Ноктюрн для пустоты

Следующий вечер. «Nocturne» был погружён в свой привычный, интимный полумрак, а воздух вибрировал от низкого гула голосов и джазовых аккордов, предваряющих основное выступление. И вот свет на сцене сменился, став приглушённым и направленным, выхватывая из темноты одинокую фигуру. Рен вышла в бордовом платье-футляре на тонких лямках. Цвет был почти идеально подобран под её волосы — спелая вишня, тёмное бордо, так что она казалась единым, плавным силуэтом, из которого вырывались лишь взгляд и бледная кожа. На её пальцах, как обычно, поблёскивала груда серебряных колец, а в ушах качались длинные серьги, отбрасывая блики при каждом движении. Она была воплощением декадентской эстетики, живым артефактом из чужой, более гламурной эпохи. Она села за синтезатор, и её пальцы извлекли первые, тревожные, почти наркотические ноты «A&W». Она не смотрела в зал. Она смотрела в себя. «I haven't done a cartwheel since I was nine…» (Я не делала «колесо» с девяти лет) Её голос, низкий и обволакивающий, с лёгкой хрипотцой, поплыл над залом. Это была не просто песня. Это была исповедь. И Тоджи, сидевший за стойкой с недопитым виски, замер. Его поза, обычно расслабленная, стала собранной. Он был настороже. «I mean, look at me, look at the length of my hair… My face, the shape of my body… Do you really think I give a damn what I do… After years of just hearing them talking?» (Я хочу сказать, посмотрите на длину моих волос, на моё лицо, на мою фигуру… Вы правда думаете, что меня волнует моё поведение, когда я столько лет слушаю, что обо мне болтают?) Она пела, и её взгляд, наконец, скользнул по залу, чтобы встретиться с его пристальным, зелёным взором. «Посмотри на меня», — словно говорили её глаза. В её словах была вызов, но и усталая отстранённость. «I say I live in Rosemead… Really, I'm at the Ramada… It doesn't really matter… Doesn't really, really matter…» (Послушайте, я живу в Роузмиде, правда, я в «Ромаде». rЭто совсем не важно, совсем не важно, совсем не важно) Она пела о лжи, которую сама себе рассказывает. О том, чтобы казаться, а не быть. И Тоджи, знавший её убежище — эту самую «Ramada» в виде её скромной квартиры, — понимал каждое слово. Его пальцы сжали бокал чуть сильнее. Затем песня сменила ритм, стала гипнотической, почти трансовой. «Call him up, come into my bedroom… Ended up, we fuck on the hotel floor… It's not about havin' someone to love me anymore… This is the experience of bein' an American whore…» (Я звоню ему, мы идем в мою спальню… В итоге мы трахаемся на полу в отеле… Это больше не про любовь кого-то ко мне… Это опыт в качестве американской шлюхи) Рен смотрела прямо на него, и в её голосе не было ни стыда, ни сожаления. Была горькая, циничная правда. Она пела об их отношениях. О том, как он приходил по её зову. О том, как они занимались сексом на полу, как животные. Это было о взаимном использовании. О том, чтобы быть шлюхой в его личной, частной империи. «I'm a princess, I'm divisive… Ask me why, why, why I'm like this… Maybe I'm just kinda like this… I don't know, maybe I'm just like this…» (Я принцесса, я противоречивая… Спросите меня: почему я такая? Может, просто мне это нравится? Не знаю. Может, просто мне это нравится) Её голос дрогнул на этих строчках, в нём прозвучала та самая неуверенность, которую она так тщательно скрывала за маской язвительности. «Спроси меня, почему я такая. Может, я просто такая.» Это был крик о помощи, замаскированный под самопринятие. И затем та часть, от которой кровь стыла в жилах. «If I told you that I was raped… Do you really think that anybody would think I didn't ask for it?.. I didn't ask for it… I won't testify, I already fucked up my story…» (Если я скажу вам, что меня изнасиловали… Вы правда думаете, что хоть кто-то может подумать, будто я не просила об этом, не просила об этом? Я не давала показаний, я уже испортила свою историю) Она не пела это с надрывом. Она выдохнула, с ледяной, пронзительной отстранённостью, которая была страшнее любой истерики. И в этот момент взгляд Тоджи, всегда такой контролируемый, стал по-настоящему опасным. В его зрачках сузились зелёные зрачки. Он сидел неподвижно, но в его неподвижности была энергия сжатой пружины, готовой сорваться. Он смотрел на неё, на эту женщину в бордовом платье, признающуюся на весь бар в самом своём глубоком, тёмном страхе, и что-то в нём, какая-то давно забытая, первобытная часть, откликалась на эту боль яростным, немым рёвом. Песня достигла своей кульминации, уходя в хаотичный, почти психоделический финал. «Jimmy only love me when he wanna get high…» (Джимми любит меня, только когда он хочет получить кайф) Она повторяла это снова и снова, и это имя, «Джимми», стало символом. Символом зависимости. Символом человека, который нуждается в тебе только для своей собственной надменности. И каждый в зале, и особенно один человек за стойкой, понимал, о ком она поёт на самом деле. «Your mom called, I told her you're fucking up big time… But I don't care, baby, I already lost my mind…» (Звонила твоя мама, я сказала ей, что ты облажался… Но мне все равно, милый, я уже потеряла голову) Последние строки она прошептала, почти сорвав голос. Музыка стихла. На сцене сидела она — её платье, её волосы, её украшения сливались в один тёмный, траурный образ. Она была королевой этого саморазрушения, этой исповеди, выложенной на всеобщее обозрение. Аплодисментов почти не было. Было ошеломлённое, тяжёлое молчание. Тоджи не аплодировал. Он не двигался. Он только смотрел на неё. И в его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Было нечто новое, невыразимое. Почти… уважение. Уважение к тому, с какой безжалостной откровенностью она вывернула наизнанку не только свою душу, но и душу их общих, токсичных отношений. Она не просила жалости. Она просто констатировала факт их существования. И в этом была страшная, всепоглощающая сила.Она сошла со сцены, словно призрак, растворяясь в полумраке за стойкой. Тоджи не двигался с места. Он дождался, пока она окажется за стойкой, прямо напротив него, прежде чем поднять на неё взгляд. Его лицо было нечитаемой маской, но в зелёных глазах бушевала настоящая буря. — Ну что ж, — его голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией, что перекрыл весь фоновый шум. — Поздравляю. Она не ответила, просто подняла на него взгляд. Её собственные глаза были пусты, как после бури. — Я сидел тут и думал, — продолжил он, медленно вращая бокал в руке. — Кто ты после этого? Жертва? Циничная шлюха, принявшая свою судьбу? Или… — он сделал паузу, и его взгляд стал острым, как бритва, — или садистка, которая только что устроила публичную казнь. Свою. И мою. Он отпил глоток, не отрывая от неё глаз. — «Опыт быть американской шлюхой», — он процитировал её же слова с ледяным спокойствием. — Красиво. Поэтично. И абсолютно, чертовски жалко. Ты выставила себя на всеобщее обозрение, Рен. Свои страхи, свои травмы, наше… — он запнулся, подбирая слово, — …наш договор. И для чего? Чтобы получить порцию дешёвого сочувствия от этих барахлящих идиотов? — Он кивком указал на почти опустевший зал. — Или, — его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — ты пела это для меня? Это что, ультиматум? Обвинение? Или, может, крик о помощи, замаскированный под манифест? Он наклонился через стойку, и теперь она чувствовала его дыхание. — Ты хочешь, чтобы я что, Рен? Пожалел тебя после этого спектакля? Или… — его губы искривились в безрадостной усмешке, — ты хочешь, чтобы я подтвердил твои самые худшие опасения? Чтобы я встал и сказал: «Да, ты просто вещь, которую я использую, когда хочу забыться»? Он выпрямился, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на яростное восхищение. — Потому что если так… то это гениально. Это самая чёрная, самая извращённая манипуляция, которую я когда-либо видел. Ты не просто вывернула свою душу. Ты приложила к ней мою. И теперь я сижу тут и думаю… кто из нас на самом деле монстр. Он отставил бокал, поставив его с таким звонким стуком, что она вздрогнула. — Ты ненавидишь, когда тебя жалеют. И ты только что сделала всё, чтобы это жалость была единственно возможной реакцией. Но я не буду. — Его голос стал окончательным, как приговор. — Я не дам тебе этого. Ни жалости, ни оправданий. Ты сделала свой выбор. Ты спела эту песню. Теперь живи с последствиями. Он отодвинул табурет. — И не называй себя больше шлюхой. Это слишком просто. И для тебя… — его взгляд скользнул по её лицу, по её платью, по её кольцам, — и для меня. Ты нечто гораздо более сложное. И гораздо более опасное. И с этими словами он развернулся и ушёл, оставив её одну с грохотом собственного сердца и с пониманием, что он, как всегда, увидел её насквозь. Он не дал ей ни капли того, чего она, возможно, бессознательно ждала — ни прощения, ни осуждения. Он лишь констатировал факт: их игра только что перешла на новый, ещё более опасный уровень.Она вышла на задворки бара, в грязный, залитый тусклым жёлтым светом дворик, где пахло перегоревшим маслом из вытяжек и влажным асфальтом. Его там не было. Сначала — странное, колющее ощущение пустоты в груди. Затем — волна почти болезненного облегчения. «Он ушёл». Не будет сегодня их мучительной, полной подтекстов прогулки. Не будет того, как он разденет её взглядом в лифте. Не будет грубого столкновения в темноте её квартиры, которое чувствовалось бы и как наказание, и как единственное возможное искупление. Честно, она даже обрадовалась. Словно подтверждая это облегчение, её пальцы сами нашли в кармане плаща пачку тонких ментоловых сигарет. Механическое движение: одна сигарета, щелчок зажигалки, короткая, едкая затяжка. Холодок ментола ударил в лёгкие, прочищая голову, смешиваясь с горьковатым вкусом табака. Она прислонилась спиной к холодной, шершавой кирпичной стене, запрокинула голову и выдохнула дым тонкой струйкой в ночное небо. На душе было пусто и странно спокойно. Как после тяжёлой операции, когда анестезия ещё не отошла, и ты не чувствуешь боли, лишь тяжёлое, ватное отупение. Его слова всё ещё звенели в ушах. «Садистка». «Публичная казнь». «Кто из нас монстр?» Он был прав. Она надела на себя маску жертвы и циничной шлюхи, выставила напоказ свои самые тёмные страхи и вплела в них его образ, не спрашивая разрешения. Это была месть. Тихая, изощрённая месть за его молчание, за его броню, за его неспособность дать ей то, в чём она даже сама боялась себе признаться. И он… он не принял вызов. Он не стал играть в её игру. Он просто ушёл, оставив её одну разбираться с последствиями её собственного спектакля. Она сделала ещё одну затяжку, закрыв глаза. Ментол обжигал губы. Было холодно, и дрожь пробегала по её телу, но это была знакомая, почти приятная дрожь — дрожь от одиночества, которое она сама и выбрала. Внезапно из темноты, из-за угла, донёсся знакомый, низкий голос, такой тихий, что его можно было принять за шум в собственной голове: — Надеюсь, эта дрянь тебя успокаивает. Потому что выглядишь ты, будто только что подписала себе смертный приговор. И не уверен, что от моей руки.Она не вздрогнула. Не обернулась. Просто сделала ещё одну медленную, ядовитую затяжку, выдохнула дым в его сторону и наконец перевела на него взгляд. Её глаза в тусклом свете были пусты, как выгоревшее поле. — Что, пришёл поглумиться? — её голос звучал хрипло от дыма и напряжения. — Или стандартная программа: проводить и трахнуть? Она оттолкнулась от стены, сделав шаг в его сторону. Её движение было вызовом. — Так чего ждать, а? — она развела руками, указывая на грязный асфальт, заляпанные граффити стены, мусорный бак в углу. — Давай прямо здесь. В этом переулке. Будет честно. Ты ведь любишь честность, да? Никаких постелей, никаких намёков. Чистый, грязный животный акт. Как ты и любишь. Она стояла перед ним, вся в чёрном, с тлеющей сигаретой в пальцах, её бордовые волосы казались почти чёрными в этом свете. В её позе была отчаянная, саморазрушительная бравада. Она бросала ему вызов, провоцировала на самое простое, самое низменное решение — превратить их сложную, мучительную связь в примитивный секс в грязном переулке. Чтобы больше не было места словам, песням, этой душевной боли, которую они причиняли друг другу. Это была её форма капитуляции. И её самая яростная атака. И он не заставил себя ждать. Его реакция была мгновенной и безжалостной. Не ответив ни словом, он резко шагнул вперёд, закрыв собой всё её пространство. Его руки с силой впились в её бёдра, прижимая её к холодной, шершавой кирпичной стене. Запах ментола от её сигареты смешался с его — дымом, ночью и чем-то неуловимо опасным. Он не стал её целовать. Не стал срывать с неё одежду. Он наклонился к самому её уху, и его губы почти касались её кожи, когда он начал говорить. Его голос был низким, хриплым шёпотом, который впивался в сознание острее любого крика. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя здесь? — его дыхание обжигало её шею. — В этой грязи, на глазах у крыс и призраков? Хочешь, чтобы я вогнал в тебя так, чтобы ты забыла все свои красивые, жалкие песенки? Чтобы ты чувствовала только кирпич за спиной и меня внутри? Его слова были грубы, откровенны и полны такого презрения к её собственному самоуничижению, что у неё перехватило дыхание. Он описывал её же фантазию, но вывернул её наизнанку, показав всю её уродливую, животную суть. — Ты будешь впиваться в меня, — продолжал он, его губы скользнули по её виску, — не от страсти, а чтобы удержаться, пока мир не перевернулся с ног на голову. А потом будешь лежать и смотреть в это грязное небо, чувствуя, как остывает моя сперма на твоих бёдрах, и думать: «Вот он, мой опыт быть шлюхой». Довольна будешь? Это то, чего ты хочешь, Рен? Он отстранился всего на дюйм, чтобы посмотреть ей в глаза. Его зрачки были огромными, чёрными дырами в изумрудах радужки. — Ты пытаешься укусить меня, — прошипел он, — хотя сама дрожишь от моего присутствия. Смотри. И только тогда она это осознала. Её тело выдавало её с головой. Лёгкая, но неукротимая дрожь пробегала по её рукам, сводила мышцы ног. Поджилки предательски тряслись, а сердце колотилось где-то в горле, выстукивая дикий, панический ритм. Она пыталась казаться твёрдой, как сталь, но её собственная плоть предавала её, реагируя на него с той самой животной, унизительной правдой, которую она пыталась отрицать. Он видел это. Читал по ней, как по открытой книге. И в его взгляде не было торжества. Было холодное, почти клиническое понимание. С насмешливым, коротким выдохом он отпустил её, отступив на шаг. Он повернулся, как будто собираясь уйти, но на полпути остановился и кинул через плечо: — Пошли. Провожу. Это не было предложением. Это был приказ, высказанный с той же усталой неизбежностью, с какой он делал всё в последнее время. Он не дал ей ни того, на что она провоцировала, ни отступления. Он просто… продолжил их ритуал. Сломал её игру, показав, что знает все её правила лучше неё самой, и теперь вёл её домой — не как завоеватель, и не как любовник, а как нечто среднее между надзирателем и единственным якорем в её бушующем море. И самое ужасное было в том, что её ноги сами понесли её за ним, всё ещё дрожа от невысказанного напряжения и нереализованного желания.Она поравнялась с ним, её шаги поначалу были неуверенными, но постепенно выровнялись, подстраиваясь под его неспешный, тяжёлый ритм. Молчание между ними было густым, как смог, и Рен чувствовала, как каждое из его слов всё ещё жжётся на её коже. Что можно сказать после такого? Спасибо? Или, может, продолжить спор? Всё казалось пустым и бессмысленным. Тоджи шёл, глядя прямо перед собой, его руки были засунуты в карманы куртки. Казалось, он читал её смятение, как открытую книгу. — Успокойся, — его голос прозвучал резко, но без привычной насмешки. Это была констатация. — Не доставлю тебе этого удовольствия. Она бросила на него быстрый взгляд, но он не смотрел на неё. — Ты хочешь, чтобы я опустился до уровня твоего саморазрушения. Чтобы стал тем монстром, в которого ты пытаешься меня превратить своими песнями и провокациями. — Он на мгновение замолчал, и в воздухе повисло невысказанное «но». — Но ты сложнее. Игра с тобой… другая. В этих словах не было комплимента. Это была холодная оценка её ценности как противника. Но для Рен, привыкшей либо к его цинизму, либо к грубой страсти, это прозвучало как самое большое признание, которое она от него слышала. Он не отрицал их связь. Он называл её «игрой». Сложной. Иной. Напряжение в её плечах начало понемногу спадать. Дрожь в руках утихла, сменившись странным, почти мирным спокойствием. Он не дал ей того, чего она боялась и… чего жаждала. Он не стал упрощать их до грязи и животного инстинкта. Он оставил пространство для чего-то большего, какого бы токсичного и опасного это «большее» ни было. Она выдохнула, и лёгкая, саркастичная улыбка тронула её губы. — Другая, — повторила она, глядя на освещённые окна спящих домов. — Это твой способ сказать, что слишком много работы для быстрого перепихона в переулке? Признайся, тебе просто лень было разбираться с застёжкой моего платья на холодном ветру. Он фыркнул — короткий, беззвучный выдох, который у него заменял смех. — Застёжка была бы уже сорвана, — парировал он с ленивой уверенностью. — А вот оттирать твою спину от граффити и птичьего помёта… Это уже перебор даже для меня. — О, — она подняла бровь, играя с кольцом на пальце. — Значит, есть вещи, которые даже великого Тоджи Фушигуро заставляют сказать «перебор»? Я запомню. В следующий раз, когда ты начнёшь занудствовать о моём выборе музыки, я просто предложу перенести дискуссию на свалку. — Попробуй, — он бросил на неё быстрый, искрящийся взгляд. — Посмотрим, кто кого переупрямит. И в этом мгновении, в этой абсурдной, язвительной перепалке посреди ночного города, было что-то почти… нормальное. Что-то, что не было болью, не было отчаянием, не было борьбой за выживание. Просто два сложных, колючих человека, которые нашли свой собственный, искривлённый способ идти рядом. И для Рен, чья жизнь была вечным землетрясением чувств, это спокойное, саркастичное шествие ощущалось почти как счастье.

***

Она шагнула в привычную, поглощающую темноту подъезда, её тело уже на автомате готовилось к следующему акту их ритуала — к его шагам за спиной, к щелчку замка, к грубому освобождению от оставшейся одежды прямо у её двери. Весь путь она чувствовала его присутствие за спиной, как тяжёлое, но неотъемлемое дополнение к самой себе. Но звуков ботинок по бетону за ней не последовало. Рен обернулась на пороге. Тоджи стоял на тротуаре, всего в нескольких шагах, но уже повернувшись к ней спиной. Его силуэт, такой массивный и незыблемый, медленно удалялся, растворяясь в ночной мгле, не оглядываясь и не говоря ни слова. Он не последовал за ней. Это было так неожиданно, так противоречило установившемуся порядку вещей, что она просто застыла в дверном проёме, глядя ему вслед. Глухой рёв мотоцикла где-то вдали окончательно поглотил звук его шагов. Тишина. Не та тишина, что он приносил с собой — желанная, чистая, наркотическая. А другая. Пустая. Звенящая. Полная обманутого ожидания. Он нарушил ритуал. Он не дал ей ни битвы, ни болезненной близости, ни даже своих язвительных комментариев на пороге. Он просто… ушёл. Оставив её с этой новой, незнакомой тишиной, которая внезапно показалась ей куда более громкой и невыносимой, чем весь шум мира, вместе взятый. И самое страшное было в том, что в глубине души, под слоем растерянности и досады, она понимала — это был его ответ. Ответ на её песню, на её провокацию в переулке, на все её попытки докопаться до сути. Он не стал играть по её правилам. Он изменил саму игру. И теперь ей предстояло провести ночь в одиночестве, с одним-единственным вопросом, отзывающимся эхом в пустой квартире: что, чёрт возьми, это было?