Сказ о витязе Андрее и Соловье-разбойнике

— А что, неужто и с супостатом заморским бился? — выдохнул Соловей с восхищением, что аж пружинкой подпрыгнул, не поспевая за Андреем. Уже добрый час он выспрашивал про подвиги витязевы, всё никак насытиться его рассказами не мог.  — Бился, Миша, бился… — молвил Князь и, остановившись, отогнул низ рубахи, чтоб показать лишь краешек — не более ладони — но и того оказалось достаточно. Под тканью блеснул рваный, ещё не до конца затянувшийся след от раны — глубокий, бордовый, видать от сабли остался.  У Мишки дыхание сперло. Он-то сперва на шрам глядел… да только взор его сам собой ниже скользнул — на белый, ровный живот Княжеский, на пушок светлый, мягкий, что тонкой дорожкой тянулся от пупка и дальше, исчезая под ремнём портков, словно звал око следовать за ним дальше, да нельзя, грех.  Соловей судорожно сглотнул; пальцы его сами собой дернулись, желая коснуться той светлой дорожки, провести по ней осторожно, как по струнке гуслей, потревожить, разворошить, да, может, и шрам поцеловать… говорят же в народе: куда поцелуй положишь — там и боль уймётся. Вмиг неожиданный спазм в животе сковал его, что он едва не охнул. Вздрогнул всем телом, поёжился, плечи к голове приподнял. «Что же это за лихо такое?.. — подумал он, испугавшись. — Такого со мной давно не бывало…» А ведь правда. Последний раз дрожь такая приходила к нему, когда юнцом ещё прятался в ивняке и наблюдал, как девки деревенские в озере купаются. Тогда тоже нутро схватывало, тепло волною поднималось, будто огонёк внутри разгорался. Только то были девки — кровь с молоком, русые, чернявые, с грудями белыми и пышными, которые от воды блестели… А Князь он ведь… муж он, добрый молодец, витязь смелый, от которого сам заморский супостат тикает.  «Так что же это выходит? Вот напасть дивная..» — сжалось сердце у Мишки, будто в нём иголочка пляснула. И боязно стало ему от того, что сердце его и тело не слушаются ума.  А хотя что тут дивного. Мишу хоть и опаляло при виде нагих девиц, да не выходило у него ровнехонько ничего… Хоть убей его, не мог он с бабой тетериться: и целовал как положено, и руки куда следует клал, и слова ласковые находил, всё делал, как мужику положено, да только чувствовал, что не может ни себя, ни своё тело больше терзать такими пытками. Анфиса тогда его пристыдила: «Пред тобой девка лежит на всё готовая, а ты, болезный, нюни размазал!» Понял Миша, что недобро с ним творится, да кому скажешь? Его и так чудаком считали, а тут бы и вовсе засмели…  А сейчас… сейчас стоило ему только краешек нагой Княжьей кожи узреть, как уши у него разом запылали, коленочки задрожали и дух спёрло. И мысли, беспутные, смутные, все вдруг улетучились, оставив лишь дрожь да немоту.  — И что же дальше, Княже?… Неужто одолел? — вымолвил Мишка, еле-еле ворочая языком в сухом рту.  — А как же! — рассмеялся Андрей, звонко, по-добросердечному, да так, что голубые его очи светом разлились. — Одолел, конечно. Да только сам потом три дня и три ночи без памяти лежал. Тут уж матушка моя перепужалась — велела давать мне оберег отцовский, чтоб впредь всякая тьма меня обходила. Отец мой, светлая ему память, воеводой был, да не стало его, когда я совсем мальчонкой был. Он сам этот оберег ковал. Ночь над ним не спал, всё какие-то заговоры мудрёные шептал, чтобы меня, значит, беречь, куда б я ни двинулся. И с этими словами вынул Князь цепочку из-под рубахи. Солнце ударило в металл, да так ярко, что Соловей на миг прищурился, ослеплённый солнечным зайчиком. Оберег был круглый, оттянутый лучиками по краям, весь тончайшими узорами оплетён — завитками, как у переплетения лозы; да узорами причудливыми. А в самом центре маленькая птичка. Совсем крошечная, на веточке сидела, со сложенными крылышками, головка набок повёрнута, будто слушает что-то. Мишку будто иголочкой кольнуло. «Птичка… — подумал он, а сердце трепыхнулось. — И в обереге его — тоже птичка…» Знак ли это был аль нет, да только Соловей вдруг почувствовал, как тепло из груди поднимается, к горлу подходит, и он едва не произнёс вслух что-то такое, о чём бы потом краснел до конца своих дней. Он лишь сильнее пальцами в гриву Марфы вцепился и тихонько прошептал: — Красивый… очень красивый. И отвернулся, потупив голову, пытаясь равнять шаг — да что толку, коли чувствовал, как под свободными портками беда кровью наливается, срамная, тяжёлая, не к месту совсем… Хоть бы ткань холщовая скрыла всё то непотребное волнение, что так предательски в нём заворочалось.  Пытался Миша думы в сторону увести — на дорогу пыльную, на травушку зелёную, на копыта Марфушины, к чему угодно, только бы не глядеть на Андрея. Пробовал в голове счёт вести, песню какую припомнить, хоть молитву шёпотом повторить… Токмо мысли непослушные, грешные неизменно стекались к одному образу — к воску белой Княжьей кожи, что мелькнула под рубахой… к тому светлому пёрышку-пушку, что тянулся тонкой тропкой, манил к себе, не желая покидать бедовую головушку. Что ж делать? Но делать-то ему ничего не оставалось — только собрать всю волю в кулак да попытаться усмирить свой пыл, этот назойливый, жаркий, дурманящий, что, казалось, полыхал ярче костра на Ивана Купалу. Внизу всё пылало, стучало, требовало… руки. И не абы какой — нет! Княжьей. Сильной, горячей, немного шершавой от меча и поводьев. Такой что одним касанием могла бы выбить всё дыхание из груди и превратить дрожь в сладостную, опьяняющую негу. «Дотянуть бы… Ох, только бы дотянуть до вечера, — думал он глухо, кусая губу. — А там уж, может, и отпустит, и голова остудится, и сердце перестанет бесноваться… Только бы дотянуть…» — Что тебе, нехорошо, что ль? — вырвал его из раскалённых дум голос Княжеский. Андрей остановился, ладонью коснулся Мишкиного чела тёплой, широкой рукой, от которой у Соловья внутри всё так и перевернулось. — Уж не захворал ли ты часом? Красный весь, да дышишь тяжко… — Н-нет! — слишком резко, почти огрызнувшись, гаркнул Мишка и дёрнул плечом. — Всё… всё в порядке, Княже. Ты не переживай. Он отвёл глаза, боясь ещё миг продержать взгляд, — иначе бы сгорел на месте, как спичка. — Глянь-ко, — выдохнул он натуженно, кивнув куда-то вперёд, стараясь голосом не дрожать, — вон и крест церквушки виднеется… скоро уж дойдём. Сказал — и сам порадовался, что хоть какой-то звук выдавил, не выдав себя. Князь же смотрел на него пристально, чуть прищурившись, как будто что-то почуял. Да не стал спрашивать — лишь убрал руку, а перед тем большим пальцем почти незаметно коснулся Мишкиного виска, стирая капельку пота — и от этого невинного прикосновения дрожь Соловья только сильнее пробежала по всему телу. Что же ему, бедовому, теперь делать?

***

Шли они далее, неспешно, ровным шагом по дороге пыльной, что меж лугами тянулась, да вела прямо к деревне. Князь впереди широкую поступь держал, будто сам путь под ним расправлялся; а за ним Мишка, ведя Марфушу под уздцы. Кобыла фыркала, мотала тяжёлой головой, опаляя Мишино темечко тёплым дыханием.  Чем дальше шли, тем уже становилась тропа, и вот стали им попадаться то редкие избы рублёные из брёвен, берестой покрытые, с торчащими кверху дымниками из двускатных крыш; то крестьянский люд с поля возвращающийся.  Мишкины глаза бегали по знакомым деревянным срубам, будто хотели обнять всё разом и не знали, за что ухватиться сперва: вот амбар соседкий покосившейся, вот липа у церквушки, вот калитка Юрьева дома — раньше зелёная да крепкая, а ныне трава вокруг по пояс, и забор покосился… — Эх… родная сторона моя… — выдохнул Миша дрогнувшим голосом.  — Не кручинься, Соловей, — заверил того Княже. — Уж скоро домой вернёшься, оком не успеешь моргнуть.  Но едва вступили они глубже в деревню, как в воздухе что-то нехорошее промелькнуло, заставив путников невольно съёжиться. Сначала одна старуха с крыльца стала вглядываться, потом другая замерла, выронив ведра с водою. И вмиг шепоток, едва слышный, как змей в траве, пополз меж дворами — сначала тихо, потом громче, потом уже по всей улице, как искра, упавшая в сухую солому. И тут мальчонка, вихрастый, босой, выбежавший за курицей, вдруг завизжал: — Ма-а! Ма! Соловей пришё-о-ол! Тот самый, разбойник! — Держите! Ловите его! Разбойник! Кровопийца! — тут же донеслось со всех сторон, и набежал толпою люд сельской.  Миша вмиг побледнел, сжался, будто зверёк загнанный в угол, и уж было хотел кинуться назад, да Андрей не дал ему позорно ускользнуть. Лишь крепко ухватил его за плечо одной рукой, прижав к себе.  — Тихо, тихо, люди добрые! — возгремел он над шумом, ровно колокол. — Не разбойник это! Оклеветали вы молодца! Как же вы позабыли, что он вам песни пел да утешал в лихую годину, коли сами вы от горя рыдали? Но люд не внял. Толпа, будто сорвавшись с цепи, сжалась вокруг, кто с чем — с вилами, с топорами, с серпами.  Прижался Соловей к Княжеской груди, дрожа всем телом, и только глаза его, большие, карие, смотрели на Андрея молча: не отдавай, не покинь, не оставь… — Он это, он! Разбойник! Пугает нас! — загалдели в толпе. — Наш скот погубил, тьфу, нечисть! А Миша стоял и не ведал — плакать ли, падать ли на колени, бежать ли. Одно только понимал: пришёл он домой… да не рад ему дом родной.  — Как же так… как же так… — лепетал он, глядя на лица, некогда знакомые. — Неужто забыли? Я ж Мишка Горшок, сын Гончара Юрия покойного! Наместник… чтоб ему пусто было… беду на меня наговорил! Помощнички его зубы мне вышибли, забили до полусмерти да растрясли, мол, я разбойник, Соловей… да что ж вы… да как же это…  Чем дальше говорил Мишка, тем жарче становился. К концу своей сбивчивой бравады уже покраснел, запыхался, и, словно забыв страх, оглядывал сельский люд горящими глазами: кто-то потупил голову, шмыгая носом; кто-то ладонью рот прикрыл. В толпе поднялся глухой шёпот.  — Как, неужто сам наместник оклеветал? — Да врёт он всё, мозги задурманивает, казнить его надо! Его сам витязь привёл к нам!  — Точно, по нему виселица плачет! — А я ему верю, это ж наш Миша! — Не, не наш это Миша, наш бы не стал нас так пужать! — Как не наш, как не наш… глянь, Манька, ты токмо глянь до чего на Юрия покойного похож! Голоса в толпе то стихали, то вспыхивали вновь, прерываемые громким ржанием недовольной Марфы. Миша стоял, понурив голову, сбивчиво дыша, и вдруг, будто вспомнив о самом главном, громко молвил: — Люди добрые… — голос его едва не сорвался. — Скажите… где мой брат Алексей? Где он? Жив ли? Дошёл до меня слух, что якобы в темницу он попал… Толпа вновь загудела вразнобой: — Нету его боле, Мишка… — выдохнула какая-то бабка, трясясь. — Нету… — Как это — нету? — залепетал он, не веря свои ушам.  — Сгинул он, — сказал мужик с вилами, глядя куда-то мимо. — Как кинули его в темницу, так и не выпускали… а, чёрт бы побрал этого наместника… сколько жизней молодых сгубил… Миша задрожал так, что зубы тихо застучали. Едва удерживался, чтоб не разрыдаться перед всеми. Алексей… его брат, славный, честный, светлый молодец сгинул? — Как же так? — завыл Мишка, хватаясь за голову. — Не верю я вам, хоть убейте, не верю… Как же так… Не уберёг я его, ой, не уберёг… Он медленно обернулся к Князю, словно к последней надежде. Глаза его, полные мольбы и страха, поднялись на Андрея. — Княже… — голос дрогнул. — Пойдём… к наместнику… прошу… Пойдём узнаем, где он… Умоляю, Княже, иначе я сам… я… Андрей кротко кивнул и твердо положил ладонь ему на плечо. — Пойдём, Миша. Вместе разберёмся. Люд не судья — правда у того, кто власть держит. Засобирались они уходить, да Мишка вдруг тихо молвил: —Княже, обожди… Хочу матушку с отцом проведать.

***

Отправились они к старому кладбищу, что за деревнею было, где курганы молчаливо сторожили прах умерших. Миша, едва переступив через калитку, тотчас устремился к двум деревянным крестам, что в память о родителях стояли. Словно сама земля призвала его, он упал на колени, опустив тяжёлую голову вниз: — Матушка, отец… простите меня… — шептал он, едва слышно. — Не уберёг я Лёшеньку нашего… Схватился Миша за голову, затрясся весь, завыл волком, уже не сдерживая горьких слёз. — Нарекали вы мне, чтоб защищал я его… уж лучше б я вместо него в темницу попал… не сберегло его моё сердце… Князь, понурив голову, стоял за ним, тихо, смирно, крепко обхватывая Соловья поперёк буйной груди. Сердце его кровью обливалось при виде убивающегося Миши, что винил себя во всех бедах. Не зная, как утешить от горя рыдающего Мишу, Князь медленно провёл ладонью по его маковке, приглаживая непокорные пряди. Его пальцы коснулись лица юноши, бережно стирая солёные слёзы. — Миш… тише, тише, — промолвил негромко он, не отнимая руки. — Сильным надобно быть, слышишь? Не твоя вина, что Лёша ныне не с нами. И, не ведая, что творит, мягко поцеловал того в темечко. Куда поцелуй положишь — там и боль уймётся. Миша, ощущая его прикосновения и тепло, постепенно затих. Горькие всхлипывания всё ещё вырывались, но уже не так остро. Он судорожно глотнул воздух и, обессилев, прижался к груди Андрея, словно дитя, и обмяк, доверяясь ему без остатка. — Пойдём, Княже, к той поганой твари… — прошептал он сипло. — Убью… убью ирода. Князь кивнул, лишь крепче прижимая Мишу к себе, желая укрыть его от всей проклятой напасти, что нависла над ним чёрной тучей.