Часть 1
5 ноября 2025 г., 01:43
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Хосок переводит дыхание. Он отлично потрудился сегодня, что подтверждает и пот, стекающий в три ручья по его разгоряченному телу. Ему нравится обучать танцам юношей и девушек, которые только начинают познавать свое тело, исследуют его возможности и с каждым занятием все больше раскрывают собственный потенциал. Когда Чон с ними, он и себя чувствует намного моложе. Как будто ему снова семнадцать. Он счастлив, по уши влюблен, открыт миру, и кажется, мир ему тоже. А впереди еще вся жизнь, а впереди такая яркая и опьяняющая мечта. Но выходя из теплого здания, где расположилась его танцевальная студия, на холодный зимний воздух, опаляющий своим морозом кожу и проникающий ледяными осколками в самое сердце, волшебство рассеивается. Больше перед глазами не стоят образы молодости, он больше не видит лицо своей первой любви… Ему снова двадцать семь. Двадцать семь, где на пороге уже маячат незавидные двадцать восемь. Уже завтра жизнь сделает очередной шаг, неумолимо приближающий ее к концу. Завтра у него день рождения. Печальный день уже на протяжении десятилетия. Страшно думать о том, сколько времени прошло. Действительно страшно. Хосок стряхивает с себя грустную усталость, садясь в свою черную машину, и такие же черные мысли снова накрывают его с головой. Вот-вот ему стукнет двадцать восемь. Он ужасно взрослый, а ведь в детстве казалось, что эти цифры настигнут его лишь через целую вечность. Он отчетливо помнит, как в свои четырнадцать чувствовал себя таким взрослым, самостоятельным и как непоколебимо требовал, чтобы старшие обязательно считались с его очень важным мнением. Сейчас, в свои почти что двадцать восемь, Хосок, стараясь ехать максимально аккуратно, чтобы не нарваться на чужую грубость и агрессию, стекает растерянной лужицей по своему сидению.
Он хочет, чтобы кто-то взял его за руку, решил все его проблемы, покормил, уложил спать, поцеловал бы в лобик и сказал, что он самый лучший мальчик на земле и у него обязательно все получится. Но жизнь, к сожалению, совсем не похожа на ромкомы нулевых. Все, чем он обладает к своим двадцати восьми — это его горячо обожаемая работа, из-за любви к которой он временами смахивает на поехавшего фанатика, но ему это даже льстит. Вдобавок, у него действительно самые лучшие друзья на свете еще со времен учебы. Ими он тоже безумно дорожит. У него есть потрясающая сестра, которая все пытается найти принца на белом коне своему непутевому братцу. Особую гордость в нем вызывает его маленькая принцесса — любимая племянница, которую Чон просто боготворит. Но это еще не все, ведь у него есть небольшая квартирка в неплохом районе с очень большим черным котом, который вечно спит на очень маленьком диванчике в прихожей и чье мурчание в буквальном смысле сотрясает тонкие стены многоэтажки. Еще у Хосока есть его собственная сокровищница, где лежат десятки коробочек с цветными бусинками, которые он превращает в хоть и не произведения искусства, но все же в весьма сносные украшения. Это его хобби, хотя сестра вечно сетует на то, что он с легкостью мог бы продавать свои изделия и преуспеть в этом маленьком бизнесе. Но он делает это для себя, занимая руки и мысли, забывая о всем плохом и выматывающем. Он плетет свои браслеты для ребят, которые ходят в его танцевальную студию, для сестры и друзей. Серьезно, даже строптивый Чимин, скрупулёзно подбирающий все свои образы, все равно добавляет к ним браслеты, сделанные Хоби, в качестве аксессуара. Это, конечно, тешит гордость Чона, и хочется только больше стараться для близких его сердцу людей. Но иногда руки начинают подрагивать, а из глаз катятся горькие слезы обиды, потому что когда-то он точно также делал пресловутый маленький подарок для своей первой любви, вплетая свои чувства в украшение, которое так и осталось у него. В такие моменты ком в горле долго не дает нормально дышать, но Хосок гонит эти тяжелые мысли куда подальше. Мужчина включает любимую музыку, заваривает зеленый чай, обязательно с лимоном и сахаром, в попытке подсластить свою горькую жизнь, и обнимает своего кота, любовно перебирая шерсть на его спине. Кот у него вообще-то не умеет в романтику, поэтому редко дается в руки хозяину, но в такие моменты замолкает, терпит и даже старается не шипеть. Наверное, Чон настолько очевидный, что даже его кот все прекрасно понимает и помогает своему владельцу справится с болью.
Чон доезжает до дома без происшествий, чему несказанно радуется, потому что в своем взвинченном состоянии не смог бы терпеть еще и гневные выпады от очередного козла на дорогой тачке. Откровенно говоря, ебал он это все, потому что с вождением у него никогда не ладилось, но небольшая авария, в которую он нечаянно попал на прошлой неделе, окончательно закрепила его нелюбовь к управлению машиной. По сути, Хосок не был виноват в случившемся. Он аккуратно парковался, когда водитель новенького ламборгини заезжал на остановку, и Хосок нечаянно поцеловал его бампер. Чел оказался сынком какого-то богатого папаши, а посему теперь Чону грозило долгое разбирательство и суд. Спрашивается, откуда брать деньги на адвоката и компенсацию ущерба? Вопрос хороший, но он так и останется без ответа.
Хосок устало разувается, снимает верхнюю одежду и едва приближается к коту с неконтролируемым желанием затискать при том, что животное уже заносит лапу для отражения атаки на свое личное пространство, как внезапно звонит телефон, и мужчине приходится отступить от своего первоначального плана. Он подрывается с места и идет за своим гаджетом, оставшимся в кармане куртки. На дисплее высвечивается улыбающееся лицо его сестры, которая держит свою маленькую дочь и позирует для фотки, которую Хосок сделал год назад. Он, улыбаясь, поднимает трубку и сразу глохнет от оглушительно полукрика-полувизга Джиу.
— Хосокии, привет! У тебя лучшая сестра на свете, чтоб ты знал! — радостно сообщает Джиу в своей никогда неунывающей манере.
— Что случилось сестренка? — со вздохом интересуется Чон, попутно четко осознавая, что тон сестры не сулит ничего хорошего.
— Милый братец, твоя сестренка — настоящий купидон и, кажется, нашла тебе прекрасного компаньона для завтрашнего вечера
— Джи, что ты несешь? — Хосок немного резок, но Джиу привыкла, в конце концов характер у них один на двоих.
— Я несу счастье в твою жизнь, дорогой. А теперь по порядку. Во-первых, ты должен мне бутылку текилы на завтра. Во-вторых, я собираюсь утрясти твою проблемку с той аварией и найти тебе суженного-контуженного одним махом, — даже через телефон Хосок понимает, что она улыбается, и тихо стонет от такой сестринской помощи.
— А можно как-то без контуженных, а?
— Нет, Хосоки, без тебя мы праздновать твой день рождения не будем, — и мужчина стонет во второй раз прикладывая руку ко лбу.
— И каков план, купидон?
— Вот теперь ты задаешь правильные вопросы, братец. Молодец, быстро учишься!
План оказывается до наивного прост. Серьезно, Джиу придумывала и получше. Она могла быть крайне изобретательна, когда дело касалось личной жизни ее глупенького брата. На этот же раз девушка уповала на милость судьбы, природное очарование младшего из Чонов, а также на крепкую нервную систему потенциального спутника Хосока. Оказалось, что организация, в которой работает Джиу, всегда пользуется услугами одного милого адвоката, который специализируется на вопросах интеллектуальной собственности, однако Джиу почему-то настойчиво отказывалась видеть в этом проблему для решения вопроса с аварией брата.
Договорив с сестрой, Хосок наконец-то выдохнул. Девушка здорово его отвлекла от самокопания своей природной весёлостью. Она всегда была тем необходимым островком спокойствия и оптимизма в жизни Чона. Именно поэтому мужчина мог быть уверен, что его день рождения пройдёт на высшем уровне только потому, что Джиу точно не даст никому заскучать, за что он был ей очень благодарен. Хотя в детстве у них совсем не ладилось, сейчас же роднее человека, чем сестра, у Чона просто не было.
Хосок откинулся на спинку кресла, на котором расположился во время разговора с Джиу, и твердо решил повеселится завтра на славу ради своих близких и, конечно, ради себя самого. Но это ведь завтра. А сегодня… сегодня у него ещё есть время немного подумать о жизни. Все-таки он уже в таком возрасте, когда этим надо немного заниматься. В конечном итоге для себя он решает, что в общем к двадцати восьми годам у него все неплохо, но… Но он так одинок и так смертельно устал. Так хочется просто выть одиноким волком на луну, но он сильный и он справится, всегда справлялся. Только потоскует кое о ком самую малость, совсем чуть-чуть, а потом снова вспомнит, что ему никто не нужен, чтобы быть счастливым и все будет хорошо. Он уже давно смирился. Такой взрослый, сильный, наверное, даже успешный. И такой пустой. Все стало так не важно. Хочется спокойствия… Но сердце буйное, дерзкое, пока еще живое, не готово примириться. Хосок сколько угодно может убеждать себя в собственной бесчувственности. И правда ведь ни любви, ни романтической привязанности он ни к кому не испытывает. Вот только боль…. Боль же в нем морем разливанным ни выпить, ни осушить нельзя.
Надо забыть, забыть, забыть…
***
— Эй, додик. Че как баба опять на себя бирюльки понацеплял? — скалится Мин, а его дружки охотно поддерживают своего кореша стройным гоготом. — Ты дебил? — огрызается Чон, но быстро успокаивается, не желая вступать в словесную перепалку. Хосок забивает хуй на этого ебаната и идет в учительскую за журналом. К издевкам Мина он уже привык. Сначала, конечно, злился долго, но молчал, не давая волю агрессии. Потом, по мере того как смелел Юнги, не получая отпора, иногда позволял проучить гопника здравенькой затрещиной. Юнги со своими дружками привык издеваться над теми, кто слабее, самоутверждаясь за их счет. Только Хосок не ебливый мальчик-заинька, голос ангельский. Хосок и пизды дать может, причем качественно так. У Чона ноги сильные, одиннадцать лет танцев не прошли даром, а пендель его животворящий поистине чудеса творит. Мин как-то получил такой, а потом еще недели две любовался огромным, сиреневым таким, синяком в форме сердечка на всю жопу. Но Юнги не отчаивался, поточу что наконец нашел себе достойного соперника, которому палец в рот не клади — откусит. Гопника все подмывает желание довести Чона до белого каления. Сам Хосок терпел стойко, считая, что не для того мама ягодку растила. На оскорбительные выпады Мина он только закатывал глаза, на вечные доебы только внимательнее вчитывался в томик Достоевского, про себя смело навешивая на Мина ярлык «твари дрожащей». Ну а когда гопник распускал руки или ломал вещи Чона, Хосок лишь хмурился и шел докладывать учителю о бедах своей жизни, происходящих по вине Юнги. Тогда Мина, не солоно хлебавшего, отчитывала классная руководительница, не жалея ни голоса, ни наказаний ради горячо любимого старосты. И Юнги, поджимая ментальный хвост, смотрел виновато и растеряно. А получая свое наказание, проклинал Хосока, но отьебываться от него и не собирался. Казалось бы, к одиннадцатому классу любой неандерталец должен был эволюционировать до хомо сапиенса, однако Мин демонстрировал удивительное упрямство по отношению к закономерному процессу развития человека. Парень продолжал гоповатой язвой кружить вокруг бедного старосты и отравлять его и без того не слишком беззаботное существование. В один из таких дней, когда Юнги был в настроении доебаться до ничего не подозревающего Хосока, он заприметил старосту, спускающегося по лестнице со второго этажа учебного заведения. Юнги даже не успел понять, как на эмоциях забежал за спину Чона и сильно толкнул того между лопаток. Хосок только шокировано вдохнул и, понимая, что теряет равновесие, попытался сгруппироваться для падения. Следом в шуме перемены раздался хруст костей, и вскрик Чона, у которого от боли навернулись слезы на глазах, которые он отчаянно старался скрыть. Юнги сразу же подлетел к нему и, видя мучительно искаженное лицо, чуть не заплакал сам, потому что издеваться над Чоном и видеть его злое выражение лица весело, а вот сейчас им обоим совсем не до шуток. Времени на саморефлексию нет, и потому Мин шустро подхватывает Хосока и мчит со всех ног в медпункт, на сколько ему вообще позволяет ноша за спиной. Хосок даже не сопротивляется, потому что объективно понимает — помощь ему нужна, даже если человеком, который ее оказывает, является чертов гопник Мин Юнги. Сейчас, сидя на спине Юнги, кривясь от боли и сжимая чужие плечи, все, о чем он мог думать, так это о комизме ситуации, в которой гроза класса, острый на язык и драчливый парень Мин Юнги нес на спине свою вечную жертву — старосту класса, главного активиста школы, олимпиадника и крепкого хорошиста Чон Хосока. От боли в бедре, на которое упал Хосок, парень утыкается носом в загривок Мина. Конечно, Чон это делает только от адской боли, а не потому, что очень хочет почувствовать запах Юнги. И уж точно не потому, что у него, кажется, какой-то кинк на загривок этого дебила, где встречается белая, почти мраморная кожа с черными короткими волосами. И, конечно, вообще не потому, что Юнги сейчас позволяет делать Хосоку все, что ему заблагорассудиться. Мин вообще сейчас еле дышит и не от тяжести своей драгоценной ноши, а оттого, что… ну, это был Чон, так близко и без риска получить пизды. Юнги немного потряхивало от мысли, что эту картину, будто бы из не самой качественной дорамы, которые Мин точно никогда не смотрел, видела вся школа. А слухи об этом точно дойдут до его корешей. Это пугало не на шутку. Потому что негласное правило подразумевало, что издеваться над Хосоком приветствуется, а вот любить нельзя никогда. Пацаны вообще не оценят. Юнги приносит парня в медпункт, где упорно сидит рядом с Чоном до самого конца обследования, отворачивается и краснеет только когда Хосока просят раздеться, но не уходит. Чон этот жест замечает, но не оценивает. — Ничего особо страшного, жить будешь, но ушиб серьезный, — наконец задумчиво произносит медсестра, а Юнги шумно выдыхает. Что-то он слишком переволновался из-за этого напыщенного индюка. Медсестра дает Чону бинты и, кажется, миллиард разных бутылочек с мазями, выписывает ему справочку и отправляет с попутным ветром домой. Хосок кривится от каждого шага, переставляя ноги скорее как пингвин, нежели как человек прямоходящий. Юнги бы рассмеяться, но он не может, грудь затапливает жалостью и нежностью. Он молча подходит к Хосоку, закидывая его руку себе на плечо и крепко обнимая пострадавшего за талию, позволяя перенести часть веса на себя. — Что ты? — шепчет Чон, но Мин на это только раздраженно цыкает. — Молчи и иди вперед, — Юнги грубит, но Хосок пропускает слова мимо ушей, удивляясь действиям парня. Мин проводит его до самого дома, помогает подняться на нужный этаж и открыть дверь квартиры. Он аккуратно с безумным трепетом отпускает Хосокову талию, позволяя выровняться и встать в дверях прямо напротив себя. Какое-то время никто из них не решается заговорить, потому что ситуация складывается щекотливая и что с ней делать ни одному, ни другому неизвестно. — Тебе нужна еще помощь? — неловко интересуется гопник, прерывая затянувшееся молчание. — А? А… не знаю. Я справлюсь, наверное. — Это вряд ли, ты ходишь еле-еле, — нервно выдыхает Мин, наверное, впервые в жизни так остро ощущающий вину за свой поступок. — Это не твоя проблема. — Нет, моя! Это же из-за меня ты…– Юнги виновато закусывает губу и смотрит себе под ноги, заламывая брови. Он топчется на пороге дома Хосока, боясь оставить старосту одного. Но вдруг слышит смех и машинально поднимает голову. Зря, ой зря. Хосок смеется заразительно и широко улыбается, сияя изнутри. В голове Юнги капсом проносится «ОШИБКА 404». Весь мир меркнет перед улыбкой Чона. Мина больно укалывает желание видеть эту улыбку Хосока чаще. Ну хоть иногда. — Я… я зайду за тобой завтра, а сейчас схожу за нашими вещами, которые остались в школе, — Мин говорит это тоном, не терпящим возражений, но внутренне очень волнуется и пытается скрыть свой страх за серьезным взглядом карих глаз. — Ладно, — просто говорит Чон. И, когда Юнги уже легко и спешно спускается по лестнице, окликает его, снова награждая смущенной улыбкой и простым словом, — Спасибо. У Юнги в этот момент мир переворачивается. Глубоко внутри разум умывает руки, давая зеленый свет сумасшедшему сердцу. Утром Юнги действительно приходит. Совсем не агрессивный, а больше задумчивый и взволнованный. — «Может, осень на него так влияет», — думает Чон. Юнги снова кладет руку Хосока себе на плечо и прижимает ближе, разделяя с парнем каждый шаг. Он повторяет это снова и снова. Из утра в утро, из конца учебного дня в новый. Только по школе Чону помогает передвигаться его друг Чимин, стеснительный мальчик с литературным талантом. И Юнги бесит то, как этот пацан держит Хосока. Мину кажется, что Пак недостаточно аккуратен и вообще делает все не так, но гопник держит себя в руках и подойти не решается. Только шикает на своих корешей, которые смеются над бедным старостой.***
И пока Юнги с задней парты со своими друзьями издает звуки, которые необоснованно именует смехом, Хосок прилежно записывает за учителем, стараясь не раздражаться и подавлять в себе желание развернутся и кинуть в них что-то тяжелое. Но удача никогда не улыбалась Чону. Поэтому, когда с губ госпожи Кан срывается раздраженный вздох, он уже предчувствует пиздец. — Мин Юнги, вы же знаете, что этот спецкурс не обязателен для посещения. Я вас здесь не держу. Не интересно — дверь там. — Что вы, госпожа Кан, мне очень интересно, — растягивает свою гаденькую улыбку Юнги. — Тогда вы, наверное, не будете возражать, если я вас попрошу пересесть на первую парту? Юнги кривится, но легко поднимается, подхватывая свою сумку, и идет к самому крайнему месту на первом ряду, однако учительницу такой расклад не устраивает от слова совсем, и она повелительным жестом указывает на парту, расположенную прямо перед своим столом. Прямо рядом с чертовым Чон Хосоком. Кажется, оба парня в полном единении скрипят зубами, сжимая кулаки, но смиряются с ситуацией. Юнги занимает предложенное место, натягивая фальшиво вежливую улыбку. Хосока без шуток передергивает. — Теперь вы рады, госпожа Кан? — Ох, Мин Юнги, это счастливейший день в моей жизни. И он станет только лучше, когда я сообщу вам, что семестровый проект вы будете делать с одним из наиболее результативных учеников по моему предмету — Чон Хосоком. — «Пиздец», — думает Чон Хосок. — «Пиздец», — мысленно вторит ему Мин Юнги. Но госпожа Кан улыбается и думает, что это одна из гениальнейших ее идей. Она встает из-за стола и энергичнейшим образом начинает объяснять в чем суть проекта и почему он так важен для учеников выпускного класса. Все это время Хосок сидит бледный как смерть и, судя по всему, не дышит. В то время как гопник Мин от шока оправляется быстро, даже слишком, и с рвением записывает все условия, явно увлеченный идеей проекта. За окном поют птицы, а внутри Чон Хосока одновременно стреляют в виски из двух револьверов. Парень совсем не замечает, как кончается урок и продолжает сидеть полностью погруженный в свои мысли. Видя это, Юнги не сильно толкает его в плечо, потому что черт его знает, ебнется опять, повредит себе что-то. А у Мина спина не железная, долго на себе таскать надежду и гордость всей школы он не сможет. — Ну что, напарник, обсудим тонкости нашего проекта? — почти мурлычет Юнги, наслаждаясь реакцией старосты. — Серьезно, Мин? — Хосок натурально шипит, осознавая всю плачевность своего положения. — О, Чон, поверь, серьезнее некуда. — Вот скажи мне, пожалуйста, тебе какое-то садистское удовольствие приносит мне докучать? — Даа, получаю несказанный кайф от вида твоей кислой рожи, — с этими словами губы Мина растекаются в самой приторной улыбке. — Так мило, что я вызываю у тебя такие сильные чувства, — лилейно шепчет Хосок Юнги на такой выпад только больше скалится и щёлкает старосту по носу, незамедлительно получая в ответ слабый подзатыльник. — Ладно, Чон, а теперь серьезно. Раз уж судьба, а точнее госпожа Кан, так жестко поугарала над нами, то придётся нам поработать немного вместе, потому что не знаю как тебе, но мне этот конкурс позарез нужен, — ухмылка сходит с губ Юнги так же быстро, как и появилась. — Ооо, неужели такая бестолочь, как Мин Юнги, беспокоится о своём будущем? — Чон говорит это с улыбкой, но не замечает в глазах напротив и толики веселья, даже азарт перебранки больше не отражается во взгляде Мина. Юнги вмиг становится серьёзным и холодит своими надменными стекляшками мурашки на Хосоковой спине. Задеть Мина парню удаётся совсем не часто, а ещё реже заполучить такой стекленеющий темный взгляд. — Ладно, Юнги, мне тоже нужен этот конкурс. Это одна из немногих возможностей поступить в вуз моей мечты не на общей основе, а немного хитрее и вне основного рейтинга. Если победим, во что я слабо верю, будем кататься как хлебушек в масле и не переживать за своё предстоящее поступление. — Так ты тоже не случайно оказался на этом курсе? Но тебе то зачем музыка? — Ну, во-первых, мое бедро в весьма плачевном состоянии, и я не смогу готовится к танцевальному конкурсу, а изучение музыки и танец позволяет лучше прочувствовать, и льготу при поступлении на мое направление даёт, — хитро, но так очаровательно растягивает губы в улыбке староста. — Хочешь, можем пойти куда-нибудь, чтобы обсудить проект и спланировать нашу совместную работу? — Я уж думал ты и не предложишь. Погнали, знаю я тут одно местечко. Они уже почти привычно за последнюю неделю покидают стены школы вместе и неспешно бредут по тихим улочкам родного города прямо в маленькую кофейню неподалеку. Усевшись в самый укромный уголок заведения, потому что не дай бог кто-то увидит Юнги вместе с этим лохом от позора на районе будет не отмыться, они заказывают свои напитки и, неловко переглядываясь, думают с чего бы начать. — Нам же нужно написать четыре композиции, которые смогли бы описать какие-то важные человеческие чувства, да? Давай возьмём злость, тоску, счастье и вдохновение, к примеру? — негромко высказывает свою идею Хосок. — Я не против, думаю с этим мы справимся, — Юнги, конечно, кривится, но больше из вредности, чем от реального несогласия. — Может тогда разделим задание? Ты напишешь злость и тоску, а я остальное? — А хули я буду про злость и тоску писать, ты че думаешь я радоваться не умею?! — моментально вскипает Мин. — Так, ладно, извини, будем все писать вместе. Чтобы полностью прочувствовать все эмоции и максимально правдиво переложить их в музыку. — Зачем тебе это вообще надо, ты же не музыкант нихуя? — Ты заебал спрашивать у меня одно и то же. Я блять хочу лучше чувствовать музыку, хочу научится различать эмоции, заключённые в звуках. Так я смогу быть убедительнее во время танца, так я буду знать, как именно должен двигаться. И ты не вполне справедлив ко мне, потому что немного в музыке я всё-таки понимаю. — Ага и на чем ты умеешь играть? — На кастаньетах? — невинно пожимает плечами Хосок, а у Юнги, по-моему, начинает дергаться глаз от этой информации. — Даже не хочу знать почему именно на них. Но имей ввиду, этого недостаточно, — Юнги медленно закипает, но на удивление изо всех сил старается сохранять спокойствие. — Мин, я знаю, как писать музыку, просто я делаю все это на компе из уже записанных кем-то звуков. Я уже практиковал это, чтобы набросать себе музыку для выступления, так что я думаю и с заданием все получится. К тому же у меня такой талантливый помощник, — Хосок только хлопает ресницами и хитро тянет губы в улыбке. — Не подлизывайся, работы предстоит много. И пока наш проект не будет звучать идеально, мы не имеем право отступать! — Я не подлизываюсь, а правда считаю тебя очень одаренным. А ещё ты звучишь как пафосный супергерой из комиксов нулевых. Это даже мило, — староста не знает, что это с ним сегодня творится, но перестать подкалывать Мина каждую секунду оказывается выше его сил. — Пиздец, проект будет очень трудным, — вздыхает Юнги и опускает тяжелую голову на сложенные перед собой руки. — Даа, тебе придётся потрудится, Мин Юнги, чтобы не потерять в процессе своё амплуа токсичной суки, — между тем самого Чона сложившаяся ситуация начинает все больше и больше забавлять. — Как же ты меня бесишь, — в сердцах повышает голос Юнги, но быстро затихает, вспоминая, что они все еще находятся в общественном месте, — Только давай договоримся на берегу. Никакой лирики про любовь. Это чушь и пиздецки избито. — Во-первых, давай ты не будешь решать за нас двоих, как именно выполнять этот проект. Во-вторых, с хуя ли я буду писать любовную лирику, если она вообще никак не обусловлена темой нашего задания? — Ну я хз, вдруг решишь одну из песенок посвятить своему глиномесному дружку Чимину. — А ты ревнуешь, что я не твою глину мешу? — с ухмылкой на красивом лице говорит Хосок. — Ты часом не ахуел, доходяга? Ты, по-моему, что-то перепутал. Шутки свои голубиные будешь со своими дружками шутить, — незамедлительно вскипает Юнги. — А если я хочу с тобой? — да, Хосок откровенно издевается. Ему до чертиков нравится видеть это растерянное лицо Мина. — Ты блять допиздишься, уебок. Я тебе внатуре ебало расхуярю. — Мой хороший, не надрывайся, кричать ты будешь подо мной и совершенно в другой плоскости. Меня только удивляет откуда в тебе столько внутренней гомофобии. Я же знаю, что ты не глупый парень, передо мной можешь спектакль под названием «Крутой пацан с района Мин Юнги» не разыгрывать. Ну а теперь займемся делом, а то мне кажется, что я буквально вижу, как идет пар из твоих ушей. После этих слов вся перепалка и вправду магическим образом сходит на нет. За обсуждением проекта они даже не замечают, как на улице начинает темнеть, а из заведения уходят и без того немногочисленные посетители. Они прерываются только, когда бариста вежливо сообщает о закрытии кофейни. Тогда парни, покидая свое место дислокации, спешно договариваются встретиться и завтра, уже почти смирившись с необходимостью вместе делать этот треклятый проект, который нужен обоим. Они действительно встречаются на следующий день, жертвуя своим выходным ради общего дела. Только сегодня они уже сидят не в мягких креслах, наслаждаясь кофейным ароматом и ненавязчивой музыкой, а в просторной гостиной дома Хосока. Родители Чона уехали проведать родственников и именно поэтому парни сейчас не стеснялись в выражениях, позволяя себе резкие выпады в сторону друг друга. Юнги приходит уже сразу абсолютно без настроения, чем не сказать, что прям удивляет Чона, но определенный интерес в гиперактивной голове старосты все-таки будит. Хосок сначала ведет себя как обычно, даже старается сегодня быть чуть помягче с гопником и не раздражаться от каждой грубой фразы без зазрения совести, брошенной в его адрес. Но чем дальше, тем невыносимее становится терпеть и без того острого на язык Юнги. И тогда Хосок буквально нависает над ним, не давая возможности выбраться из цепкой хватки рук и приковывающего к месту взгляда. — Давай, мелкий уебок, говори, что случилось? — Тебя это ебать не должно, — Мин крутится на месте, но выбраться из-под Хосока у него не выходит. — Нихуя себе не должно. Я с тобой делаю проект, в который мы должны сублимировать все свои эмоции, так что меня пиздец как ебет то, что ты чувствуешь. — Пошёл в жопу! — Сладкий, без проблем, но только после того, как ты расскажешь из-за чего так переживаешь. — Да отъебись ты, Чон. Я не собираюсь тут сопли распускать, как слабак какой-то, — Мин грубо выплевывает эти слова Хосоку прямо в лицо, а в глазах у мальчишки сквозит тоска невозможная. — Юнги, пожалуйста, пойми одну вещь, если ты способен говорить о своих чувствах и показывать свои настоящие эмоции — это не значит, что ты слабак. Никто тебя за это не осудит. По крайней мере, точно не я. Просто скажи, что ты чувствуешь. Проговаривать проблемы на самом деле очень помогает. Тебе нужно это использовать, чтобы сделать наш проект очень хорошо и получить грант на обучение. Ты же этого хочешь? Доверься мне. Только Мин не может. Не может открыться и довериться. У него шоры на глазах и пробирающий до хребтины страх. Вырежьте ее, а то кажется, что позвоночник давит неподъёмным грузом, и парню попросту не разогнуться от тяжести навалившейся ответственности. — Я уже не знаю, чего я хочу, — тихо произносит Мин и на языке оседает неприятная горечь. — Давай вспоминать вместе? — на губах Хоби расцветает легкая улыбка, а в глазах сияют звезды. И сам он весь такой сияющий, самый драгоценный. Кажется из-за этого хрупким, но на самом деле тверже бриллианта. — Почему ты это делаешь? — Что? — искренне удивляется Чон, слегка вздергивая свои идеальные брови. — Делаешь вид, что тебе не плевать… — как-то уж слишком тихо и обреченно произносит Юнги, но Хосок все равно слышит. Всегда слышит. — Потому что это правда так… — Да блять, кому ты в уши ссышь? Я всегда вел себя с тобой как мудак, так с каких хуев тебе будет не похуй на то, что я чувствую. Проект мы сможем сделать и без этой хуйни, — раненным зверем шипит Мин на потенциальную угрозу, стараясь до последнего бежать от всех попыток Чона подобраться непозволительно близко, проникнуть туда, где никого до него не было. Туда, куда никого никогда не впускали. Туда, куда и солнечный свет то никогда не проникал. Прямо вглубь обиженной души маленького мальчика, где трещины пошли, но Юнги их отчаянно охраняет, не позволяет видеть. Знает, что если чужие руки этих трещин коснутся, то сломать Мина будет запредельно просто, без сопротивления и каких-либо преград. От этих мыслей слезы накатывают, а в горле саднит, будто наждачкой там орудуют, но Юнги держится, не позволяет чужому человеку увидеть собственную слабость, показать свои шрамы и доверится чужим рукам. — Мин Юнги, ты заебал. Почему ты так остро реагируешь на простую заботу? Я действительно хочу тебе помочь и готов слушать тебя столько, сколько потребуется. И это не только из-за проекта, а потому что ты этого заслуживаешь, даже если сам так не считаешь. — «Какой же теплый, сука», — думает Юнги и не может ничего сделать против такого Хосока. — Я… сложно у меня все короче. Нету ясности в будущем, как, впрочем, нет ее и сейчас. Просто немного потерялся. Ничего страшного, правда. — Послушай, если ты действительно хочешь писать хорошую музыку, талантливую музыку, то тебе нужно открываться хотя бы самому себе. Быть честным с собой. Раз уж мы напарники, я постараюсь тебе помочь. С какого чувства начнем? — Хосок наконец отпускает парня, спокойно продолжая вести диалог, будто ничего и не произошло. — Грусть? — Грусть. — Знаешь, ты напоминаешь мне одну мелодию, — задумчиво тянет Хосок, сам удивляясь мысли, пришедшей в голову. — Чего, какую еще мелодию? — Юнги так легко переключается, на время забывая о собственных переживаниях, что Хосоку даже странно становится видеть его таким вовлеченным. — Знаешь «Зиму» Вивальди? — Да…я… вообще-то люблю его времена года, — Юнги и самому стыдно в этом признаваться, страшно обнажить эту сторону своей личности. — Хочешь сказать, что слушаешь что-то помимо своего говнорепчика? — вскинув брови насмешливо спрашивает Хосок, а на губах его расцветает игривая ухмылка. — Грубо — Я грубый, привыкай.
