На расстоянии поводка

      Вино, которое обычно разливалось по телу приятным теплом, сейчас жжёт горло так, что хочется прокашляться. Этот глоток был обязан снять закономерно нарастающую тревогу и слегка расслабить, но, похоже, только усугубил ситуацию. За окном совсем темно, на фоне вязкой черноты можно разобрать только тёплый размытый свет прямоугольников соседских окон. Интересно, чем они сейчас заняты? Порядочные люди в такое время традиционно готовятся отойти ко сну. Ещё до недавних пор, Сандей причисляла себя к таковым.       Глаза напряжённо смотрят в пол, пока пронзительная звонкая трель не заставляет тело вздрогнуть. Отпустив резкий выдох, она спешно приближается к двери, но выжидает до следующего звонка, чтобы открыть её.       Галлахер стоит на пороге в одной из своих до неприличия тесных рубашек, с коробкой конфет за пазухой, улыбается немного устало. Запах сигарет, дешёвых духов и ночного воздуха неспеша проникает в дом. В голове навязчиво крутится мысль о том, что ещё не поздно захлопнуть дверь и убежать обратно в привычное и конвециональное, но у Сандей выходит лишь снова сдаться.       – Зачем шоколадные? Ты их не ешь, – сетует она, опуская коробку на стол.       – Я и не для себя выбирала, собственно, – отвечает гостья, опираясь плечом на холодильник.       Сандей вздыхает и тянется за вторым бокалом, упрямо игнорируя намертво приклеенный к себе взгляд. Галлахер осушает всё в один заход, даже не пытаясь распробовать напиток, без лишних церемоний и спектаклей. Свой же хочется цедить до последнего, будто всеми силами оттягивая встречу с неизбежным. В это время они говорят о работе, неосознанно лишая это занятие какого-либо энтузиазма. Стандартный набор реплик, позволяющий ненадолго притвориться, что у всего действа не одна скабрезная цель. Но хрупкая иллюзия рушится, стоит лишь отставить пустой бокал ближе к раковине. Всего пара мгновений и край столешницы упирается в нижнюю часть спины. Чужие руки смыкаются на талии, шёпот щекочет где-то чуть ниже уха.       – Я скучала по тебе.       Сандей прекрасно знакомо это чувство, её выворачивает наизнанку, но она не решается заявить об этом вслух. Стоит признать что-то подобное, и отделять этот аспект своей жизни от остальных станет слишком непосильно. Тогда всё окончательно посыпется. Звучно рухнет по собственной неосторожности.       Она рада, что обе стороны не против встречаться так поздно. В маленьких городках за каждым закреплён какой-либо статус. То, что говорили здесь про Галлахер, стало широко известно ещё до их первой встречи. Сандей не имела склонности принимать слухи за чистую монету, но никогда не хотела становиться их главной героиней. И, до определённого момента, вполне справлялась с поддержанием социально одобряемого образа. Повезло, что ещё не успел минуть тот возраст, когда быть не замужем допустимо и почти не подозрительно. Женщины в церкви время от времени спрашивают об этом, перед тем как прорекламировать своих сыновей-холостяков. Но если бы кто-то мог заглянуть дальше кирпичных стен и плотных занавесок, всё стало бы предельно ясно. Поначалу, она действительно сопротивлялась, наивно убеждала саму себя, что сдержится и лишний раз не усложнит себе жизнь. Но стоило однажды оступиться, как пола под ногами уже не оказалось. Как обманчивая микро доза наркотика, которого в последствии с каждым разом хочется всё больше, пока внутри не останется ничего, что когда-то делало тебя человеком, а не презренным рабом собственных нужд.       Галлахер гладит большим пальцем по щеке, целует изгиб челюсти от уха до уголка губ, а после находит и их. Становится очень тепло, от головы до самых ног. Сандей наконец получает то, с чем в начале вечера не справился алкоголь. Пальцы тянутся расправиться с пуговицами рубашки, однажды она их просто разорвёт, освобождая от тяжёлой ноши, но сейчас в ней ещё есть воля сохранить остаток рассудка. Галлахер в ответ тянет за край кофты, руки сами собой поднимаются, позволяя снять её через голову.       – Новый лифчик?       Осознание того, что все старые она уже не раз успела продемонстрировать, оседает позором.       – Нравится? – тихо спрашивает Сандей, ощущая, как внутри всё скукоживается от стыда.       – Да, но не настолько, чтобы его не снять.       Приходится повернуться спиной, чтобы скрыть красоту щёк, заодно упрощая доступ к застёжке. Лифчик падает на пол, горячие ладони ложатся на грудь, спину и плечи осыпают поцелуями. Пуговица на брюках сдаётся легко, Сандей знает, что эти особенно хорошо сидят по фигуре, и Галлахер их любит. Поэтому сегодня выбор пал на них. "Собачка" ширинки плавно спускается, чужая рука скользит вниз по животу, пока собственные цепляются за край столешницы так, что белеют костяшки.       Из горла вырывается первый сдавленный стон, который тут же поощряется поцелуем в висок. Постепенно становится всё труднее разобрать слова. Ей всё шепчут что-то о том, какая она хорошая, и как тяжело было всю эту неделю без возможности напомнить себе об этом. Во внешних уголках глаз невольно собираются слёзы, когда ноги начинают подкашиваться, и в вертикальном положении тело держит только чужая хватка. Сандей впивается зубами в нижнюю губу, скулит и содрогается в последний раз. Как следует отдышавшись, снова разворачивается, запускает руку себе в волосы, помутнело смотрит в беззастенчиво пьяные глаза напротив.       – Такая красивая сразу после...       – Заткнись.       Быстро становится противно от своей же грубости. В качестве извинения, она прижимается губами сначала к ключице, после переходит на шею, чувствует, как под кожей учащается пульс. Галлахер прикрывает глаза и слегка откидывает голову, с её губ слетает еле слышный вздох.       – Твоя очередь, – Сандей шепчет почти про себя, опускаясь на колени.       Так происходит каждый раз, что-то переключается, и она больше не узнаёт себя, становится кем-то другим, до тех пор, пока не слышит собственное имя обрамлённое в этот хрипловатый, хорошо знакомый голос. И в этот момент, совсем ненадолго, она верит, что эта "Сандей" – самая подлинная её версия, первородное состояние, предшествующее заводским настройкам. Неважно, сколько на ней осталось одежды, в этом смысле, она обнажена целиком и полностью, без масок и притворств. Её душа открыта нараспашку, неприкрытая и уязвимая, готовая разбиться вдребезги от любого признака отторжения и враждебности.       Но этого опять не происходит. Потому что Галлахер принимает всё, что Сандей хочет ей дать, с удовольствием захлёбывась в этом, будто ничего в жизни не было ей нужно так отчаянно.       Кухонная столешница сменяется диваном в гостиной, после – кроватью. Один из успевших обернуться постыдной рутиной маршрутов. Но сегодня всё привычное будто искажается и деформируется, до степени утрирования. Галлахер не сводит взгляда, и просит смотреть в ответ. Оставляет в два раза больше отметин, и всё никак не может замолчать. Сандей не в том состоянии, чтобы придавать этому значение. Она вновь опустошается, умирает и перерождается, забывает о прошлом и не смотрит в будущее. Ещё немного и всё станет правильно. Всё будет в порядке, она непременно отыщет способ примирить себя с собой.       В конце концов, она остаётся лежать на спине, до последнего растягивая своё наивное забвение. Ей дают немного времени перед тем, как насильно вырвать из сладкой грёзы.       – Нам надо с этим завязывать, – Галлахер произносит это сухо, будто констатирует неоспоримый факт.       Сандей чувствует, как плавно немеет тело, как мозг становится подобен вате, а реальность, какой она была известна секунду назад, становится совершенно незнакомой.       – У тебя кто-то появился? – почему-то именно это приходит в голову первым. Мысль зудит внутри черепной коробки, как свежий комариный укус.       Галлахер обременённо вздыхает и качает головой.       – Знаешь этот трюк, когда бросаешь собаке мяч, но на самом деле прячешь его за спиной? И она, глупая, всё ищет его, пока наконец не понимает, что он изначально ей не предназначался? Я устала быть этой собакой.       Ненадолго между ними повисает сырая тишина. Сандей невольно сжимает простынь в кулаке.       – Долго придумывала?       – Да нет. Только что.       В ответ выходит процедить только сдавленное "ладно". Страшно, что любое произнесённое сейчас слово, может с потрохами выдать предательскую дрожь в голосе. Галлахер поворачивает голову, изучающе смотрит. Хочется придушить её подушкой прямо здесь и сейчас, варварски украсть её последний вдох, заполучить его, как трофей.       – Ты плачешь?       – Нет.       Сандей замечает стекающую вниз по лицу влагу только на букве "т". Не смеет пошевелиться, чтобы стереть всё ладонью. Галлахер тянется помочь с этим, но её руку перехватывают в паре дюймов от места назначения. Пальцы смыкаются на чужом запястье, как браслет кандалов, впиваются в кожу, грозясь перекрыть кровообращение. Галлахер резко вбирает носом воздух, в тишине спальни это слышно слишком отчётливо. Терпеливо выжидает и не произносит ни слова. Сандей поворачивается на бок, хватка смиренно ослабевает. Она вдруг решает пересчитать чужие костяшки прикосновениями губ, потом прислоняется к ним вспотевшим лбом и будто в бреду, надтреснутым голосом шепчет такие несвойственные себе вещи, как "не уходи" и "скажи, что мне надо сделать". Галлахер нервно сглатывает, в её глазах впервые проскальзывает что-то похожее на страх. Она будто борется с чем-то, но, очевидно, проигрывает, когда притягивает Сандей к себе, лихорадочно целует заплаканное лицо и гладит по волосам.       – Я приготовлю нам завтрак утром, хорошо? И, в следующий раз, мы сделаем это у меня дома. И ты заснёшь в моей кровати.       Сандей кивает, как заведённая.       – И, когда мы встретимся на улице, в магазине или ещё где угодно, ты не сделаешь вид, что мы не знакомы, а остановишься и поговоришь со мной, ладно?       Из горла вырывается судорожный всхлип. Она соглашается, несмотря на засевший внутри чудовищный страх. Переосмысливает приоритеты за считанные секунды и находит себе новый якорь. Потому что поступить по-другому – всё равно что самостоятельно вспороть себе живот.       Мелкая дрожь постепенно сходит на нет, сердцебиение и дыхание медленно выравниваются. Утром её будит нагло проникающий в спальню запах яичницы с беконом.