Ноктюрн для пустоты

Прошло две недели. Две недели нового, странного, установившегося ритуала, который был ни миром, ни войной, а чем-то промежуточным — хрупким и взрывоопасным перемирием. Теперь, когда Тоджи появлялся в «Nocturne», всё было иначе. Он не просто приходил, язвил и исчезал. Он занимал свое место у стойки, и его присутствие становилось постоянной, неоспоримой величиной вечера. Он пил своё виски, следил за ней взглядом, иногда обменивался с ней парой колкостей, но основное действо разворачивалось после. Он сидел до самого закрытия. Когда последний посетитель уходил, а Юма, всё более скептически поглядывавший на эту странную игру, удалялся, Тоджи поднимался. Без слов. Он просто ждал, пока Рен закончит счет, выключит основный свет, возьмёт свою сумку. И они выходили вместе. Их прогулки по ночному городу стали молчаливой традицией. Они не держались за руки. Они почти не разговаривали. Иногда он курил. Иногда она, засунув руки в карманы плаща, смотрела на его профиль в свете фонарей и думала, что это самое спокойное, что она когда-либо чувствовала в своей жизни. Его «тишина» теперь была не просто временным облегчением, а постоянным фоном, её личной атмосферой. И она всё ещё не могла решить, было ли это спасением или самой изощрённой формой тюрьмы. И каждый такой вечер заканчивался одинаково — в её квартире. Он не спрашивал разрешения. Он поднимался вместе с ней, и дверь захлопывалась за ними с тем же финальным щелчком. И тогда молчание разрывалось. Это не была нежность. Это было голодное, отчаянное столкновение, как в первую их ночь, но теперь в нём появилась какая-то знакомая, почти ритуальная ярость. Они сходились в темноте её прихожей, как два магнита, отскакивающих друг от друга и притягивающихся вновь. Одежда летела на пол, их рты находили друг друга в полумраке, зубы впивались в кожу, оставляя синяки, которые она потом с горькой усмешкой разглядывала утром. Секс был таким же грубым, таким же животным, но теперь в нём появилась тень чего-то ещё — не привычки, а признания. Признания в том, что эта связь, какой бы токсичной она ни была, стала для них обоих необходимостью. Он входил в неё с тем же властным требованием, но его руки, впивающиеся в её бёдра, держали её теперь не как вещь, а как единственную опору в падении. А её ноги, обвивавшие его спину, были не только инструментом страсти, но и попыткой удержать его здесь, в этом моменте, подольше. После этого они лежали в её постели. Он не убегал сразу в душ. Он оставался. Лежал на спине, и она чувствовала тепло его тела вдоль своей спины, слышала его ровное дыхание. Иногда его рука лежала на её талии — тяжёлая, бессознательная, не как ласка, а как утверждение присутствия. Он никогда не оставался до утра. Проходило несколько часов, и она чувствовала, как кровать пружинит, слышала, как он одевается в темноте. Он не прощался. Просто уходил, оставляя квартиру наполненной его запахом и этой оглушительной, звенящей тишиной, которая теперь была лишь предвестником его следующего визита. Рен не знала, что это. Это не были отношения. Это была циклическая ломка и получение дозы. И она, его признанная наркоманка, ждала каждого следующего вечера с тем же страхом и надеждой, с каким заключённый ждёт надзирателя, не зная, принесёт ли он ему пищу или очередную порцию пыток. Но зная, что без этого — он умрёт.

***

Сегодня Тоджи сидел за стойкой, развалившись на табурете, как большой хищный кот, занявший удобную позицию для наблюдения. Вечер был спокойным, и Рен перебирала бокалы, чувствуя на себе его тяжёлый, неотрывный взгляд. На ней была чёрная шёлковая рубашка с принтом — тёмно-синие, почти чернильные розы, их бутоны распускались по тонкой ткани. Широкие брюки скрывали линию ног, а волосы цвета спелой вишни были распущены и лежали на плечах взъерошенными кудрями. — Ну что, Птичка, — начал он, его голос был низким и ленивым. — Опять нарядилась в траур по чьей-то несостоявшейся жизни? Или это новый дресс-код для барменов, подающих виски с порцией экзистенциального кризиса? Рен не подняла глаз, продолжая вытирать бокал. Уголок её рта дёрнулся. — Это чтобы клиенты, у которых с юмором так же плохо, как и с чаевыми, чувствовали себя комфортнее, — парировала она, ставя бокал на полку. — Кажется, это сработало. Ты же здесь. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. Его взгляд скользнул по её фигуре, медленный и оценивающий, задерживаясь на изгибе шеи, на тонких запястьях, на рисунке роз на шёлке. — Розы, — произнёс он наконец, сделав глоток виски. — Интересный выбор. Ядовитые, что ли? Чтобы, если кто потянется к бутылке без спроса, сразу понял, с кем имеет дело? — Обычные, — ответила она, наливая себе стакан воды. — Просто цветы. Не ищи скрытых смыслов, Тоджи, там их нет. — О, я всегда ищу, — он отставил бокал. — И знаешь, что я вижу? Он наклонился через стойку чуть ближе, и его голос понизился, став на удивление не лишённым своеобразной грубой эстетики. — Вижу, что они тебе идут. Эти синие пятна на чёрном. Как синяки на фарфоре. Красиво. Жалко, конечно, что они ненастоящие. Настоящие были бы честнее. Комплимент. Конечно, в его стиле. Не «ты прекрасно выглядишь», а «ты выглядишь как красиво разбитая ваза». В нём не было ни капли слащавости, только его обычная, режущая правда, облачённая в ядовитую поэзию. Это было признанием в том, что он видит её — не просто женщину, а её суть, её хрупкость и её силу, её красоту и её урон. Рен замерла на секунду, её пальцы сжали край стойки. Затем она медленно выдохнула и подняла на него взгляд. — Боишься, что твои собственные синяки недостаточно художественны? — спросила она тихо. Его глаза блеснули в полумраке бара. — Не бойся, Птичка, — прошептал он в ответ. — Мои — самые что ни на есть настоящие. И ты это отлично знаешь. И в этом был весь их странный, изломанный роман — комплименты, звучащие как угрозы, и угрозы, что были единственным признанием в любви, на которое они оба были способны.Рен сделала глоток воды, её пальцы всё ещё слегка покалывали от его «комплимента». Воздух между ними снова сгустился, наполненный невысказанным. Она поставила стакан на стойку с тихим, но твёрдым стуком. — Терпеть тебя не могу, — выдохнула она, и в её голосе не было злобы. Это была усталая констатация факта, такого же неоспоримого, как-то, что ночь сменяет день. Она посмотрела на него, на его спокойное, отстранённое лицо, на эти глаза, видевшие слишком много, чтобы во что-то верить. И её внезапно осенило. За все эти недели, за всю эту боль, близость и ярость, она ни разу не задумалась об этом. — Скажи, — начала она, подбирая слова. — А твоя фамилия… Фушигуро. Никогда не слышала о таком клане. Знаю, что ты не заклинатель. Но… — она слегка нахмурилась, — разве в обычной, «пустой» семье может родиться кто-то… вроде тебя? Вопрос повис в воздухе, острее любого лезвия. Она не спрашивала о его силе. Она спрашивала о его «сути». О той аномалии, которую он собой представлял — человек-пустота, хищник, рождённый не в мире магии, но ставший его грозой. Тоджи не изменился в лице. Ни единой мышцы не дрогнуло. Он отпил из своего бокала, поставил его, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Фушигуро, — произнёс он чётко, — это фамилия женщины, на которой я женился. Он не стал это смягчать. Не стал оборачивать в намёки. Он выложил этот факт перед ней, как выкладывают на стол окровавленный нож. Просто. Без эмоций. — Она была из обычной семьи. Никакого клана. Никакой магии. — Он говорил ровно, но в его глазах что-то мерцало — не боль, не ностальгия, а что-то более тёмное и сложное. Что-то вроде холодной ярости на несправедливость вселенной. — А то, что я… «вроде себя»… — он исказил её фразу, вложив в неё всю свою язвительность, — это просто стечение обстоятельств. Сломанная игрушка, выброшенная не на ту свалку. Он солгал. Вернее, не сказал всей правды. Фамилия Зенин, его настоящая, была клеймом, проклятием, наследием клана, который он презирал и от которого бежал. Взять фамилию жены, обычной женщины, было не актом любви, а окончательным отречением. Отречением от своего происхождения, от мира заклинателей, от всего, что пыталось его определить. Он смотрел на Рен, и в его взгляде читался немой вызов: «Довольна? Получил свой ответ? Теперь ты знаешь, что я никто. Сын никого. Муж женщины, которой больше нет. Человек без прошлого. И именно таким я прихожу к тебе каждую ночь». И Рен, глядя в эти пустые зелёные глаза, понимала, что он только что выстроил между ними новую, невидимую стену. И за этой стеной скрывалась бездна его боли, до которой он никому не позволял дотронуться. Даже ей. Особенно ей. Слова Тоджи повисли в баре, словно внезапно опустившийся мороз. Рен застыла, бокал в её руке замер на полпути к полке. Всё, что она знала — его цинизм, его ярость, его пустоту — вдруг обрело новое, шокирующее измерение. «Женат» Он был «женат». В её голове, привыкшей к сложным эмоциональным узорам, мгновенно сплелась новая, уродливая картина. Его вечное отсутствие по ночам. Его нежелание говорить о чём-либо, что выходило за рамки «здесь и сейчас». Его абсолютная, пугающая свобода от любых обязательств. «Жена… и сейчас есть так?» — пронеслось в её сознании с такой силой, что ей показалось, он должен это услышать. И он услышал. Или просто прочитал по внезапно побелевшему лицу, по широко раскрытым глазам, по тому, как её рука непроизвольно дрогнула. Уголок его рта дёрнулся в усмешке. Но это была не та язвительная, привычная ухмылка. Это было нечто острое, безрадостное, почти болезненное. — Она умерла, — произнёс он. Голос его был плоским, как будто он сообщал о погоде. Но в этих двух словах была такая вселенская тяжесть, что воздух в баре стал густым и трудным для дыхания. Он не стал ничего добавлять. Не сказал «давно», не сказал «не беспокойся», не сказал «я её любил». Он просто выложил этот факт — голый, неоспоримый и ужасающий в своей простоте. «Она умерла». И в этот момент Рен всё поняла. Вернее, ничего не поняла, но всё «ощутила». Она ощутила ту бездонную пропасть, что зияла за его пустотой. Она поняла, что его цинизм — не врождённое качество, а броня, выкованная в горниле невыразимой потери. Его неспособность к привязанности, его бегство от любой формы близости — это не его суть. Это шрамы. Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах, всегда таких насмешливых и холодных, теперь читалось нечто иное. Не вызов, а молчаливое предупреждение. «Вот кто я. Мужчина, который пережил свою жену. Человек, из которого вырезали всё, что могло чувствовать. И это всё, что у меня есть. И это всё, что я могу тебе дать». Рен не нашлась, что сказать. «Соболезную»? Смешно. «Мне жаль»? Он бы лишь усмехнулся в ответ. Любые слова были бы кощунством перед этой обжигающей правдой. Она просто стояла, глядя на него, и впервые за всё время их странных, мучительных отношений, она почувствовала не влечение, не зависимость, не ярость, а острую, пронзающую жалость. И страх. Потому что теперь она знала, что за его пустотой скрывается не ничто, а холодная, мёртвая звезда — память о той, кого он, возможно, любил так, как никогда уже не сможет любить её. Её молчание, её широко раскрытые глаза, полные внезапного, жгучего понимания и той самой жалости, что он ненавидел больше всего на свете — всё это длилось всего несколько секунд. Но для Тоджи этого было достаточно. Он громко, почти грубо рассмеялся. Звук был резким, как щелчок бича, и разорвал тяжёлую атмосферу, которую создали его же слова. Он откинул голову, потом резко наклонился вперёд через стойку, приблизив своё лицо к её настолько, что она увидела каждую чёрточку его насмешливого, искажённого выражения. Затем он скорчил ей рожицу. Широко раскрыл глаза, придав им преувеличенно-трагическое выражение, надул щёки и скривил губы в карикатурной гримасе скорби, передразнивая её только что застывшее лицо. — Да расслабься ты, — выдохнул он, его голос снова стал привычно-язвительным, но теперь в нём слышалась стальная напряжённость. Он ненавидел эту минуту слабости, ненавидел, что позволил ей заглянуть за броню, даже на секунду. — Выглядишь так, будто на похороны собралась. Не надо мне этого. Он выпрямился, и маска безразличия снова легла на его лицо, но теперь она сидела плотнее, жёстче, словно приваренная раскалённым металлом. — Я этого ненавижу, — повторил он, и на этот раз в его словах не было насмешки. Была плоская, холодная констатация. Предупреждение. Фундаментальное правило их общения, которое она только что нарушила. — Жалость — для слабых. Для тех, кто не может смириться с тем, как устроен мир. Мир устроен просто: одни умирают, другие выживают. Я выжил. Всё. Он отпил остатки виски, поставил бокал и скользнул со стула. — На сегодня, пожалуй, всё, — его взгляд скользнул по ней, быстрый и оценивающий, проверяя, вернулась ли она в привычные рамки их игры. — Увидимся, Птичка. Не провожай. И… выбрось это своё кислое выражение лица. Оно тебе не идёт. И он развернулся и ушёл, оставив её одну с гудящей тишиной, с гулом от его слов и с пониманием, что она только что случайно наступила на единственную, самую опасную мину, скрытую на поле их битвы. И он едва не взорвался.