Потерянный рай

      Юнги мучался ужасно. Ему хотелось знать, где Хосок, с кем он, как он. И это чувство вины… всепоглощающее, которое не угасало, а только давило с каждым днём все больше. Потому что с Чоном было расстаться до чёртиков просто. Вот так вот, раз и навсегда. Расстаться было просто, да, а вот жить без него оказалось невыносимо. И чем больше лет проходило, тем отчаяннее Юнги винил себя в том, что оставил своё солнце и свою надежду. Сам же и отпустил. Сам предал доверие единственного дорогого человека, сам обманул его ожидания. От этого грудь щемило нестерпимо каждый раз, потому что как бы он не искал своё счастье в других, там его не было. Все, кого он встречал, были не те. Все не Чон. Мин безрассудно пускался в кратковременные интрижки, не находил там то, что искал, и, разбивая сердца своим партнерам, снова принимался за старое. Его почти тошнило от себя. Ему казалось, он стал игрушкой, которую передают из рук в руки, но на которую всем плевать. Юнги жил с дырой в сердце и тихо ненавидел то, во что он превратил свою мечту. Музыка ушла из его жизни. Ушла вместе с легкими шагами Хосока. Лицо приобрело постоянный вид усталого равнодушия, ничего не трогало мужчину и не вызывало никаких копашений в районе сердца. Лишь серая будничная рутина, в которой не было места для его счастья….       – Ооо, господин Мин, какими судьбами вы к нам? – мужчина подходит на ресепшн и слегка улыбается, вымученно, но все равно искренне. Он так улыбается только парочке близких друзей и Джиу, которая сейчас приветственно машет ему рукой. Девушка всегда такая энергичная и весёлая, настолько, что временами ей удавалось растормошить даже вечно заебанного Мина.       – Привет, Джиу, видимо какой-то из ваших сотрудников снова нарушил авторские права, какого-то богом забытого деда, написавшего полторы книги, и теперь с вами, как и всегда, хотят судится.       – Рутина, – говорит Джиу.       – Рутина, – соглашается Мин Юнги.       – Кстати, господин адвокат, у меня к вам предложение, от которого невозможно отказаться, – произносит Джиу с хитрой улыбкой, поигрывая бровями. Мину от этого становится смешно и, кажется, он пугает пару сотрудников компании, проходящих мимо и привыкших видеть адвоката с его классическим суровым выражением лица под кодовым названием «кирпич».       – На свидание с тобой не пойду, у тебя муж и дочь, они мне этого не простят, - теперь приходит очередь девушки ржать в голос, прикрывая рот рукой.       – Прости, дорогой, я и правда уже по уши в семейной жизни, но какое счастье, что у меня есть абсолютно свободный младший брат твоего возраста, - на подобное заявление Мин только закатывает глаза, потому что это далеко не первый раз, когда Джиу пытается свести адвоката со своим бедолагой.       – Джиу…       – Да не волнуйся ты так, он секси. И очень хороший! Ставлю сотку он в твоём вкусе.       – Если я схожу с ним на одно свидание, ты отьебешься от меня с этой идеей?       – Если ты сходишь с ним на одно свидание, то ты беспросветно влюбишься, и тогда я уж точно не смогу отъебаться от вас двоих.       – Как только твой брат тебя терпит?       – Вот видишь, если он меня терпит, то тебя тоже сможет. Где ты ещё найдёшь такого героя? – Мин на это только вздыхает. Он так привык к Джиу, ощущая ее почти что своей старшей сестренкой. Ему правда не хотелось ее расстраивать, и пусть он действительно не тот, кто сможет осчастливить ее брата, может они могли бы стать друзьями или типа того?       – Эх, и что ты хочешь, чтобы я делал?       – Хочу, чтобы пошёл вместе со мной на его день рождения в субботу в семь, чем больше людей, тем веселее верно?       – Я не думаю, что это работает так, когда тебе больше двадцати пяти?       – Ух, какой ты злыдень, совсем не веришь в наши силы. Во всяком случае, я думаю, ты мог бы ему понравится и не дать заскучать в этот важный день.       – То есть я, получается, клоун для поднятия настроения?       – Ну типа, – абсолютно без зазрения совести лукаво улыбается Джиу.       – Понял, босс, заеду за тобой в шесть, – Джиу прыгает вокруг своей оси и счастливо смеется, а Юнги снова не может сдержать свою улыбку.       – Юни, ты лучший. Хо, тебе обязательно понравится!       – Ладно, ладно, мне пора. Надеюсь, ты не отъедешь от восторга, пока я решаю грязные делишки вашей фирмы.              

***

      Хосок тщательно готовится к вечеринке, чтобы точно хорошо повеселиться сегодня. Гости собираются быстро, заряжая его энергией и своими улыбками. Он, окрылённый, практически порхает к двери, когда понимает, что Джиу наконец добралась до его квартиры. Но когда он открывает дверь, готовый встретить сестру, улыбка стремительно сползает с его губ. Хосок старается не подавать виду, но, видя Юнги на своём пороге, это практически невозможно сделать. Он пропускает внутрь Джиу и её мужа, задерживая свой взгляд только на Мине, нервно топчущемся на месте. Когда сестра рассыпается в поздравлениях, Хосок с благодарностью принимает все её слова, но стоит ей представить Мина, как притворяться становится значительно тяжелее. Чон ведет эту процессию за собой в гостиную и отчетливо ощущает заинтересованные взгляды гостей, которые сканируют нового человека, за спиной Хосока. Видит и то, как отвисла челюсть Пака, едва не поцеловавшаяся с полом, и на немой вопрос друга лишь отмахивается. Хосок оставляет вошедших, чтобы они могли познакомиться с остальными гостями, и быстрым шагом направляется к столу с алкоголем. Чон вообще не фанат спиртного, но сегодня им, судя по всему, станет. Он планирует нажраться так сильно, чтобы стереть эту смущенную улыбку Мина, которая как наваждение стоит перед глазами. У Хосока сердце минуту назад из груди вырвали живое, бьющееся. Сейчас на этом месте зияет дыра, а он ничего, держится, даже гостям умудряется улыбаться, запивая боль коньяком. А сестра тем временем водит Мина, вовсе не переживая ни о чем, знакомит со всеми друзьями и радостно щебечет о том, какой он хороший и потрясающий. Да уж, Хосок знает какой он хороший. Голову бы этому хорошему оторвал, да больно симпатичная, жалко. Мин же все бросает на Хосока неловкие взгляды и смотрит брошенным котенком, разлученным со своим хозяином. А Хосок глаз отвести не может, хотя и очень старается, борется с собой, но проигрывает. Чону больно очень, но он чувствует какое-то внутреннее спокойствие. Это чувство сродни облегчению после долгих переживаний, как в детстве, когда ты, забывшись во впечатлениях, оставляешь свою любимую игрушку на лавочке в парке. Плачешь, волнуешься и чувствуешь себя невозможно одиноким даже в любящих маминых объятиях, а потом папа возвращается домой и в руках у него та самая пропажа. И вот ты маленький скачешь от счастья, смеешься заливисто, бросаясь отцу на шею и прижимая к себе эту игрушку, немного пыльную и выгоревшую на солнце, за день проведенный на лавочке в парке под палящим июньским солнцем, но такую твою. Твою. И мир снова наполняют яркие краски, вдох получается делать полной грудью, а глаза больше не щиплет от непрекращающегося потока детских слез. И ты смотришь на эту игрушку, стараясь запомнить ее всю, поглотить, оставить не только в своих руках, но и в сердце. Так Хоби смотрит на Юнги сейчас. Отмечая все изменения на родном лице. Оно и вправду родное, Чон не кривит душой, когда думает так про Мина. Потому что именно это лицо стало самым родным десять лет назад и именно это лицо все эти годы было неизменным постояльцем в голове Хосока.       Ощущается вся эта ситуация так странно. Словно сон. Хосоку кажется, что он в дешевой мелодраме, где с минуты на минуту Юнги побежит к нему с распростертыми объятиями и словами «да я люблю тебя». Но Юнги не двигается с места, жмет руку Намджуну и мило улыбается. Мир остается прежним, и только у бедного Хоби земля уходит из-под ног. То, что он чувствует какие-то глупые чувства – это только его проблема. У Юнги проблемы, очевидно, нет, он все свои чувства, которые Чон, может быть, и вовсе сам себе придумал, видимо перерос и забыл. Хосок вообще сейчас понимает на сколько он все-таки придурок раз ожидает какой-то реакции от человека, которому всегда было плевать. Да, точно, плевать. Он краем глаза улавливает движение сбоку от себя и оборачивается на подошедшего к нему Чимина, едва поборовшего шок.       – Это же…       – Да, это он, - со вздохом констатирует Хосок, а самому от собственной слабости противно становится.       – И как ты?       – Порядок       – Мы так и не сдвинулись с этого пацана, да?       – Чимини, это все неважно. Все в порядке. Я в норме. Ничего страшного, переживу.       – Хоба, ты дурак.       – Не отрицаю, – Хосок снова тяжело вздыхает, переводя взгляд с Чимина на своих друзей, и случайно встречается с черными омутами глаз Юнги. Хосок в них не тонет, но только потому, что уже сделал это десять лет назад. Погряз по уши в этом болоте, так и не сумев выбраться. Вот так ирония судьбы, только без счастливого финала.       Хосок даже щипает себя за предплечье на всякий случай, чтобы удостовериться, происходит ли это все на самом деле. В это время сестра заканчивает всех знакомить и начинает рассаживать гостей. Она подзывает к себе Хоби и, конечно, указывает ему на место в середине стола. Хосок очень благодарен ей за то, что она все контролирует и заботиться о гостях. Он благодарен ей ровно до того момента, пока девушка не сажает Мина прямо рядом с ним. Пальцы начинают нервно подрагивать, а сам он напрягается и вытягивается, как струна.       Чона бесит то, как старательно Джиу обхаживает Юнги. В любой другой ситуации Хосок бы радовался, что сестра не дает гостю почувствовать себя неловко. Но не сейчас. Это ощущается почти как предательство, хотя Джиу даже не знает, что Юнги с Хосоком знакомы. Последней каплей в кубке предательства становится тот факт, что даже чонов кот забирается на колени к Юнги и ластится к теплым рука, хотя самого Хосока далеко не всегда подпускает к себе.       Хосок не выдерживает. Ему даже не стыдно, всё-таки он не железный. Чон осторожно выходит из-за стола, стараясь не мешать пьяным друзьям улюлюкать в попытке заставить Намджуна показать Чимину силу настоящей мужской дружбы. Он только закатывает глаза и, стягивая с себя пиджак, выходит на лоджию. Холодный воздух из растворенного настежь окна обжигает легкие, но сейчас парню плевать, потому что сердце жжет куда больнее. Чон с трудом находит припрятанную до лучших времен пачку вишневых сигарет. Вытягивает одну и растворяет в ней все свои печали.       Юнги выходит следом за именинником и замирает в дверях. Парень тяжело сглатывает, потому что взгляд нечаянно падает на длинные красивые пальцы Хосока, сжимающие тонкую сигарету, и думать становится сложнее. Он весь вечер сидел, подбирал слова, готовился сказать все самое важное, но сейчас только бессильно смотрит, поглощает, съедает. Потому что эта картина…. Будь он художником, он бы душу продал, лишь бы подарить ей вечную жизнь на полотне. Но Мин всего лишь жалкий адвокатишка и он слаб перед Хосоком. Всегда был. И всегда, кажется, будет. Потому что это не человек, а ебанное искусство. И как тут подать голос, когда в мыслях только дикое желание упасть перед этим божеством на колени. Но Юнги собирается с силами, набирая в легкие побольше воздуха, и наконец тихо зовет.       – Хо, – надломленный голос парня тонет в звенящем шуме гнетущей тишины. Хосок дергает плечами, но не оборачивается, даже глаз не переводит.       – Прости меня, – снова еле различимо шепчет Мин, а у самого сердце заходится в бешенном ритме. Хосок лишь качает головой, кривя губы в ухмылке.       – Я… – пытается выдать Мин, – Я… я…. Бля, тяжело. Хоба, дай сигаретку.       Юнги сейчас абсолютно похуй, что он не курит, ему сейчас как никогда нужно занять свой рот, чтобы не наговорить хуйни. На самом деле, не хочется ничего говорить, хочется молчать, но только рядом с Хосоком, ближе к Хосоку и никогда без него. Он ощущает жар на кончиках пальцев и сильный толчок в груди, когда подушечками нечаянно касается руки своего божества. Дышать почему-то становится тяжелее. Они стоят глаза в глаза, сердце к сердцу и с одним дыханием на двоих.       – Прости, – снова шепчет Мин, при этом не надеясь на прощение, потому что даже если Чон сможет, то сам Юнги себя никогда.       – За что? Ты же все-таки пришел на мой день рождения, – со слабой улыбкой произносит Хосок охрипшим от внутренних противоречий голосом.       И Юнги не выдерживает, жмется к Хосоку, потому что плевать. Пусть отругает, поджопник свой коронный отвесит, выгонит, а Мин больше не может. Он своего драгоценного мальчика заставил ждать так долго, так долго мучился сам, а любить Чона не разучился. А Хосок… А что Хосок? Он этого парня десять лет ждал. Чон может и дурак, но в отличие от Юнги точно не долбаеб. Хосок наконец отмирает и перемещает свои безвольно повисшие руки на спину мужчины, перед этим предусмотрительно выкинув тлеющий бычок в окно. Чону становится так плохо, что даже хорошо. Кажется, само сердце покрывается мурашками, щеки горят адским пламенем, а ноги подкашиваются. Мин перед ним такой искренний, чувственный и открытый. Хосок сейчас не думает, мозг коротит, он просто…наслаждается моментом?       – Хоба, где же ты был все это время?       – Ждал       – Чего?       – Не чего, а кого. Тебя, дурак!       Жизнь Юнги к таким признаниям не готовила, он только с чувством шмыгает носом, обнимая парня крепче и перекладывая свою руку на затылок Чона, ближе тянет к себе, укладывая чужую голову на свое плечо.       – Все нормально, Юнги, мы были детьми, нафантазировали себе всякого, – Хосок отлипает от Юнги в попытке спасти себя от неверного истолкования всего, что сейчас происходит. Он смотрит на Мина и криво усмехается, пока у самого сердце натурально разрывается и в груди саднит нещадно.       – Я ничего себе не фантазировал, только любил тебя. За такую вольность и поплатился, – твердо говорит Мин, готовый свои слова отстаивать.       Они оба чувствовали за собой фатальную ошибку. Хосок считал своей главной ошибкой решение довериться Мину. Юнги же то, что он доверие любимого человека жестоко растоптал.       – Знаешь, мне казалось, я просто разбитый ребёнок, который чересчур привязывается к людям. Я просто лишался части сердца, когда меня покидали и я думал… я думал, что когда-нибудь стану сильным и черствым, перестану чувствовать, доверять и растворяться, но оказалось, что мое сердце достаточно большое, чтобы выносить все это раз за разом. Понимаешь? Но ты… ты стал ближе всех. Потеряв тебя, я потерял часть себя. Это было больно. Но все хорошо. Я не люблю, когда обо мне беспокоятся. Я хочу быть для людей неприкаянной зоной спокойствия, за которую никогда не нужно волноваться. Во мне очень много любви, просто никому не под силу выдержать ее всю. Быть близко и не отдалиться. Вот и ты не смог. Но ты был лучшим из них всех. Ты правда заслуживал большего, и я принял это, – наконец-то Чон проговаривает то, что годами копилось и терзало его душу.       – Я просто знаю, что меня никто не способен любить взаимно. Никто не полюбит так, как я люблю. Для всех это слишком. Я просто знаю, что всегда буду один. Это просто как дважды два. Но все нормально. Правда, нормально. Я пытался быть грубым и закрытым, отвергать людей, чтобы они не сближались со мной, чтобы не привязываться. Но я не такой. Не такой, – Хосок обессилено шмыгает носом и оседает на пол, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.       – Хо… Послушай, ты ошибаешься. Я не думал о тебе каждую секунду, нет, конечно. Я был слишком занят карьерой, нагружая себя работой сверх меры, лишь бы не чувствовать пустоту, расползающуюся внутри. Но каждый раз, просыпаясь в одиночестве, я невольно поворачивался на бок и проводил холодной ладонью по простыне, ощущая пустое место рядом. И тогда, не задумываясь ни секунды, я представлял тебя. Только тебя, – Юнги ёжится от холодного сквозняка из окна и в полнейшей растерянности не знает, как доказать Хосоку свои чувства.       – Юнги, я не принц на белом коне. Я не собираюсь никому посвящать свою жизнь, а хотел бы оставить авторские права за собой. Но ты… ты заставляешь меня чувствовать, что моя история без тебя неполная. Даже не так. Она не просто не полная, ей не достаёт самой важной части. В этой истории много слов и мало души. Ты моя душа Юнги. И я, конечно, мог бы прожить эту жизнь и без твоего в ней присутствия, но все это тогда не имеет никакого значения.       – Вроде и красиво сказал, а все равно как будто обосрал, – смеется Мин и надеется этим разрядить обстановку.       – А ты, как всегда, концентрируешься на мелочах и игнорируешь основной посыл, – Хосоку хочется, как раньше, надуть губы и недовольно сложить руки перед собой, но он взрослый мужчина, которому не положено так себя вести.       – Я тоже тебя люблю, Сока. И обещаю тебе не превращать твоё повествование в жесткую драму, а максимум остановится на забавном ромкоме.       – Юнги, ты правда удивительный. Мне так… так тебя не хватало, – стена падает, крепость рушится, сердце снова отогревается после стольких лет холода.       – Милый, не плач. Если позволишь, теперь я всегда буду рядом. Позволь мне быть твоим Хосоки? Пожалуйста, я все сделаю. Мне больше ничего в жизни не надо. Только ты. Пожалуйста… пожалуйста, – Юнги говорит это на свой страх и риск, ставя на кон абсолютно все.       – Сейчас! Подожди тут, – Хосок резко подрывается и выходит с лоджии, оставляя Мина одного в полном замешательстве.       Когда Хосок возвращается, Юнги уже готовится отдать богу душу. Чон протягивает ему руку, сжимая что-то в кулаке. Дожидается, когда мужчина напротив в ответ протянет свою, и аккуратно, будто самую хрупкую драгоценность, вкладывает предмет в руку Юнги. Мин жадно смотрит на свою ладонь, где лежит красивейший браслет с чёрными и жемчужными бусинами, но главное, что заставляет его пальцы нервно подрагивать, — это маленькая подвесочка в виде Луны. Юнги бросает из жара в холод и обратно, в груди становится слишком тесно от чувств. Он так часто, будучи мальчишкой, рассматривал необычный браслет на руке своего одноклассника, и, когда они оставались наедине и работали над проектом, он позволял себе время от времени играть с этой подвеской, цепляя её ноготком, а потом наблюдая, как она качается из стороны в сторону. И Юнги также хорошо помнит, как Хосок каждый раз смеялся, смотря на эти игры Юнги, и каждый божий раз говорил, что Мин похож на кота и он обязательно подарит ему когтеточку. Но сейчас в его руках лежала не она, сейчас в них лежало признание в любви. Юнги это видит в глазах напротив, и дело не в том, что Хосок скучал по нему как по другу. Не зря же парень был первоклассным адвокатом, он прекрасно умел читать людей и их эмоции. Только сейчас перед ним стоял не какой-то уголовник, которому нужно было постараться не попасть на отсидку снова, перед ним стояла его первая и единственная любовь, в плену которой он находился уже долгие годы.       – Я понимаю, что сделал тебе очень больно, но… но почему ты не поговорил тогда со мной, не попытался образумить? Не сказал ни слова, а просто принял все как есть и продолжил двигаться дальше, как ни в чем не бывало? – по влиянием нахлынувших воспоминаний из прошлого задает свой вопрос Мин.       – Потому что все это не так уж и очевидно. Во мне столько чувств, и я не знаю, какие из них истинные, за какими мне нужно следовать, а какие подавлять в себе. Я ведь всего лишь человек, помнишь? Не вездесущий оракул, не царь, жизнь которого предопределена с рождения, не бог, который сам предопределяет судьбы. Всего лишь маленький человек. И как бы я тебя не любил, у меня все ещё есть я. Есть мое предназначение, которое не было тогда таким очевидным. Есть ещё желание быть счастливым, и вот оно сильнее всего. Я правда любил тебя, но это не значило, что я готов был унижаться, умолять не уходить, а остаться со мной. Нет, милый мой, я может и буду страдать, но гордость свою не потеряю. По крайней мере я так думал тогда.       – Правильно думал, потому что я был настоящим мудаком с ебаной колонией тараканов в башке. Я даже не понимал, что чувствую. Постоянно соглашался с чужим мнением и никогда не слушал себя самого. Я был такой сволочью и ненавижу себя за это. Но я бы ненавидел ещё больше, если бы тогда сломал тебя… блять, прости меня. Нет, нет, не прощай, не надо, я не заслужил. Тогда не понял, что люблю так сильно, не оценил и проебал самое дорогое, а теперь… и говорить об этом нечего. Бля, да почему ты смотришь то так ласково, как будто тебе не поебать, как будто…       – Все ещё люблю тебя?       – Не говори так…       – Это правда, – легко соглашается Хосок, словно говорит самую очевидную вещь в мире.       – Что? – глухо срывается с губ Юнги, подобно самоубийце летя вниз и разбиваясь об отвесные скалы.       – Люблю. Таких своих первых никогда не забывают, они остаются уродливым шрамом на еле бьющемся сердце. И только они же и могут этот шрам залечить. Ты мой первый, ты же мой единственный. Потому что того, что я к тебе чувствовал больше не было ни к кому. И, может быть, именно потому что ты тогда так меня и не добил, не доломал хрупкий хрусталь, спрятанный в груди между ребер, я и не смог тебя забыть. А только и делал, что продолжал думать и мысленно возвращаться к тебе, в эти объятия, которые ощущались так правильно. Я правда не знаю зачем все это говорю…Но, да, я все ещё люблю тебя       – Хобии, – и Юнги в который раз за вечер не выдерживает, тянется к своему солнцу, чувствуя, как продрог весь изнутри, как трясётся не от холода, но от переполняющей искренности вперемешку с трепетом перед его личным добродетельным божеством. Он не сдерживается, позволяет соленым слезам катится по горячим щекам и только крепче сжимает плечи Хосока в своих руках.       – Неужели великий и ужасный адвокат Мин плачет, – говорит шутливым тоном Хосок и сам же шмыгает носом, сдерживая ком в горле.       – Заткнись и поцелуй меня! Ради всего святого поцелуй! Я так тебя люблюю…       И он целует. Нежно, потому что Хосок весь соткан из нежности. И красиво, потому что с ним всегда все красиво и бесконечно правильно. Кажется, так бывает только в кино, но что ж поделаешь если два режиссёра этой истории неисправимые романтики, которые безумно влюблены даже спустя десять лет.       Они говорят так, словно виделись вчера и сейчас просто делятся свежими новостями. Так легко говорить о своих чувствах Мину не было уже давно. Так легко получалось только с Хосоком, который всегда его чувствовал каким-то непостижимым образом. Чон смотрит прямо в глаза, нежно улыбается и заботливо согревает замёрзшие руки Мина в своих. Юнги кожей ощущает негу, накатывающую от разговоров с этим невозможным мужчиной, словно сидит сейчас в теплице, а не замерзшей задницей на холодном деревянном полу лоджии Чона. С Хосоком правильно, это Мин тоже чувствует кожей.       – И неужели никто больше не смог растопить холодное сердце самого Мин Юнги?       – Ты задрал слишком высокую планку, – горько улыбается Мин, а Хосоку эта улыбка ножом по сердцу проходится. Поэтому он просто прижимает свою руку к чужой щеке, аккуратно, боясь ни то обжечься, ни то обжечь, поглаживает большим пальцем. А Юнги и вправду как котенок, наклоняет свою голову немного в бок, с охотой принимая Чонову ласку.       – Ты лучшее что было в моей жизни, – тихо и доверительно сообщает Мин, удушливо краснея.       – Ебать у тебя жизнь, – смеется Хосок.       И это оно. Наконец-то оно. То, чего Юнги так не хватало. Лучший звук на свете, самая любимая музыка для ушей мужчины. Он от любви к Хосоку натурально плавится, нежность затапливает все его существо, и он мог бы захлебнуться, да вот только все равно дышит, как рыба в воде, потому что именно это его естественная среда обитания. Рядом. Рядом с его Хоби.       Когда они вдвоем выходят из своего укрытия, Чимин, по старой доброй традиции, уже выпроваживает всех друзей. Даже Джиу, видимо посчитавшая свой план выполненным на пять с плюсом, скоро собирается. Заприметив Хосока, она подходит к нему чтобы поцеловать брата в щеку и покинуть этот праздник жизни. Последними из квартиры уходят Чимин и Намджун, охмелевший, румяный и, видно, хорошо зацелованный.       – Имей ввиду, Мин, если ты хоть чем-то расстроишь Хосока, я вернусь и оторву тебе яйца. Спокойной ночи, мальчики, – кидает на прощание Пак и закрывает за собой дверь.       Уставшие от всех переживаний того холодного февральского дня, они принимают обоюдное желание лечь спать и обсудить все произошедшее утром. Хосок даже дает Мину свою одежду в качестве пижамы. И, глядя на Юнги в ней, у парня что-то екает в сердце. Мин выглядит так по-домашнему, почти по-родному. Именно таким мечтал его видеть Хосок рядом с собой. Именно этот образ воскрешает давно забытие воспоминания о их первой странной ночи, проведенной вместе.       Они ложатся вместе в кровать, туша свет и деля одно одеяло на двоих. И вроде все хорошо. Все спокойно. Но Мин теряется, когда слышит тихие всхлипы рядом с собой.       – Хосок-а, мальчик мой, что такое? Я рядом, я рядом, – и Юнги притягивает его к себе, нежно обвивает плечи парня своими руками, будто укутывая в мягкое бабушкино одеяло и защищая от всего мира. А потом нежно целует в лоб. И мир Хосока рушится. Он начинает плакать ещё сильнее, теснее жмётся к Мину, боясь, что он снова пропадёт, снова оставит Чона одного наедине с этими отравляющими жизнь мыслями. Но Юнги не уходит. Юнги ласково перебирает его волосы одной рукой, а второй гладит спину парня, мелко подрагивающую от неконтролируемых рыданий. Наконец Хосок немного успокаивается и отстраняется, чтобы посмотреть на Юнги полными слез глазами. Мин любовно берет его лицо в свои ладони, одной из них осторожно убирает челку своего драгоценного мальчика, неудобно спадающую на глаза.       – Ты выглядишь как Шрек, – полным нежности голосом шепчет Мин.       – Ой да иди ты, – говорит Хосок, но в противовес своим словам заливисто смеётся второй раз за вечер и Юнги кажется, что в его затхлую серую жизнь возвращается солнечный свет.       Он целует его в щеку и Хосок ощущает, как на неё падают мерцающие звезды. Юнги рисует на его коже созвездия. Целует лоб, нос, подбородок, шею и ключицы. А потом неуверенно заглядывает в глаза, спрашивая разрешения и получая в ответ ободряющую улыбку, прижимается к чужим губам. В этом поцелуе — все невысказанные слова, все долгие ожидания, всё то, что что ещё недавно казалось невозможным. В тишине этого касания, в глубине взгляда, Юнги чувствует, как утихает вся прежняя тревога. Наконец-то всё на своих местах, и он точно знает, что вернулся домой. И этот дом – не стены, не крыша, а ощущение абсолютной принадлежности. Дом его всегда был и всегда будет только в руках Хосока, что приняли его без остатка.