Потерянный рай

      Горестные завывания вперемешку с суицидальными мыслями громом среди ясного неба отталкивались от стен плохо освещенной комнаты. Хосок громко страдал, осознавая всю бренность бытия и тяжесть вселенной на своих плечах. Юнги же опустошенный сидел в углу и из него вырывались только набожные вдохи и матерные выдохи. Наконец парень не выдержал.       – Все, блять, будь что будет! Отправляем!       – Неееет!!! Юнги, мы идиоты, лохи, просто полное говно. Зачем мы вообще в это ввязались? Мы же опозоримся на всю школу!       – Блять, перестань паниковать, нахуй! Мы почти полгода над этим работали, не может там быть полное дерьмо, ясно? Сопли слюни свои блять на кулак намотай, очко расслабь и дай мне уже все отправить госпоже Кан.       – Юнгиии, – со слезами на глазах канючит Хосок, цепляясь за миновы предплечья.       Но парень непреклонен, он волевым движением пальца кликает на кнопку мыши. Дух захватывает от экшена, когда Мин загружает материалы на почту госпожи Кан и наконец отправляет все свои труды. Хосок смотрит на экран монитора страшными глазами, осознавая какую ошибку они только что совершили. Он переводит свой заплывший слезами взгляд на Юнги и жалобно сопит, пока его губы дрожат в печальной истоме. Юнги про свое недавнее волнение забывает сразу же, силясь быстро придумать как же успокоить распереживавшегося Хосока.       – Маленький, ну ты чего?       – Как ты меня назвал?! Я вообще-то старше и выше тебя, умпалумпа хренова!       – О, а вот и мой Хосок-и вернулся, – скалится Юнги, отпуская тревогу.       – Хуй тебе, а не Хосок-и, иди блять гуляй!       – С радостью прогуляюсь, но только с тобой, дорогой.       – Ой, а не боишься, что друзья твои увидят и засмеют с кем ты там по району шаришься, – раздраженно сверкая глазами шипит Чон.       – Ты все еще злишься?       – Я все еще злюсь! – возмущенного восклицает Чон и сам же себя одергивает, отводя глаза и заалевшие щеки подальше от чужого пристального взгляда.       – Хо, столько времени уже прошло… Мы начали с тобой работать над нашим проектом еще в октябре, в декабре я уже целовал твои губы, а сейчас, слава богу, конец января и вот мы сидим с тобой вдвоем над нашим оконченным проектом и вспоминаем как же я когда-то лажанул. Я хочу сказать, что может тогда я и правда вел себя не лучшим образом, но ты же видишь, что я изменился. Сейчас я сделаю для тебя все, что угодно. Осталось совсем немного подождать. А там в феврале уже и результаты конкурса объявят, и мы сможем хоть как-то планировать свое будущее, – здраво рассуждает Юнги, но Хосока никогда не интересовала разумная сторона вопроса.       – Ты прав, прошло так много времени, а мы так и не обсудили кто мы друг другу, – Хосок дует губы и смотрит обиженно.       – Хосок-и, подожди еще совсем немного. Пусть это будет моим подарком на твой день рождения, – в неловком напряжении произносит Мин.       – Твоей улыбки мне было достаточно       – Что?       – Ты тогда подарил мне улыбку. Сказал, что ко дню рождения. Мне этого достаточно. Это даже больше, чем я мог надеяться, – смущенно лепечет Хосок, даже не представляя, что с сердцем миновским творится.       – Хо… Я подарю тебе намного больше, если ты подождешь немного… Стены должны рухнуть. Я должен быть наконец-то готов…       

***

      Холодное помещение актового зала никак не помогает озябшим от страха мальчикам согреться. Чон трясется на своем стуле, потирая вспотевшие ладошки, и только косится с завидным постоянством на расположившегося рядом Мина, который ничем бы не выдал своего волнения, если бы не нервно дергающаяся нога. Хосок тревожно оглядывает наполненный людьми зал. Сегодня должны огласить результаты конкурса в сфере искусств, гуманитарных и технических наук. Школа Мина и Чона плотно сотрудничает с тремя университетами, которым они каждый год отсылают рекомендательные списки со своими лучшими учениками, поступающими по особой квоте на полюбившиеся направления. Такой шанс выпадает немногим, а пользуются им лишь единицы. Для Мина это не просто шанс, а последняя надежда на ту жизнь, о которой он мечтает, а не на ту, что уготовили родители. И вот он здесь, сидит рядом с Чоном, которого презирал и над которым издевался всю старшую школу. А теперь он без него не может представить свое будущее, какое бы оно откровенно хуевое не было. Мину так хочется сейчас взять его Хоби за руку, чтобы постараться хоть немного вселить уверенность и успокоить свое чудо. Но Юнги держится и только ободряюще улыбается, на что Чон почти пугается и, кажется, начинает волноваться еще больше. Атмосфера накаляется, когда шум и гам школьников стихает с появлением на сцене перед учениками директора школы.       – Уважаемые ученики, их родители, учителя…– Юнги не слушает, все слова директора сливаются в одну ужасную какофония. В ушах он слышит только стук своего сердца и нервно сглатывает, не зная куда себя деть.       Этот момент казался таким далеким, практически нереальным. Юнги, конечно, понимал, что рано или поздно он все же наступит, но не думал, что так быстро. Ему одновременно волнительно, ведь результаты этого конкурса решат его судьбу. И вместе с тем он ощущает растекающееся по телу удовлетворение вперемешку с благодарностью, потому что этот конкурс уже многое ему преподнес на блюдечке с золотой каёмочкой. Мин и мечтать не мог, что Хосок будет спокойно находится рядом с ним, будет говорить с ним обо всем на свете, будет позволять касаться себя, а иногда даже целовать. Юнги до сих пор не верит, что нашелся кто-то на этой бренной земле, кто его понимает, поддерживает и заботится. Поэтому совсем не важно, какими окажутся результаты этого конкурса, он уже получил нечто намного более ценное.       Из своих блуждающих мыслей Юнги вырывает Хосок, активно трясущий парня за руку. Его шокированное лицо настораживает Мина, и он даже начинает жалеть, что совсем не слушал директора на сцене.       – Юнги, ты слышал?! Наш проект победил! Почему ты ничего не говоришь? Живо вставай, нас зовут на сцену, – Хосок подрывается сам и волочит опешившего Мина за собой.       Они кое-как поднимаются на сцену, натягивая на лица нервные улыбки и принимая лестные поздравления с крепкими рукопожатиями от директора. Парням выдают сертификаты и под всеобщие аплодисменты просят посмотреть в камеру. Кажется, что фотография и вправду будет неловкой, ведь на ней мальчики широко улыбаются, едва оправившись от шока. Юнги по-свойски закидывает руку на плечо Чона и показывает сертификат прямо в камеру. На фотографии они так и останутся молодыми, счастливыми и ужасно влюбленными. Что же нужно еще?       

***

      Заливисто смеясь Юнги вихрем влетает домой. На душе так легко и так хорошо. Лучший день в жизни. Счастливая улыбка, взгляд сумасшедший, руки подрагивают от переполняющих эмоций. А на губах поцелуй.       Только взгляд, которым одаривает его отец, вышедший на встречу блудному сыну, отнюдь не сулит ничего хорошего. Только взгляд этот холодный, колючий, стальной. Не тот. Не как у Хосока, преисполненный гордости и любви. Нет, нет. Здесь другое. Здесь презрение, граничащее с разочарованием. От такого взгляда Юнги физически ощущает судорогу, прошедшую по не успевшему расслабиться телу.       – И где ты был?       – Отец, задание по музыке, помнишь я рассказывал? У нас было награждение. Мы с Хосок-и победили, представляешь? Я смогу бесплатно учится в институте искусств. Я смог папа!       – Хосок-и значит… так вот от кого ты дерьма всякого понабрался, - слова эти, брошенные в оглушительной тишине, отзываются лишь звоном осколков юнгиева сердца, что в мелкую крошку бьется прямо сейчас       – Отец, он не…       – Молчать! – рявкает старший Мин, заставляя сына вздрогнуть, – Ты меня не понял? Никакого института искусств, никакой музыки, никакого Хосок-и, – имя Чона глава семейства Мин произносит издевательски кривясь от отвращения.       – Юнги, ты позор нашей семьи! Я терпел это, надеялся, что ты исправишься. Ты просто выродок. Музыка. Ха. Позорище. Твои пальцы тебе пригодятся только, чтобы девочкам приятно делать. Хотя нет, погоди, что это я. Каким девочкам? Чтобы делать приятно твоему Хосок-и…       – Папа, я не…       – Слушай, всегда было интересно, кто кому у вас присовывает?       – Папа, ты чего? - голос Юнги предательски дрожит, когда брови взлетают вверх, а глаза округляются в неверии.       – Хотя правильно, что ты начал практиковаться уже сейчас. Музыканты обычно денег не зарабатывают, хоть мужикам за пятак сможешь отсасывать.       – Папа…       – Позорище, – вымученная улыбка страшным зрелищем ложится на отцовские губы, – Лучше бы ты не рождался…       – Послушай, сынок, – иронично ласково начинает отец, – Не разбивай маме сердце. Не разрушай свою жизнь. Не позорь нашу семью. Даю тебе неделю, чтобы ты привел в дом свою девчонку. И я жду того дня, когда ты вернешься со своих экзаменов с отличным результатом, а потом с блеском поступишь на юридический. И когда я говорю, что жду этого – это значит, что у тебя нет выбора. Нет других вариантов. И ты либо делаешь то, что тебе сказано, либо у тебя больше нет отца, матери и семьи. Есть только жирный старый мужик, на члене которого ты будешь вынужден сидеть, зарабатывая себе на жизнь. Я понятно выразился?       – Д-да, отец, – Юнги потряхивает, обида больно сжимает быстро колотящееся сердце. Маленьким себя совсем чувствует, совсем беспомощным и слабым. Глаза печет сухостью, потому что Мин забывает моргать, но он все равно твердо стоит, опустив глаза в пол и крепко сжимая ладони в кулаки. А толку то. Собственное бессилие ощущается так остро, обнимая паникой съёжившееся тело подростка. Юнги не чувствует себя в безопасности. Не чувствует себя в безопасности в собственном доме.       Что делать? Что делать? Что делать?       Уважительно поклонившись отцу, Юнги уходит в свою комнату, тушит свет и юрко забирается в кровать, прячась под пуховым бабушкиным одеялом от всего мира. Страшного мира, пугающего, жестокого. Одинокого. Очень одинокого мира. Мира, где любви не существует. Потому что все, что есть любовь, под запретом. Потому что музыка табу. Потому что Хосок просто одноклассник. Никаких чувств. Никаких эмоций. Пу-сто-та…       Нежность, нежность, нежность. Ночь. Юнги лежит в своей кровати неподвижно, лишь легкие натужно раздуваются и выпускают воздух со свистом из неспокойной груди. В уголках глаз парня скопилась влага, но ей не позволено ручейками проложить себе путь по бледным щекам. Юнги ведь немного надо. Совсем толику нежности и одно хорошее слово. Ему правда хватит, чтобы не ненавидеть себя и весь этот мир. Но он один в этой комнате. В этой картонной коробке без окон и дверей. И Мин не помнит уже было ли когда-то иначе. Но теперь он уязвим. Сердце, поддёрнутое морозью, пустило трещины по толстой корке льда. То, что было мертвым, стало оживать. Но даже Орфей обернулся. Обернётся ли Хосок? Сможет ли спасти? Но и жертвой Мин быть не хочет. Это все не то. Пошло, мерзко, избито. Ему только руки бы эти тёплые на себе ощущать и слышать вкрадчивый шепот со словами одобрения. Признания. Наконец-то признания всех его стараний, всех его трудов, всего его.       Он плачет и становится хорошо, спокойно. Чувств нету, мыслей нету, глаза пусты. И только слезы на щеках напоминают о том, что он по-прежнему жив. За окном беззвёздное небо. На душе ни-че-го. Он обертка, контур человека, пустышка. Хорошо. Он позволит себя наполнить чем угодно. Без разницы. Больше нет мальчика Мин Юнги с мозолями на подушечках пальцев и мелодией в голове. Теперь вместо него тень. Теперь она за все в ответе.       Юнги не нужна любовь, не нужна ласка и нежность. Сам справится. Сам все переживет. Выстоит чего бы то не стоило. Наедине с собой и пустотой, разъедающей, подобно кислоте, все внутри.       Что они все вообще знают о нем? Да нихуя.       Он сильнее чем они думают. Он докажет это. Всем докажет. Не сломается. Только бы колоть в груди перестало. Пусть просто умрет все внутри. Больше никакой боли. Больше вообще ни-че-го.       Он только просит Бога, в которого не верит, забрать его любовь, помочь ему перестать так сильно чувствовать эту наполняющую до краев привязанность. Если тело — это храм, то Мин чувствует сейчас, словно стены ветхого древнего святилища рушатся в нем со страшным грохотом. Наконец-то пустота…

***

      На день рождения Хосока всегда идёт снег. На день рождения Хосока всегда жутко холодно. На день рождения Хосока всегда одиноко. Даже если рядом полно тёплых, радостных, искренних людей. Они подходят, поздравляют и касаниями своими его обжигают, но не греют. Хосок всегда согревал себя сам, но сегодня, только сегодня, он мечтал позволить себе побыть слабым и раствориться в чужих теплых объятиях. Сегодня он загадал одно единственное желание, чтобы этот вечер Юнги провел с ним. Но его рядом нет.       За большим столом собрались самые близкие Хосоку люди. Здесь со счастливой улыбкой в тридцать два зуба сидит Чимин, прислонившийся плечом к немного смущенному Намджуну, и искренне смеющийся с очередной глупой шутки Техена. Даже Чонгук с танцевального тоже здесь. Все веселятся и Чон улыбается им своей самой яркой, но вместе с тем и самой фальшивой улыбкой. Он свою печаль топит у мамы в объятиях, когда выходит на кухню к своим родителям, которые суетятся в попытках накормить всех ребят до отвала. Сейчас, как никогда, он скучает по своей старшей сестре, умотавшей в университет, ведь только ей он мог доверить всю свою боль.       Хосок громко стучит пальцами по экрану телефона, из раза в раз набирая слова, сплетая их в предложения, щедро сдабривая их своими горькими слезами, что нещадно капают на экран. Уже битый час парень засыпает своего одноклассника? напарника? возлюбленного? сообщениями.        Где он? Где он? Где он?       Ответа нет. Больше нет и не будет. Обида душит с новой силой. Но не на Мина, а на самого себя. Хосок же знал, что так будет. Знал с кем связывался. Он же сам старался стену выстроить, ничем свои чувства не выдать, улыбки свои робкие в ворот рубашки прятал, глаза влюбленные в пол.       Сам же твердил себе не отдавать Ему сердце, не растворяться. Позволить целовать себя не страшно. Страшно разучится жить без этих поцелуев. И Хосок держался, берег своё сердце, помнил о своей гордости, шумно набирая воздух в легкие. А потом снова появлялся Он, и все летело к чертям. Юнги целовал там, где болело. Дышал в шею, касаясь ресницами. Нежно и трепетно. Так сука нежно и трепетно… И было ощущение, как будто этот холодный, как лёд, парень мог согреться в правильных руках. И почему-то Чону казалось, что его руки подходят идеально для этой роли. Это было беспомощное желание спасти Его от самого себя. Желание, которое теперь увенчалось лишь мольбами о короткой памяти, чтобы быстрее забыть того, чьи поцелуи как нож исполосовали хрупкую терракотовую кожу.       Телефон в руках так и продолжает молчать, оставляя его хозяина без ответа. В комнату возвращается Чимин, выпроводивший всех ребят и конечно безошибочно распознавший подавленное состояние Хосока. Он осторожно присаживается рядом с виновником торжества и неловко протягивает ему начатую бутылку соджу. На удивление Пака парень принимает ее и яростно присасывается к горлышку, вливая в себя половину содержимого. Хосок нелепо кривится, а потом измученно улыбается, поворачиваясь к Чимину.       – Хорошо, что мы с тобой тогда потренировались и теперь я способен достойно заливать свои душевные раны алкоголем, – Чон натягивает улыбку и старается выглядеть как можно беспечнее, но Чимина не провести.       – Хоби, миленький, ну чего ты ревешь из-за этого долбаеба? Ну хочешь я попрошу Намджуна ему зад надрать? Ну же, что мне сделать?       – Он не долбаеб, он хорошииий, – взвывает Чон, а у Чимина от страданий друга в носу щиплет и к горлу ком подступает.       – На хуе я вертел таких хороших, – фыркает Пак, ероша свои идеально уложенные волосы и возводя глаза к потолку, как бы прося всех известных ему богов прийти к нему сейчас на помощь.       – Хоби, послушай, он мало того, что мудак, так еще и лох, раз по своей воле готов проебать тебя. Но все будет в порядке, милый. Общение с ним просто было твоей ошибкой. Зато теперь у тебя есть опыт, который тебе позволит стать сильнее и лучше понимать окружающих людей с их заебами.       – Чимин, вот если тебе кто-то скажет, что ошибаться нормально, тебе будет проще смириться со своей неудачей? Мне вот нет. И я не собираюсь об этом говорить, мне просто нужно это пережить.       – Хоби… ты же понимаешь, что он не придет? – совсем тихо говорит Чимин.       – «Но он должен!» – порывисто всхлипывает беспокойное хосоково сердце.       Однако Чон понимает, что Юнги правда больше не вернется. Никогда не вернется.       Чимин тепло держит ладонь Хосока в своей, прислонившись плечом в знак молчаливой поддержки. Юнги же своими холодными руками в тиски сердце Хосока сжимает, не отпускает, мучает.       – Чимин, это блять ебаный пиздец. Почему вообще это моя жизнь?       – Хоби, ты на грабли не наступаешь, ты на них танцуешь…       Больно, потому что он выбрал не его, не Хосока. И, если пораскинуть мозгами, все вокруг всегда выбирали не его. С этим он свыкся, объяснил неспокойному сердцу, что они вообще-то и не обязаны. Но когда твоя безусловная любовь выбирает не тебя, то ты теряешься. И кажется никогда больше не находишься. Потому что сам он по-другому любить не умеет. Только отдаваясь полностью, только всегда на Его стороне, рядом с Ним и никогда порознь. Хосок идеалист и однолюб, и все это для него будет уроком на всю жизнь, таким, который не заставляют зубрить, а только наказывают за его незнание. Сам себе обещает, что понесет память о Нем, как самый уродливый шрам на коже. Но понесет его с гордостью и высоко поднятой головой. Ровно настолько, чтобы затянувшийся порез на шее было видно каждой паре глаз, устремлённой на него. Да, Хосок ебать идеалист, но по-другому не может.       Жизнь прекрасна, Хосоку совсем немного лет. Но его рядом нет.       

***

      Хосок не замечает, как подходит к концу учебный год. Второй семестр становится для него одним безликим днем. Парень марионеткой выполняет все свои обязанности. На автомате посещает школу, на автомате чувствует и дышит. Совсем скоро после дня рождения Хосока Мин начинает встречаться с одноклассницей. С хорошей, милой девушкой. Он приглашает ее в качестве пары на выпускной, что ранит, но совсем не удивляет Чона. Хосок даже не ревнует, лишь покорно смиряется с тем, что не достоин. Все комплексы Чона, что раньше скрывались под напускной уверенность, бьют по больному с новой силой. Как не иронично, половину из них сам же Мин и взрастил своими издевками и бесконечными шутками. И чем ближе выпускной, тем разрушительнее для Хосока становится это апокалиптическое ожидание конца.       Плакать на самом деле хочется от жалости к себе, но он терпит и натягивает легкую улыбку. Потому что прекрасно понимает, что попросту не достоин. Он же некрасивый, глупый, громкий, весь такой неловкий, а Юнги такие, очевидно, не нравится. И вообще, Хосок – дурак, раз на что-то надеялся. Выдумал себе что-то и сам же в это поверил. Только легче от этого не становится. Все равно больно и дышать тяжело. Но он улыбается. Несмотря ни на что. Улыбается Чимину, родителям, классной руководительнице, а сам смотрит только на Него, только его улыбки ловит, только им и радуется. Не ревнует. Правда, не ревнует, потому что девушка рядом с Мином хорошая, и уж она то точно сделает Юнги счастливым, подарит ему всю любовь и теплоту, которую он заслуживает. А Чон будет сидеть тут и улыбаться, потому что он только декорация для Мина, маленький штрих к его биографии.       Чон будет сидеть рядом с Чимином, кривя губы в попытке изобразить безудержное веселье, пить шампанское, развлекать одноклассников и даже обязательно станцует с кем-нибудь медленный танец. Все это он будет делать искренне, и все будет хорошо. А завтра он проснётся и про все забудет, сосредоточится на поступлении и никогда больше не позволит никому подобраться так близко к своему сердцу. Будет защищать его огнём и мечом, разорвёт любого, кто коснётся сжавшегося израненного комочка под левым ребром.