Вишнёвые сигареты

Молчание повисло в воздухе, густое и осязаемое. Многие замерли, их лица вытянулись от неожиданности. Имя Намджуна было последним, что большинство ожидало услышать. Чимин так часто крутился рядом с Чонгуком, их постоянные перепалки и неразлучная близость невольно породили слухи о некой тайной связи, или, по крайней мере, о назревающем интересе между ними. Сам Чонгук, до этого скептически осматривавший все вокруг, вдруг ощутил странный укол – не самое приятное чувство с которым он ещё не до конца разобрался. Он и сам невольно замечал взгляды, брошенные на них с Чимином, и думал, что омега, вероятно, укажет на него. Намджун, сидевший чуть поодаль, медленно поднял взгляд на Чимина. В его глазах читалось легкое выжидание, будто он что-то проверял или пытался осознать. А затем, словно под весом этих невысказанных слов, его щеки тоже тронул румянец, и он смущенно опустил взгляд вниз, не в силах выдержать всеобщее внимание. Через пару кругов бутылочки Чонгук молча поднялся. Ему стало невыносимо скучно, а взгляды, скользящие между ним и Чимином, неимоверно раздражали. Особенно после того, как Намджун начал исподлобья наблюдать за ними. Чонгук отошел достаточно далеко, даже не осознавая, куда его завели ноги. Ни единого отблеска костра, ни единого звука, кроме шороха листвы и собственного тяжелого дыхания. "Отлично. Если меня сожрут волки может хоть так вспомнят". Раздражение Намджуном и Чимином кипело в нем, жгучее, почти физическое. Он резко повернулся, с силой ударившись спиной о ближайшее дерево. Древесная кора впилась в ткань джинсовку, что была на нём, но он этого почти не почувствовал. — И чем этот Намджун лучше? — прошипел он в темноту, скорее себе, чем лесу. — Ну и что, что он на золотую медаль идет? А еще спокойнее и терпеливее… и с Чимином они с первого класса учатся. Стоп, — Чонгук замер, широко распахнув глаза в кромешную тьму леса. Это был не просто вопрос, а внезапное осознание. — Откуда я вообще это знаю? Он и сам не мог ответить. Эта информация, эти едкие детали просто всплыли в его голове, как будто он невольно собирал их.. С глухим отчаянием он встал, смотря на ни в чем не виноватое дерево, начиная бить по нему ребрами ладоней. Кровь, казалось, закипела в жилах. Он всегда вымещал злость через силу, через боль, чувствуя, как напрягаются мышцы, как рассеивается туман в голове, оставляя лишь чистое, обжигающее ощущение злости. Лишь спустя добрых полчаса, когда кулаки превратились в сплошную пульсирующую боль, Чонгук начал успокаиваться. Он медленно сполз на землю, уткнувшись лбом в прохладную траву, тяжело дыша. Ладони горели, кровоточили, но сейчас важнее было унять бушующую внутри злость, чем думать о ссадинах. И тогда он вспомнил. Вспомнил всё. Семью, которая была таковой лишь по названию. Отца, которого он практически не видел, вечно пропадающего на работе, возвращающегося только поздно ночью, когда Чонгук уже спал, и уходившего до рассвета. Мать, чье равнодушие к нему граничило с полным пренебрежением, зато брата она боготворила, оберегала, любила. Чонгук любил брата, не мог ненавидеть его за выбор родителей, за их слепую привязанность к одному ребенку. Но он помнил ощущение вечной второстепенности, чувство, что он всегда был "потом", "если останется время", "если не будет важнее дел". Он крепко зажмурил глаза, сжимая и без того израненные ладони в кулаки, чувствуя, как на свежие раны выступает новая кровь. Он помнил всё… каждый мельчайший, обжигающий момент, который выковал в нем эту постоянную готовность к борьбе. FLASHBACK Мальчик с большими, чёрными, почти оленими глазами подбежал к женщине, держа перед собой корявый лист с рисунком. Линии были неровные, краски — заштрихованы через одну, но в его взгляде горело такое трепетное, детское — гордость и надежда. Он протянул бумагу, словно преподносил сокровище. — Мама, смотри! — выпалил он, и голос звенел от восторга. Женщина лениво оторвала лицо от телефона. Её взгляд скользнул по листу с явным недовольством. В нём не было ни удивления, ни тепла, только усталость и раздражение. — Чонгук, не порть бумагу. Ты рисуешь ужасно, — сказала она, не поднимая интонации, и снова вернулась к экрану. Рисунок опустился из рук ребёнка. Ладошки задрожали, пальчики машинально сжали края бумаги — там, между детских каракулей, было написано наивное слово: «семья». Он ждал, что мама улыбнётся, похвалит. Но женщина просто взяла лист, не говоря ни слова, и бросила в мусорное ведро у ног. Весь мир вдруг сжался до размера той белой пачки бумаги. Чонгук застыл, смотря на ворох обрывков. В груди появилось холодное, острое чувство: будто кто-то вытащил у него сердце и положил на ладонь. Он смотрел на мусор, как на чужую, непринадлежащую ему вещь, и не сразу понял, что делает дальше — то ли тихо уйти, то ли вытащить рисунок обратно. Его губы вздрогнули. Глаза наполнились слезами, но он быстро моргнул, сдерживая их. Маленькая надежда умерла прямо там, у мусорной корзины, оставив после себя пустоту и тихую, плотную обиду. После чего он тихо, но быстро достал рисунок, сбегая в свою комнату. FLASHBACK Небольшая комната, тесная и душная, пахла пылью и несбывшимися надеждами. Мама спала с младшим братом, прижимая его к себе. Тот, как всегда, боялся темноты, хотя Чонгук лежал в своей кровати, метре от них. Чонгук смотрел на их слившиеся силуэты в полумраке – маму и брата, закутанных в одно одеяло. Не то чтобы ему было завидно, нет. Наверное, это была не зависть. Скорее, глухая, ноющая обида, от которой сводило в груди. Он отвернулся, плотно прижавшись спиной к ним, а лицом к холодной стене. И тогда он услышал. Тихий, нежный шепот, от которого привычно сжалось сердце: — Спокойной ночи, зайка, — она обратилась к младшему, мягко чмокнув его в макушку. Следом, после короткой паузы, он почувствовал, как мимолетно, будто случайно, ее взгляд скользнул по его спине. Затем лениво брошенное, без тени тепла: — Спокойной ночи, Чонгук. Это был не просто звук. Это была стена. Разница между "зайкой" и "Чонгуком" врезалась в него, как острый осколок, прямо в сердце. Маленький альфа, еще не совсем понимая этой новой, жгучей боли, почувствовал, как по его щекам мгновенно потекли горячие слезы. Он судорожно прижал ладонь к губам, затыкая себе рот, чтобы ни единый всхлип не вырвался наружу. Лишь бы никто не услышал. Лишь бы никто не узнал, как больно бывает от слов, сказанных без любви. FLASHBACK Звонкая пощёчина резанула воздух и опалила мягкую детскую щеку. Чонгук, отшатнувшись от силы удара, безвольно рухнул назад, хватаясь за огненно горящую кожу. Слезы хлынули из глаз — не от стыда, а от жгучей, невыносимой боли, которая мгновенно затопила его. — Я не трогал твой компьютер... — прошептал он, голос сбился, слова были задушены всхлипами и ощущением несправедливости. Женщина, ослепленная собственным гневом, смотрела на него лишь зло, уже замахиваясь для нового удара. Но в тот же момент из дверного проема несмело вышел младший брат. Маленький, испуганный силуэт в полумраке, он стоял, виновато опустив голову, губы дрожали. — Это был я, мама... — прошептал он, голос звенел от страха и раскаяния. — Прости, пожалуйста. Не трогай Чонгука... В одно мгновение весь гнев испарился, схлынул, оставляя после себя ледяную волну осознания. Ее взгляд перескочил с младшего на Чонгука, который лежал на полу, свернувшись калачиком, и держался за распухшую щеку. Только сейчас, в этот самый миг, она увидела не виноватого ребенка, а испуганного малыша, по лицу которого стекали слезы. Она перешла все границы. В голове зазвенело от этой страшной мысли. Ее рука опустилась. Хотела присесть, коснуться его, осмотреть уже начинающий краснеть отпечаток своей ладони, но Чонгук, увидев ее приближение, вздрогнул. Его глаза, расширенные от ужаса, напоминали загнанного олененка в свете фар — дикий, животный страх. Он отполз назад, сжавшись, словно ожидая следующего удара. Она застыла, окаменев. Это её вина. Ее собственный сын боялся её. Большее отчаяние, чем от этой мысли, она, кажется, не испытывала никогда. Слова застряли в горле. Внутри всё сжалось от собственной ничтожности и жестокости. Постояв так несколько долгих, мучительных секунд, она повернулась, схватила лед из морозилки и, не говоря ни слова, положила его на тумбочку рядом с кроватью Чонгука. Холодный, безмолвный жест, который должен был заменить тысячи извинений. Словно подхваченная невидимым потоком, она молча вышла из комнаты, оставляя за собой лишь тяжелое эхо собственного проступка и ребенка, который впервые по-настоящему боялся своей матери. Именно тогда, в тот вечер, в этой душной комнате, что-то изменилось. Поздновато проснулся материнский инстинкт в матери Чонгука. С чем это было связано? Хороший вопрос. Возможно, страх в глазах собственного сына, его отстраненность и осознание того, что она создала пропасть между ними, наконец-то пробились сквозь пелену её равнодушия. Она осознала свою ошибку, глубину нанесенной травмы, и с этого дня пыталась хоть что-нибудь исправить. Но 15-летний Чонгук, уже давно выковавший вокруг себя броню, мало принял эти запоздалые попытки. Любые прикосновения матери, даже самые осторожные, вызывали в нём внутреннее содрогание. Забота — раньше так отчаянно желанная, теперь казалась чужой и неуместной, вызывая лишь отторжение. Он избегал её взгляда, её прикосновений, даже её голоса. Чонгук пошел на подработку, какую только смог найти, лишь бы не приходилось просить у неё денег, лишь бы сохранить хоть эту крохотную частичку независимости от её запоздалого раскаяния. Пропасть уже была слишком глубока, чтобы её можно было просто так засыпать. Сейчас.. Чонгук всё ещё стоял на коленях, сжимая в ладонях траву. Шуршание сзади заставило его замереть. В одну секунду он уже смирился с тем, что волки вот-вот растерзают его. Но вместо них из кустов показалась рыжая макушка. Чимин, с тревогой в глазах, взглянул на него. Он сразу же бросился к Чонгуку, осматривая его окровавленные ладони и траву, на которой виднелись алые капли. Бережно и нежно Чимин погладил его руки, опасаясь задеть порезы от коры дерева. Чонгук в этот момент отчаянно пытался не смотреть на него, чтобы никто не увидел непрошеные слёзы, наворачивающиеся на глаза.