Потерянный рай

      Юнги взгляды до талого открытые бросает, в них все чувства навыворот просматриваются. Они его выдали бы сразу, если бы хоть раз остались замеченными. Но замечать то некому. Чон всегда сидит на второй парте, не отвлекается, смотрит на доску сконцентрировано и просто живет свою жизнь идеального ученика. В то время как Мин на угловой задней парте пристально наблюдает только за одной точкой перед собой. Все его внимание сосредоточено на затылке Чона, в его мягких, слегка вьющихся волосах, среди которых так красиво путаются солнечные зайчики, одаривая своё временное пристанище ярким сиянием. Юнги фантомно чувствует кончиками пальцев прикосновение к этим волосам, которые так дурманят разум запахом свежей выпечки, которую готовит госпожа Чон каждое утро для их семейной булочной. Но на лице Юнги не выражается ничего, он только периодически улыбается глупым шуткам своих пацанов, а глаз все равно не отводит, они к Чону прилипли, только ему принадлежат, как и все только ему, на самом то деле. И как Юнги приблизится к самолично возведённому в ранг недосягаемого парню? Мин себя грязным чувствует рядом с идеальным во всем Чоном. Юнги кажется, что Хосок талантлив абсолютно во всем. Он такой творческий, но вместе с тем умный и начитанный, трудолюбивый и очень непосредственный. Юнги это впечатляет и, стыдно признаться, вдохновляет самому стараться больше и с усердием следовать за мечтой. Хосок становится своеобразной надеждой Мина на то, что Юнги действительно сможет осуществить свою главную цель, на то, что штурмовать небеса ему под силу, и на то, что если все-таки с этих небес придется падать, его будут готовы подхватить мягкие и ласковые, а главное любимые, чертовски любимые руки Чона. Но это большой секрет Юнги, и никому не положено его знать, даже самому Хосоку.       Доебывать старосту по поводу и без уже входит в привычку. Так долго смотреть без возможности прикоснуться, что злость и желание разрушить начинают брать верх над парализующей тело нежностью. И вот они, заклятые враги для всего мира, так отчаянно ненавидят друг друга настолько, что даже госпоже Кан показалось очень забавным дать им совместную работу, от которой на самом деле многое зависит. А сейчас Юнги так близко к своему идолу. Может сколько угодно смотреть на смешливые морщинки, яркую улыбку, сияющие глаза и слушать самый сладкий голос Хосока. Сейчас не нужно дергать старосту за косички, чтобы добиться толики его внимания. Достаточно просто быть рядом, не пропускать их встречи и прикладывать все усилия, чтобы не подвести Хосока и… не подвести себя. Исполнить мечту. А может даже две. Самые несбыточные. Сокровенные.       Юнги так тяжело совладать со всеми переживаниями, которые в нем сидят. Так тяжело нести бремя навешанных на него ролей и не знать какая из них и есть он. Он не просто сын, друг, пацан с района. Он плеяда масок, что в вечном хороводе движутся и сменяются на его лице. Только что же скрывается под ними, ему не разглядеть…       Но, кажется, Чон видит. Проходят недели их совместной работы и лед начинает таять. Хосок переживает, Хосок заботится, Хосоку не все равно. Мину так странно это ощущать. Чон и впрямь разговаривает с ним на равных, без какого-либо презрения и снисхождения. Юнги даже думается, что эта черта в старосте его самого же и погубит. Хосоку кажется, что он должен взять ответственность за всех, всем помочь, всех спасти. Юнги смотрит на этого парня и все гадает что же там у него внутри…       А вся жизнь Хосока как одна непрекращающаяся гонка. Непонятно зачем, куда и для чего. Он просто так привык. Потому что ни одно достижение не может служить вечным доказательством твоей ценности. Как там Льюис Кэрол написал? Нужно очень быстро бежать, чтобы остаться на месте. Ну, в общем, Хосок и бежал. Все время бежал, не сбавляя скорости, лишь иногда заносясь на поворотах. Приносило ли это свои плоды? Кажется, да. Заполняло ли это дыру в области груди? На короткий миг, да, а потом все по новой. По новой штурмовать небеса, чтобы доказать, что чего-то всё-таки стоишь. Плевать, что кому-то не нравишься. Плевать, что не всегда получается. Плевать, что чувствуешь себя ничтожеством, если останавливаешь передохнуть на секунду.       Плевать, плевать, плевать.       Хосок, кажется, уже миллиардный раз за вечер вносит правки, которые диктует ему Мин, стоя за его спиной, в уже сведенную дорожку. Парень раздражается все больше и больше от того, что ничего вразумительного не получается, от осточертевшего спокойствия Юнги, от этого ебучего проекта в целом. Мин только вздыхает, наблюдая за состоянием Хосока, а потом резко разворачивает компьютерное кресло вместе с парнем к себе и упирается ладонями в подлокотники по обе стороны от Чона. Он устало присаживается на корточки перед ничего не понимающим Хосоком и складывает свои руки у того на коленях, упираясь в них подбородком.       – Хоби, не спеши. Дай себе время. Я понимаю, что ты хочешь поскорее показать результаты своей работы, но подожди. Дай себе все обдумать, до конца осмыслить, прочувствовать. Все хорошо, мы никуда не спешим. Я дождусь твоего окончательного варианта и тогда мы об этом поговорим. Я понимаю, что во многом мы сейчас работаем на результат, но послушай, если ты не наслаждаешься процессом, то в этом нет смысла. Ты должен успокоится, отпустить себя и сделать как чувствуешь, а не как надо. Я в тебя верю, не переживай, все у тебя получится, - Хосок лишь нервно облизывает свои губы, наблюдая за тем, как Мин встает и потягивается руками к потолку, разминая порядком затекшую спину, слегка оголяя поджарый живот.       – А теперь, Хоби-я, пошли немного отдохнем и посмотрим кино. Как герою дня разрешаю тебе выбрать фильм.       Они вместе сидят на диване, совсем близко, так, как заклятые враги обычно не делают. Загадочные звуки фильма ужасов пронизывают тишину в комнате, и Мин лишь с полуулыбкой наблюдет, как Чон сводит брови к переносице и жмурит глаза, ближе придвигаясь к своему партнеру по проекту. А Юнги на самом деле не может отвести от него взгляд настолько, что вряд ли ответит хотя бы на один вопрос о содержании фильма, который прямо сейчас смотрит только Чон. Мин не может сосредоточится ни на чем, кроме парня рядом с собой. Чон Хосок – его муза, вдруг так отчётливо осознаёт Мин, и от одной этой мысли становится очень душно, щеки краснеют, а на висках проступает испарина от волнения. Юнги кажется, что это очень неправильно и несправедливо. И пока в голове Мина жужжит рой неприятных мыслей, Хосок лишь легко обхватывает предплечье парня и жмется ближе. В голове Юнги мигом пустеет, а на губах расцветает невольная, но очень искренняя смущенная улыбка.       – Можно один вопрос? – почему-то очень скромно интересуется Чон.       – Задавай, – легко соглашается Мин, не чуя подвоха.       – Что с тобой случилось тогда, в пятом классе? Ты был тихим и вечно серьезным, вдумчивым мальчиком. Часто неловко улыбался мне и был очень милым, но все изменилось как будто в один момент. Все тогда решили, что это просто переходный возраст у тебя такой, но я этому не поверил, – Хосок наконец-то спрашивает то, что гложило столько лет и не давало покоя.       – Правильно сделал, хах. В тот год умерла бабушка. Она была… Знаешь, это она научила играть меня на фортепиано. По сути, она меня воспитала и окружила любовью. Когда ее не стало, я лишился буквально всего. Родители выкинули все ее вещи и даже хотели продать ее старенький пианино, за которым мы вместе могли сидеть часами. Я почувствовал, что мое сердце просто растоптали в мелкую крошку, когда отец сказал, что все это лишь груда хлама, никому не нужная. Тогда я впервые услышал о том, что музыка для слабаков и вообще, что я веду себя как девчонка. Отец сказал мне, что надо браться за мое воспитание, а то ничего из меня путевого не выйдет, и порол меня до тех пор, пока я не сорвал голос от крика. Как-то так. Все хорошо, не хмурься, я… хотел бы я сказать, что не обижаюсь на родителей, но не могу. Зря я, наверное, на тебя все это вывалил. Прости.       Юнги не знает, какой реакции от Хосока ожидать. Сказанное так легко и опрометчиво вырвалось из груди самым болезненным переживанием. И Мин совсем смущается, когда староста нежными ладонями обхватывает его кисти, делясь своим теплом в жесте поддержки. Юнги неловко, но Хосок смотрит внимательно и серьезно.       – Твои родители знают, что ты хочешь заниматься музыкой после выпуска?       – Ага, цирк как раз и начался, когда я сказал, что окончательно решил пойти по пути музыканта. Я часа два сидел и разговаривал с родителями, объяснял, почему именно музыка, как я буду действовать, где и на кого хочу учится. А потом мой отец просто встал, дал мне пощечину, сказал, что все музыканты – пидоры и лентяи и то, что у меня нет отца до того момента, пока я не приму правильное решение, – на этих словах голос Мина дрожит, и подступающая горечь в голе ситуацию не облегчает, но он продолжает старательно изображать равнодушие. Только вот Хосок все видит, считывает по какими-то своим неведомым каналам, – А правильное решение для моего отца это только одно – юриспруденция и его адвокатская контора до конца жизни… Мы теперь вообще не разговариваем. Все, что я слышу от него – это обсер буквально всех моих действий, чтобы я не делал. И знаешь, что самое удивительное? Я не в один момент стал музыкантом и разочарованием для своего отца. Я всю свою сознательную жизнь провёл за пианино. Постоянно в наушниках и всегда с блокнотом и карандашом, которых сменилось уже штук 20. И если он всего этого не видел, то я просто подумал, а был ли у меня вообще когда-то отец? – парня мелко потряхивает, но он все ещё старается держаться, не показать слабость, ведь Чон не поймёт и почувствует презрение.       – Поплачь, легче будет, – неожиданно произносит Хосок, но Юнги только закусывает губу, отчаянно сдерживая слезы, застилающие глаза. Тогда Чон тянется к его шее и, притягивая парня к себе, начинает неторопливо и очень бережно гладить напряженную спину. Для Мина это ощущается как дом, в котором уж точно не стоит притворятся, потому что здесь нет чужих. Ему упорно демонстрируют, что здесь его принимают любым. Эта молчаливая поддержка, как подорожник на больное место. И Юнги тихонько смеётся сквозь слёзы, понимая, что, да, Хосок – его подорожник.       Хрустальные плечи поддрагивают в бессилии, прикоснись в дружеском жесте и пойдут трещины. Хосока всегда это поражало. Кто-то настолько сильный и самодостаточный, вместе с тем такой уязвимый и нуждающийся в любви. Все это смешать в коктейль и подать Хосоку. Срочно, иначе он не выживет.

***

      Юнги сидит третий час над этой мелодией. Парень откровенно заебался, но доделать надо, иначе завтра не с чем будет идти к Чону. Поэтому Юнги старательно закусывает губу и начинает сначала. Скрип двери прерывает его, он оборачивается и нет, нет, нет... Только не это выражение лица. Его отец в ярости.       – Юнги, объясни мне всего одну вещь. Почему это ты, ученик выпускного класса, позволяешь себе бездельничать, когда должен упахиваться, готовясь к вступительным экзаменам.       – Отец, мы это уже обсуждали. Я не бездельничаю, а как раз готовлюсь к своим вступительным. Я буду музыкантом, пап, юридический не для меня. Я свой выбор сделал, – как можно спокойнее говорит младший Мин и изо всех сил старается не смотреть отцу в глаза.       – Не рано ли в твоей речи появилось столько «Я», – старший Мин вскидывает свои кустистые брови насмешливо глядя на сына, будто на букашку жизни не видавшую.       – Оглянись-ка, давай, давай. Присмотрись повнимательнее. Это мой дом. Мой дом, в котором нет ничего твоего. Ты в своей жизни еще ни на что не заработал, вообще ни на что. Так что сопли у тебя под носом еще не обсохли, чтобы что-то там самому выбирать. Ты идешь на юриспруденцию и станешь хорошим юристом, будешь получать за свою работу нормальные деньги, тогда и будешь права качать. Тогда играй на своем пианино, хоть обыграйся. А сейчас взял учебник, уткнулся носом и учи. Я все сказал! – кричит отец и выходит из комнаты. А у Юнги ком в горле и злость вперемешку с обидой. И несмотря на подступающие слезы он берет учебник, открывает его и вчитывается, силясь разглядеть хоть что-то за пеленой перед глазами.       На следующий день он уже сидит у Чона дома, пьет чай с малиной и с болью рассказывает о произошедшем. А Хосок слушает внимательно, взгляд не отводит, кивает коротко и только своим присутствием уже невероятно поддерживает.       – Я не вижу смысла в такой жизни…       – Ничего, ничего, я куплю тебе очки, – говорит Хосок и улыбается своей нежной улыбкой, а сердце Юнги немного излечивается рядом с ним после жестоких порезов, незаслуженно нанесенных отцом.       – Знаешь, Мин, а ведь твой отец делает это из любви к тебе. Он думает, что так сможет обеспечить тебе хорошее будущее, – на эти слова Юнги только недовольно морщит нос, чем очень веселит Хосока, – Все, что люди делают в этой жизни, происходит только из любви. Абсолютно все. Любви к себе, к деньгам, к тому самому. Неважно. Так или иначе все происходит из-за любви.       – Но не у каждой любви счастливый финал, – напряженно тянет Юнги, думая о том, что специфическая забота отца вряд ли приведет туда, где Мину будет хорошо.       – Да, это правда. Помню, как сильно в детстве удивился, что не у всех историй есть счастливый конец. Это казалось для меня нерушимой истиной, разочароваться в ней было так странно и неожиданно. Мы смотрели с родителями фильм и в конце главный герой лишился всего, а затем умер в одиночестве. Мой детский разум это шокировало. Тогда я подумал, что это исключение, а позже оказалось, что правило, – Мин невесело хмыкает на этот поток сознания, льющийся изо рта старосты.       – Ты так говоришь, как будто уже успел дохуя настрадаться в этой жизни. Вздыхаешь аки бедная принцесса, страдающая от неразделенной любви, – Юнги рад бы прикусить язык и не язвить в такой момент, но характер скверный.       – Ах, вот как! Ну, давай посекретничаем, мой хороший. Расскажи мне, такая блять, как ты вообще способна любить? У тебя хотя бы первая любовь в жизни была? – староста вспыхивает в один момент, легко ведясь на провокацию гопника.       – Первая любовь – музыка, – спокойно отвечает Мин.       – А вторая? – иронично спрашивает Хосок, ехидно лыбясь.       – А вторая ты.       Вот тут Хосоку становится не до смеха. Под ложечкой нервно тянет, а в области сердца щекочет мягкими пёрышками, доводя парня до трясучки. В это же время Юнги остается таким же беспристрастным. Только лишь внимательно наблюдает за реакцией Чона, готовый ко всему.       – Давай-ка выйдем проветримся, – прерывает Хосок затянувшееся молчание.       И они правда выходят на улицу. Все в такой же гробовой тишине бредут бок о бок, мыслями находясь далеко друг от друга. Хосок думает о том, что тогда в начальной школе не зря подозревал Юнги, дарившего ему милые и нежные улыбки, в чувствах более серьезных, чем простая дружеская привязанность. А Юнги силиться понять станет ли его скомканное признание концом их не успевшего начаться общения. Он не знает ненавидит ли его Хосок на самом деле, ведь если начистоту, то у Чона совсем нет оснований, чтобы считать Юнги хорошим и достойным внимания.       - Ты реально думаешь, что я плохой человек? – прерывает затянувшееся молчание своим резким выпадом Мин.       - А ты, блять, думаешь, что ты ахуеть идеальный принц из диснеевской сказки? – Хосок заведен и он видит, как Юнги распаляется тоже.       Мин кулаки сжимает, челюсть его напрягается и Чон уже готов пропустить удар. На самом деле готов, пусть бьет, если правда глаза режет. Но Юнги не двигается с места, только руки обессилено опускает и скрывает лицо за длинной челкой.       – Да что с тобой? – не сдерживается Хосок и тут же жалеет о своем длинном языке.       Потому что Мин угрожающе приближается к нему, в два шага преодолевая бесконечную пропасть между ними. Останавливается лишь на мгновение, чтобы взглянуть серьезно глаза в глаза и следом обхватить опешившего Чона за мягкие щеки, притянуть к себе и порывисто поцеловать. Поцеловать так, что сердце сжимается, дыхание спирает, а глаза застилает пелена. Так, что даже губы начинают подрагивать. Хосоку плохо, очень плохо. Кажется, сердце всех этих чувств, разрывающихся в груди, просто не выдержит. Слезы предательски текут, а сам он хватается за одежду парня напротив, нервно сжимая ее не слушающимися пальцами. Лишь бы не ушел. Пожалуйста. Хосок больше не сможет отпустить. Потому что любит. Любит ужасно, преданно, как дворняжка нежности никогда не знавшая. Прижаться хочется до безумия, наговорить много глупостей и любить, любить, любить. Стена рушится, кирпичи с грохотом разбиваются и их осколки болезненно бьются о хрупкие ребра.       Юнги отстраняется, но не уходит, только голову отворачивает, стесняясь, будто не он только что так сладко целовал Чоновы губы. У Хосока все тело онемело, даже двинутся не может, только обессиленно тянет:       – Юнги-я…       Мин поднимает на парня свои грустные глаза. В них любовь. И у Чона что-то в груди щемит от нежности.       – Я не плохой, правда, – как-то уж слишком надломлено и обреченно произносит Мин.       – Знаю, – тихо, почти на грани слышимости, одними губами признается Хосок. А потом замирает потрясенный, когда губы Юнги трогает широкая, счастливая и такая искренняя улыбка. Эта улыбка – запрещенное оружие. Потому что Чону она не дает жить спокойно. Потому что для Чона она драгоценна. Потому что Чон влюбленный дурак каждый раз, когда видит ее. Для Хосока она лучшая на свете, самая ценная и самая любимая. Юнги этого, конечно, не знает. И вряд ли Хосок ему когда-нибудь позволит.