовал это где-то глубоко внутри. Он знал, что это займёт время, долгие часы пути. И каждая минута ожидания казалась физически болезненной, выматывающей. Он должен был быть там, сейчас. Должен был заглушить его боль своим присутствием, своим запахом, своим — своим — присутствием, которое, он надеялся, сможет успокоить.       Он выскочил на улицу. Резкий, ледяной порыв ветра ударил в лицо, заставив инстинктивно прищуриться, но Костя едва заметил это. Он уже мчался к машине, его сердце стучало в бешеном ритме, который он не слышал с тех пор, как впервые понял, что его чувства к Юре вышли за рамки дружбы. Это был ритм тревоги, спешки и неумолимой решимости.

***

      Три часа. Три ёбаных часа, наполненных нервным ожиданием, гулом двигателя и несмолкаемым внутренним диалогом. Костя проехал расстояние, как во сне, как в тумане. Каждый километр приближал его к Юре, но в то же время, казалось, усиливал тревогу. Он прокручивал в голове возможные сценарии, пытаясь представить, что могло случиться. И чем ближе он подъезжал, тем более реальной становилась картина его омеги, совершенно разбитого, беспомощного.       Наконец, он оказался перед дверью. Дорога позади, но напряжение осталось. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Что, если Юра спит? Что, если ему так плохо, что он не сможет даже открыть? Или, что хуже, что, если он не захочет его видеть? Но эта мысль быстро отлетела. Юра позвал его. Позвал по имени. Это было его личное, отчаянное "пожалуйста".       Костя постучал. Не слишком сильно, чтобы не напугать, но достаточно уверенно, чтобы быть услышанным.       — Юра? Это я. Костя. Открой.       Его голос прозвучал приглушенно через дверь, но в нём была та твёрдость, которая всегда успокаивала, и та тревога, которая была вызвана исключительно состоянием Юры. Он ждал. Секунды казались вечностью. Он слушал. Пытался уловить хоть какой-то звук изнутри.       И тогда он услышал. Тихий, прерывистый стон. И слабый, едва различимый звук — как будто что-то тёрлось о пол. Затем, после долгих, мучительных секунд, послышался скрип. Дверь медленно, мучительно медленно приоткрывалась.       Костя приготовился. Он видел, как через узкую щель показалась часть коридора. И вот, словно из-под земли, показался силуэт. Сгорбленный, шатающийся. Юра. Его Юра.       Он был намного хуже, чем Костя мог себе представить. Худой, бледный, с синяками под глазами, которые казались ещё темнее на фоне его больной кожи. Его одежда выглядела помятой, возможно, даже влажной. Он еле держался на ногах, опираясь на дверной косяк, словно тот был единственной опорой в этом мире.       Костя шагнул вперёд, внутренний альфа взвыл, реагируя на беспомощность и боль своего омеги. Перед ним стоял не просто друг, а кто-то, кому он посвятил столько невысказанных чувств, кто-то, чьё благополучие стало для него жизненно важным. Юра, едва держась на ногах, попытался сделать шаг навстречу, но силы оставили его. Его руки, которые до этого инстинктивно искали опору, теперь тянулись к Косте, как к единственному спасению.       — Костя... — выдохнул Юра, и в этом хриплом звуке прозвучало всё: боль, отчаяние, и, к удивлению Кости, явное облегчение. Как только руки Кости обвили его, тело Юры, словно обессилевшее, но обретшее цель, прижалось к нему. Он тихо поскуливал, едва слышно, эти звуки были больше похожи на стоны, вырывающиеся из глубины души, чем на осознанные звуки. Каждый такой стон был маленькой волной боли, прокатывающейся по его телу, и Костя чувствовал каждую из них.       — Ты как? — спросил Екатеринбург, его голос был низким, успокаивающим, но в нём чувствовалась стальная решимость. Он крепко, но бережно прижал Юру к себе. Альфа чувствовал, как дрожит тело омеги, как его прерывистое, поверхностное дыхание касается его груди. Но это было не просто физическое ощущение. Для Кости это было мучительно. Ему было плохо от того, что Челябинску плохо. Его собственное тело реагировало на страдания омеги, словно они были его собственными. Его инстинкты требовали защитить, успокоить, забрать эту боль себе. Он чувствовал, как его собственный запах, обычно спокойный и уверенный, стал чуть более резким, попыткой заглушить чужую боль своим присутствием.       Он ощущал, как Юра прижимается к нему ещё сильнее, ища опоры, ища спасения. Тело омеги было горячим, но не обжигающим, а скорее как тлеющий уголёк, который ещё мог разгореться. Костя осторожно поглаживал его по спине, пытаясь передать через прикосновение всю свою заботу, всю свою решимость. Он чувствовал, как Юра, в этом состоянии полной уязвимости, полностью доверился ему. И это доверие давило на него, но и мотивировало ещё сильнее.       — Тише, Юра. Всё будет хорошо, — шептал Костя, прижимая его ещё ближе. Он чувствовал, как Юра, словно маленькое, испуганное существо, ищет у него утешения. И он, несмотря на всю свою внешнюю суровость, был готов дать ему это утешение. Он чувствовал, как бьётся сердце Юры — учащённо, неровно, но теперь, возможно, чуть более ритмично, благодаря его близости.       Он видел, как бледность Юры сменяется лёгким румянцем, вызванным жаром, но в то же время, казалось, что отблеск надежды, который мелькнул в глазах омеги, начал угасать, уступая место новой волне слабости. Костя понял, что нужно действовать. Нельзя просто стоять здесь.       Костя бережно, но уверенно подхватил Юру на руки. Омега был лёгким, почти невесомым, и горячим, как будто его тело пылало изнутри. Юра, весь в этих тихих, отчаянных поскуливаниях, продолжал прижиматься к нему, словно искал защиту и утешение от этого неизбежного, физического кошмара. Его прерывистое дыхание касалось шеи Кости, вызывая волну нежности и боли одновременно.       — Тише, Юра. Всё будет хорошо, — снова прошептал Костя, его голос был глубоким и успокаивающим. Он нёс Юру в комнату, его внутренний альфа требовали уложить его в максимально безопасное и комфортное место. Диван, покрытый мягким пледом, казался идеальным.       С осторожностью, чтобы не потревожить его ещё больше, Костя аккуратно уложил Юру на диван. Омега, словно не желая терять контакт, тут же попытался прижаться к нему, его слабая рука лежала где-то на краю пледа, сжимая его и словно ища опоры. Костя присел рядом, его колени коснулись края дивана.       — Сейчас я дам тебе лекарств, чтобы тебе стало лучше, — сказал Костя, его взгляд был полон заботы. Он встал и быстро прошёл на кухню. Юра, оставшись один на мгновение, почувствовал, как его пронзила новая волна боли. Живот снова скрутило, и тихий, жалобный стон вырвался из его груди. Но тут же послышались шаги Кости, и омега почувствовал, как его обнимают снова, но уже более бережно, чем раньше.       Костя вернулся с прохладной водой и несколькими таблетками. Он помог Татищеву сесть, поддерживая его за плечи. Омега, без всяких возражений, принял лекарства, его пальцы слегка дрожали, когда он брал стакан. Уралов подождал, пока Юра проглотит таблетки, а затем помог ему снова устроиться.       — Теперь надо остудить тебя, хоть немного, — мягко прошептал Костя ему на ухо, и его голос был полон решимости. Он принёс полотенце, смоченное в прохладной воде. Аккуратно, с нежностью, которую он редко позволял себе проявлять, он провёл им по горячему лбу Юры, затем по шее, по рукам. Снял футболку, провёл мокрой тканью по груди и животу, ласково проходясь следом пальцами. Юра закрыл глаза, ощущая это приятное, освежающее прикосновение. Каждый штрих полотенца казался целительным.       Костя смотрел на него, и его сердце сжималось от нежности. Юра выглядел таким хрупким, таким беззащитным. Он осторожно провёл пальцами по его щеке, потом, набравшись смелости, наклонился и поцеловал его в щёку. Это было нежное, лёгкое прикосновение, полное заботы. Затем, с той же нежностью, он прикоснулся губами ко лбу Юры, словно пытаясь снять жар.       — Ты поспи немного, Юрочка — прошептал Костя.       Он сидел рядом, наблюдая, как Юра медленно закрывает глаза. Когда омега, казалось, начал засыпать, Костя наклонился ещё раз. Его пальцы осторожно коснулись носа Юры, затем он мягко поцеловал его. Это было такое милое, невинное прикосновение, полное той самой, искренней, ничем не омрачённой любви к этому милому, нежному омеге.       А потом, набравшись смелости, он наклонился ещё ниже, чувствуя, как бьётся сердце Юры. Его губы коснулись губ омеги. Это был лёгкий, нежный поцелуй, полный заботы и обещания. Обещания быть рядом, заботиться, защищать. Поцелуй, который говорил больше, чем любые слова.       Костя не смог остановиться. Его охватила волна нежности, смешанная с тревогой за своё хрупкое, болеющее существо. Он наклонился ещё раз, к шее Юры, туда, где билось пульсирующее тепло. Он осторожно прижался губами к нежной коже, вдыхая его запах, смешанный с болью и лекарствами. Это было нечто более глубокое, более инстинктивное, чем просто поцелуй. Это было желание защитить, отметить, сказать: "Ты мой, и я тебя никому не отдам".       Он чувствовал, как Юра тихонько поскуливает, выдыхает со стоном, но уже не от боли, а скорее от ощущения близости, от этой глубокой, нежной заботы. Костя крепко обнял его, укладывая его на себя. Он начал гладить его по голове, его пальцы нежно перебирали мягкие волосы Юры, словно успокаивая. Затем его рука скользнула ниже, к спине, и он начал мягко, успокаивающе поглаживать его, ощущая каждый изгиб тела, каждую дрожь.       Он склонился ещё ниже, к уху Юры, и осторожно, почти невесомо, поцеловал его за ухом. Это было так интимно, так нежно, что казалось, будто он прикасается к самой душе омеги. Он чувствовал, как Юра расслабляется под его ласками, его тело становится чуть более мягким, его дыхание — глубже.       — Спи, мой хороший, — прошептал Костя, его голос был полон тёплой, нежной заботы. Он продолжал гладить его по голове, по спине, ощущая, как биение сердца Юры замедляется, становится более ровным. Он прижался ещё плотнее, обнимая его так, чтобы Юра чувствовал тепло его тела, биение его сердца, чтобы он знал — он в безопасности.       Но на этом не всё. Костя чувствовал, как сильно Юру беспокоит его состояние. Он наклонился снова, его губы коснулись макушки Юры, словно принося успокоение. Он почувствовал, как напряжение в плечах омеги немного ослабевает. Его пальцы продолжали нежно гладить его спину, а потом он медленно, с наслаждением, провёл ладонью по плечу Юры, задержавшись на нём на мгновение.       Затем, будто чувствуя, что Юра готов полностью отдаться этому моменту заботы, Костя снова наклонился к его лицу. Он нежно коснулся губами уголка его глаза, словно стирая невидимые слезы. Потом снова губами прикоснулся к щеке, а затем, уже более смело, но всё ещё мягко, провёл губами по его нижней губе. Это был не страстный поцелуй, а скорее ласка, выражение его безмерной нежности и желания уберечь. Он задержался на мгновение, чувствуя тепло и влажность губ Юры, а затем отстранился, чтобы дать ему дышать.       Костя позволил себе больше. Он наклонился ещё раз, его взгляд скользнул по тонким губам Юры, потом к его шее, где ещё чувствовался жар. Он чувствовал, как в нём пробуждается нечто более глубокое, более страстное, чем просто забота. Это была любовь, которая прорывалась сквозь его сдержанность.       Костя снова притянул Юру ближе, его рука нежно обняла его за талию, прижимая к себе. Его губы снова коснулись губ омеги, но на этот раз уже не так робко. Он медленно, но уверенно углубил поцелуй. Его язык осторожно скользнул к губам Юры, касаясь их, потом мягко, но настойчиво проникая внутрь. Это было не поглощение, а исследование, нежное, заботливое вторжение. Он хотел, чтобы Юра почувствовал его, почувствовал его любовь, его страсть, его верность. Поцелуй был полон нежности, но в нём чувствовалась и глубокая, искренняя связь, готовность быть рядом, даже в самые тяжёлые моменты. Он целовал Юру, даря ему всё своё тепло, всю свою поддержку, всю свою любовь, выраженную в этом моменте абсолютного доверия.       Юра в ответ тихо простонал и приоткрыл глаза, щурясь, словно от яркого света. Он вымученно заёрзал, обвил руками шею Кости и осторожно лизнул губы, с тихим чмоком отстраняясь.       — Кость... Ты... — тихо выдохнул омега, смотря в глаза напротив. В груди пылало смущение и неясное, спирающее дыхание желание. Желание спаривания, отдаться во власть альфе.       — Всё хорошо, Юр. Ты боишься? — Костя скользнул ладонью по спине, следом под резинку пижамных шорт. Челябинск отвёл взгляд и молча положил голову ему на грудь.       Екатеринбург воспринял это как призыв к действию и нежно, ласкающе провёл между ягодиц, собирая тёплую, вязкую смазку омеги, которая пахла чем-то сладким. Ему нравилось видеть, как Юра морщится в попытках подавить тихие, протяжные стоны, больше похожие на скулёж, как тот ёрзает, устраивается поудобнее, нравилось до судорожной дрожи мягко гладить его по нежной, сморщенной кожице и видеть, насколько сильно это ему нравится.       Костя с тихим урчанием стянул с него шорты и плавно, осторожно уложил на диван, широко раздвинув ноги. Омега смятённо отводил взгляд, стараясь не смотреть в глаза ему, да и в целом не смотреть на альфу, слишком это было смущающе.       "Какой же мой Юрочка милый", — промелькнуло в мыслях Уралова. Он наклонился и ласково провёл губами по челюсти, чмокнул в шею, оставив мокрый след слюны. Татищев слишком красивый, слишком чудесный. Он слегка гнулся, сводил колени, постоянно удерживаемые альфой, чувствуя пальцы внутри, которые растягивали нежные, тугие стенки. Омега скулил, потираясь макушкой о его челюсть.       — А-ай! Блять, К-костя! А... Аккуратнее, — резко воскликнул омега, прикусил губу и свёл колени от неприятного скребка по слизистой изнутри, сжимаясь вокруг пальцев. Костя чуть наклонил голову в бок и посмотрел ему в глаза, поглаживая пальцами щёку и прося взглядом прощения за доставленный дискомфорт.       — Прости, Юрочка, я не специально, — тихо прошептал альфа, осторожно лизнув пульсирующую вену. Припал губами к влажной от пота коже. Дорожкой мокрых поцелуев он прошёлся до скул, виска, слегка прикусил хрящик уха. Юра вцепился пальцами ему в плечо, протяжно, тихо простонав ему в шею.       Третий палец мышцы приняли практически не сопротивляясь. Челябинск поморщился, невнятно пробормотав что-то вроде "Костя, ёб твою мать, подожди немного, неприятно... Куда ты спешишь нахуй..." Екатеринбург тихонько хмыкнул и припал к его губам, потирая кожу головы. Юра зарылся ладонью ему в волосы, притянул ближе, жадно, пошло отвечая на поцелуй, губами обхватывал губы Кости и проходясь языком по зубам.       Екатеринбург осторожно вытянул пальцы из него с пошлым чавканьем смазки минут через пять, осторожно сдвинул колено в сторону. Вид раскрасневшегося, крайне возбуждённого Челябинска, который тихо стенал от каждого, каждого прикосновения к липкой, влажной коже, доставлял моральное удовлетворение. В нос бил лёгкий запах бензина, сигарет и чего-то ещё, выдающее всё желание омеги, всю его душу. Альфа в спешке расстегнул брюки, снял их и стянул кофту через голову. Разденешься тут, когда твой любимый мальчик стонет от удовольствия вполголоса тебе на ухо, да хватается за тебя, не хотя руки разжимая...       От неожиданного растяжения изнутри Юра выгнулся и зажал рот ладонью в попытке заглушить резко вырвавшийся вскрик, широко распахнув глаза. Было не больно, нет. Чувствовался лишь дискомфорт с непривычки.       — П-помедленней, ёбаный ты рот! — зашипел он, слегка шлёпая Костю по плечу тощей ладонью. — Неприятно...       — Сильно неприятно? — альфа встревоженно посмотрел ему в глаза, ласково поглаживая пальцами бока с проступающими рёбрами. Омега, закусив губу, негромко прошипел: "Терпимо" и отвёл взгляд, уперевшись им в захламлённый журнальный столик. Уралов в ответ тихо-тихо усмехнулся, вновь наклоняясь над ним, и резко вцепился клыками в загривок.       — Ты чё блять творишь, придурок?! — взвыл Татищев, громко всхлипывая от второго укуса чуть ниже. — Ты метишь меня что ли, Костя?!       В ответ тот лишь молча ухмыльнулся и толкнулся внутрь. Резко, глубоко, с силой. Юра взвизгнул, вцепился в широкие плечи и сжался вокруг. По телу медленно растекалось тепло, расслабляющее напряжённые мышцы, от горячих, столь ласковых рук на бёдрах.       — Костя, блять! — громко простонал омега от последующих толчков внутрь. — Ах, блять, Костя!       Имя на его устах, вырывающееся со стонами, перываемыми сглатыванием слюны или скулежом от особо глубоких толчков, звучало просто прекрасно. Альфа лишь тихонечко постанывал, утыкаясь в шею губами и покусывая влажную кожу, и посасывая кровь из свежих меток. Металлический привкус на языке лишь добавлял остринки к остальным ощущениям Екатеринбурга, ему нравилось мерно, глубоко толкаться внутрь тесного Челябинска, нравился этот солоноватый вкус пота на коже, сам вид Юры ему нравился.       По телу Татищева прошлась судорога, он прогнулся и громко заскулил, чувствуя, как на живот капает сперма, а внизу всё немеет, и в голове туман начинает плыть. Было так хорошо, словно он оказался на небесах. Никак не прекращающиеся толчки внутрь лишь добавляли мути в глазах. Он видел лишь лицо Кости, его ласковый, горящий ярым, животным желанием взгляд, его мягкую улыбку, чувствовал болящие укусы и жгущие засосы...       Уралов с тихим урчанием впился в мягкие, податливые и такие мокрые, родные губы омеги, ненамного ускоряя темп. Было хорошо, было приятно осознавать, что тот отвечает ему взаимностью и доверяет своё тело, свою безопасность. Челябинск вяло посасывал его язык, полизывал зубы, всё так же вяло обвивая шею руками и притягивая ближе. Екатеринбург с мягкой улыбкой отстранился от искусанных губ и прильнул к плечу, любовно кусая.       Юра заскулил громче, подёргивая ногой, и уткнулся лицом в основание шеи альфы. Он ничего больше не чувствовал, кроме как прикосновений, поцелуев, укусов Кости, не видел ничего, кроме его лица, тела. Резкая смена позы заставла его громко застонать.       Уралов с тихим рычанием ускорился ещё сильнее и положил ладонь на его живот, придерживая таз в комфортной позе. В глазах всё плыло, в паху уже сводило до боли. Екатеринбург толкнулся последний раз, излившись внутрь с протяжным стоном. Он замер на секунду, с улыбкой чмокнул вымученного омегу в висок и отстранился.       — Понравилось? — мягко спросил альфа, выходя из него и вставая на ноги.       — Тупой вопрос, Костя, блять, — пробурчал Юра в ответ, вытягиваясь на диване и утыкаясь лицом в подушку.