Часть 2. Заплыв в прошлое.
17 июня 2026 г., 22:18
Ночь была в самом разгаре. Прохладный ветер трепал их волосы, забирался под ветровки и заставлял в редкие моменты ежиться. Настоящая весенняя ночь, если забыть о том, что по факту было лето. Неделя Голодных игр.
Становилось намного лучше. Жан снова был окрылен и полон сил. Одна даже недостоверная новость может мигом поднять настроение. Ночь была в самом разгаре, они вернулись на прежнее место, где ночевали прошлой ночью после того, как встретили Мэтта и Сета. На небе высветился один портрет Жасмин Лейн, а это значит, что Нил жив, если не брать в расчет, что его портрет уже осветил небо арены. Главное было не думать об этом. Забыть, выкинуть из своей памяти, стереть эту информацию.
Союзники развели костер, считая, что смогут справиться с другими трибутами, если их найдут по дыму. В конце концов, они, наверное, были в большинстве.
— Не хватает гитары, — протягивает Бойд, обнимая жену за плечи. Дэн смеется, целыми днями не может отвести от него взгляд. Столько лет были вместе, а влюбленность все еще кружилась вокруг них, как рой комаров возле костра. Моро хотел построить с Нилом именно такую любовь, такую семью. Сколько бы лет не прошло, он хотел, чтобы они по-прежнему были по уши влюблены друг в друга, все еще смотрели друг на друга с этой искрой в глазах, говорящей, что это не разрушится никогда. Их любовь будет жить вечно, что бы не случилось, какое бы дерьмо в их жизни не происходило.
— Это все хорошо, но нам нужно обсудить, что делать дальше, — начинает Лайла Дермотт. — Мы все вместе, кроме понятно кого, если мы берем в расчет, что они остались живы.
— Мы берем в расчет, — грубо отвечает Миньярд.
— Окей, отлично, берем, — кивает Каталина. — И что нам делать? Разделиться и искать их? Небезопасно.
Моро поднимает глаза вверх. Он мог бы и один пойти искать Нила – ему совершенно плевать, что с ним может случиться. Джостен всегда был его приоритетом, на первом месте, а сейчас он сдает позиции. За все эти дни он сделал ровным счетом ничего, чтобы добраться до него, помочь, спасти.
— Там Рене, — говорит Сет. — Она знает, что нужно искать. Мы можем просто оставаться здесь до последнего, — намекает он на последнюю партию булочек, которую им пришлют. — Даже, если они нас не найдут, то Уокер все равно знает, что нужно сделать. Поскольку на планолете мы с ней летели вместе с Нилом, то нам не удалось поговорить насчет плана, но мы же все знаем, что она сделает все так, как надо.
— Ты был с ним? — хрипит Жан. — Как он выглядел? В каком состоянии? Что-то говорил тебе?
Уайлдс смотрит на него полными слез глазами. Похоже, он все еще выглядит очень жалко со стороны.
— Да как обычно, язвительный засранец.
Моро усмехается его словам и кивает. Это, действительно, Нил. Его самый любимый человек.
— Так что, все согласны с планом Гордона? — уточняет Джереми.
Жан и Эндрю пересеклись взглядами. Они оба готовы были уйти прямо сейчас, чтобы хотя бы попытаться найти своих близких, но сколько у них будет шансов на выживание? Что, если они умрут напрасно, так и не найдя их? Вдруг, когда они уйдут, Нил и Рене найдут их привал. Куча этих «вдруг» только усугубляли ситуацию. Одновременно хотелось и пойти искать, и остаться. Они оба не знали, что будет правильным в данном случае. Да и было ли оно – это правильно?
— Согласны, — отвечает за Жана Эндрю. Они смогут переждать еще одну ночь. Может быть, уже завтра они оба увидят их живыми и здоровыми.
Потихоньку все начали ложиться спать и отдыхать. Караулить остались Мэтью и Сет. Новый день обязательно им подарит то, чего Жан и Эндрю хотят. Обязательно подарит новые возможности и, скорее всего, новые испытания на арене.
Главное, чтобы Нил был рядом, тогда ни одно испытание не будет таким уж страшным и опасным. Все будет хорошо.
Обязательно будет.
***
С глаз катились огромные капли слез, которые заставляли его плакать еще сильнее из-за боли; из-за того, что эти гребаные соленые капли катились по усеянной ожогами коже. Плакать захотелось почти сразу, как увидел своих союзников после пробуждения, но только после того как поел, слезы пошли сами. Как будто организм даже не мог спокойно расслабиться и поплакать, пока он был голоден и обессилен. Истощен этими испытаниями. Наверное, по стечению обстоятельств их именно сейчас должны найти другие трибуты, желающие им смерти, чтобы добить. Никто из них троих был не способен даже подняться на ноги. Может быть, смерть это единственное, что им сейчас по-настоящему дарует радость, но даже несмотря на это – умирать ему не хотелось. Им не хотелось. Не сейчас. Рано. Было слишком рано для этого – он еще не нашел Жана. Нил даже рад, что пропустил ночной обзор павших трибутов. Это хоть и немного, но успокаивало его. Не увидел в павших Жана – значит жив. Но что, если был? Что, если его портрет все-таки осветил небо арены? Что тогда? Он без понятия. Думать и размышлять об этом совершенно не хотелось. Нил повернул голову в сторону Кевина, потому что морально не мог еще раз посмотреть на Рене. Черную, чернильную двойку на щеке сожгло, дождь оставил на нем только изуродованную кожу, похожую на застывший воск в воде от свечи. Этот ожог спускался по щеке вниз, до самой ключицы. И это только та сторона его лица, которую он видел. Джостен побоялся потрогать руками свое лицо, чтобы не чувствовать все эти неровности, но правый глаз просто ужасно жгло от боли и щипало. Удивительно, что он вообще был способен им видеть, да и зрение не испортилось. Дэй сидел на коленях с дрожащими руками, на земле перед озером, пытаясь заставить себя глянуть в отражение зеркального озера. Как в насмешку оно было в состоянии тишины, покоя. Ряби не было совсем. Но он не мог. Как бы он не пытался, Кевин не мог. И Нил его понимает. Он был красив, ему достались прекрасные черты лица. Добрая половина капитолиек желали выйти за него замуж. Желали от него детей, чтобы они унаследовали его черты. Теперь все это было потеряно. Его звездное лицо больше не приносило ему никакой пользы. В Капитолии уродство было почти грехом. Если они втроем раньше и были в фаворитах у капитолийской публики, то сейчас для них они стали изгоями. Никто из спонсоров не захочет инвестировать в уродство. Спонсировать уродство. Наверное, Тетсуджи и Дэвид умоляли их на коленях, чтобы прислали хотя бы чертов жирный бульон. — Боже мой! — прокричала Уокер, которая, кажется, все-таки собралась с мыслями и взглянула на себя. Пока парни боялись просто взять и посмотреть на себя, Рене справилась со своими бушующими эмоциями. Это должно было помочь им тоже взять себя в руки, но Джостен только в который раз убедился, что он слаб морально; что Уокер во много раз сильнее их. Не физически, а духом. Нил поморщился, собираясь с силами, и все же перевел взгляд на нее, сглотнул вязкую слюну, чтобы вновь не очистить только что наполненный желудок. На Рене было невозможно смотреть, не из-за ожогов. Нет. Ее было жаль больше, чем Дэя. Не хотелось ей показывать эту чертову жалость, вряд ли бы она обрадовалась ей. Половина волос сыпались с нее комками, вместо левой брови ужасные ожоги. Ее лицо, казалось, пострадало больше всех, хотя он еще не видел свое. Не хотелось. Смотреть на себя совершенно не хотелось. Уокер спокойно села обратно, косясь на озеро, которое так предательски показало ей новое лицо. Ее дрожащие в бессилии руки, прикрывали рот от ужаса. — Не могу, не могу, не могу, — истерично качал головой Кевин, сжимая руки в кулаки. Джостен выдохнул и запустил руку в голову. На пальцах остались висеть его рыжие волосы. — Блядь, — прошептал он, стряхивая их с себя. — Зато мы живы, — неуверенно говорит Уокер. Наверное, успокаивает себя после увиденного. Наверное, ей нужны были эти произнесенные вслух слова, но ни один не догадался сказать их. Дэй кивает ее словам и наклоняется к воде, как будто бы они придали ему тех сил, которых не хватало, чтобы взглянуть на себя. Всего каких-то пару слов, но каких же нужных сейчас. Кевина выворачивает прямо в воду. Нил снова сглатывает и отворачивается от него. Наверное, ему не стоит даже пытаться. Если Кевин держался все это время и не блевал, то его тут прополощет знатно. Его рвало на арене два дня из трех. Или уже четырех? Сколько они пролежали без сознания? Хотя он даже не уверен в днях, которые предшествовали этим испытаниям. Мозг отказывался складывать все воедино. Он снова без понятия сколько прошло с момента высадки на арену. В целом, время, проведенное на арене, искажалось. Было непонятно, если на арене была ночь, то и в Панеме была ночь? Некоторые Голодные игры были до того искажены во времени, что несколько трибутов сошли с ума. Пять минут назад была ночь, потом наступало утро. И так на протяжении всех Игр. Некоторым казалось, что они проспали всю ночь, некоторые заметив эту быструю смену дня и ночи думали, что просидели, глядя в одну точку все это время. Так они медленно, но верно теряли самих себя. Так они попрощались с собственным умом, отдавая себя безумию. Победивший трибут тех Голодных игр провел остаток своей жизни в больнице для душевнобольных. Свою смерть он встретил именно там спустя пять лет после победы. По дистриктам шла молва, что все пять лет он просидел у окна, следя за солнцем. Смотрел, как наступает утро и начинается ночь. Может быть, это помогало ему вспоминать, что он больше не на арене? Может быть, все эти пять лет он держался за эти солнце, луну и звезды? Может быть, именно они помогли прожить ему еще хотя бы пять лет. — Я просто чудовище, уродец, пугало, — заключает Дэй после опустошения желудка. — Брось, — утешает его Рене. — Все могло быть еще хуже. Мы должны быть благодарны за то, что выжили. — Кому мы, блядь, должны быть благодарны? — не сдерживаясь, кричит Кевин. Уокер поджимает губы и молчит. Всего лишь хотела поддержать его. Джостен качается чуть вперед в надежде хотя бы мельком увидеть себя в отражении, но быстро возвращается на место, так ничего и не увидев. Страшно. В ушах звенит голос матери из сна: весь в своего отца. И в кого же он был сейчас? Этот дождь уничтожил все его наследство, доставшееся от Натана? Дождь уничтожил его черты лица, присущие всем Веснински? Эти мысли вгоняли его в ужас, заставляли его неконтролируемо передергиваться. Впервые, он был не рад этому. Кому бы эти черты лица не принадлежали еще – они были его. Родные и до невозможного знакомыми. Ему не хотелось увидеть в отражение озера незнакомца. Не себя. Не Натаниэля Веснински и Нила Джостена в одном лице. В одном человеке. — Просто скажите мне, что с моим лицом и все, — поворачивается он к ним по очереди. — Правое веко сожжено, половины брови и ресниц нет, — не поворачиваясь к нему, говорит Дэй, щупая свое лицо. Видимо, успел все рассмотреть, пока они по очереди хлебали бульон. Нил поворачивается к Рене. — Ну, щеки и уголок губ немного повреждены. — Немного? — в истерике говорит Дэй, теперь посмотрев на него. — Да я удивлен, что он разговаривает вообще. — А что? Губы должны были склеиться? — возмущается Уокер. — Нормально там все, Нил, не слушай его. Только уголок губ. — Я просто честен перед ним. Джостен опускает голову вниз, ему надо посмотреть на себя. Абсолютно все лицо горит, даже не верится, что оно не сгорело в токсинах полностью. Может Кевин и не так уж честен? Он все-таки наклоняется к воде, разглядывая себя. Нил думал, что тошнота быстро настигнет его, но ничего не происходит. Он без капли эмоций смотрит на свое изуродованное лицо. Все, как и описали его товарищи. Не лучше и не хуже. Он ужасен. Он – это не он вовсе. Джостен наклоняется обратно, закрывая на миг глаза. Хотелось убрать из сознания свой образ, который он сейчас увидел. Сделать вид, что ничего не было, никакого токсичного дождя. Никаких ожогов. Никаких арены и Голодных игр. — Теперь я не похож на отца, — зачем-то заключает он. Руки снова тянутся к рыжим волосам и вытягивают новый клок волос. С жалостью смотрит на них. Теперь даже волос не останется? Не останется ничего, кроме его голубых глаз? — Черты Веснински даже кислотой не смоешь, — морщится Дэй, продолжая тыкать в лицо пальцами. Кевин даже не понимает, как эти слова невольно успокаивают его. Ему нравилось его лицо, его волосы, к которым он привык. И глаза. Жан любил его глаза всем сердцем. Лишаться этого не хотелось. Моро вообще любил всего его, поэтому он принял свою внешность. Целиком. Какой она была. И теперь это было потеряно? Утеряно? Сможет ли Моро посмотреть на него? Продолжит ли его любить таким, каким он был сейчас? Не испугается? — Да прекрати ты! Грязными руками лезешь! — злится Уокер, одергивая Кевина. Дэй обессилено опускает руки и слезящимися глазами смотрит на них. Он и правда любил свою внешность. Все они в какой-то степени любили и дорожили тем, что имели. То, что досталось им от их родителей и их предков. Каждое лицо – это то, что в итоге породила любовь двух людей, их родителей и так целыми поколениями. Их лица – это целые поколения, построенные на любви друг к другу. Ни у Кевина, ни у Рене не было родителей, хотя он и не уверен в Уокер, слишком плохо ее знает. Они хранили память о них в своих чертах лица. В своих глазах, характерах и памяти, рассказах знакомых. Догадках о том, какие они были. И вот, их черты лица забрали, изуродовали. Нет, они не просто изуродовали их, а забрали ту частичку от родителей и предков, которая говорила: я с тобой, всегда; я всегда буду в твоих чертах. Ты узнаешь меня в себе. — Ты все также красив, Кев, — шепчет Нил. — Как мои черты Веснински не смыть кислотой, так и твои. Чтобы тебя изуродовать, одной кислоты мало, у Капитолия нет столько ресурсов. Уокер смеется в кулак и тут же шипит от боли. — Это правда, Кевин. Он тяжело вздыхает и кивает. — Спасибо вам. Ты прекрасна, Рене. — Красива, — кивает Нил, с честностью смотря в ее глаза. Девушка была красива уже тем, какая у нее была душа. А ее внешность лишь дополняла это. В конце концов, не только внешность делала их, а все в совокупности. Они справятся с этим. Переживут, как пережили все остальное. Рядом с ним были невероятно сильные люди. Физически и духом. Нет, никто из них не принял свою новую внешность, но благодарность за теплые и такие нужные сейчас слова была у всех. Они понимали друг друга и поддерживали. Это было самое главное. Это было ценно. Они просидели со своими мыслями еще какое-то неопределенное время, как перед ними опустился еще один парашют. «ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕНО КАПИТОЛИЕМ». Джостен поджал губы, стараясь не шипеть от боли, и открыл баночку. Снова заживляющая мазь. Дэй, увидев это, с огромной надеждой посмотрел на него, махнул головой и отвернулся от них. Они оба поняли друг друга без слов. Сначала Уокер. Нил подполз к Рене, пока она пальцами расчесывала волосы, вытаскивая выпавшие. — Как твоя рука, Рене? Она могла ей шевелить, не посинела и выглядела в целом неплохо. Кевин был прав, это не перелом. — Я же говорила, все хорошо. Просто был сильный ушиб, — пожимает плечами девушка. — Все и правда хорошо, спасибо, Нил. Она снова лезет рукой в волосы, но Джостен останавливает ее, перехватывая. Садится сзади нее, начинает самостоятельно расчесывать и убирать комки. Перед глазами маячит силуэт Элоди, как он раньше также сидел и занимался ее волосами. Делал неумелые и некрасивые хвостики и косички, но сестра была рада и им. Она хвалила его и гордилась. Пока остальные девочки в дистрикте бегали с красивыми косичками, Элоди носилась с его кривыми косами, но она любила их и такими: кривыми, неровными, с петушками на макушке. Она умела находить красивое в уродстве. И сейчас нашла бы в его уродливом лице что-то невероятное; она бы запросто сейчас могла его успокоить. Если бы была рядом, жива… Нет, тогда бы она снова оказалась здесь, на Играх. Интересно, она наконец-то нашла покой в том, другом мире? В глазах снова собирается влага, но он смаргивает ее, продолжая заниматься волосами Рене. На коже головы мелкие ожоги, старается найти их все и мажет мазью. Теперь волосы отрастут? Рене вернет их? Хотелось в это верить. Приступает к лицу: бровь, щеки, нос, лоб. Он тратит на нее мазь, не жалея ни капли. — Спасибо вам, — всхлипывает Рене, когда он заканчивает с ней. — Спасибо, спасибо, спасибо. Нил кивает ей и улыбается. Он также ползком передвигается к Кевину. Ноги все еще не пришли в себя, в крови до сих пор плескалась отрава, заставляя все вокруг вертеться и кружиться, пока проще было перемещаться именно так. — Щеку, где была двойка не надо, — хрипит Дэй, едва касаясь ее пальцами. — Она мне больше не нужна. — Я не думаю, что двойка вернется, Кев. Будет чистый участок кожи. — Я не хочу, это будет в память о том, что я попался в ловушку слабости. Поверил человеку, которому не стоило верить. Доверять. Джостен сглатывает. — Что между вами произошло? Между тобой и Рико? Кевин передергивает плечами. Наверное, это слишком больная для него тема. — Я не солгал, когда сказал, что у меня не было никого ближе тебя, да и так это знаешь. Я был совершенно один. С детства приходилось справлять со всем в одиночку, а потом был ты, — Дэй усмехается. — Мы были, как два потерянных утенка в школе для профи. Оба вечно молчали и были всегда в стороне от других. И нас всегда ставили в пару для спаррингов, потому что мы были слишком странными для других детей и учителей. — Мы увидели в друг друге себя, я понимаю и помню это, — кивает Нил. — Да. Я не помню как, но мы начали общаться, стали неразлучными. Приклеенными к друг другу. В какой-то момент тебя забрали на выходные домой, в Капитолий, и ты больше не вернулся в школу. Я все ждал, ждал и ждал. У меня не было никаких сомнений в том, что ты оставил меня; что ты предал нашу мечту победителей. Мне было четырнадцать, когда я продолжал ждать. Потом Жатва и мое имя на листке, никто не вызвался добровольцем, но мне было это безразлично. Единственное, о чем я тогда подумал – это: жаль Натаниэль не рядом, не увидит этого, но, возможно, он может меня узнать на Голодных играх и вспомнит обо мне. Может быть, вернется во второй. Ко мне. Дэй смотрит на него, в глазах стоит влага, грозясь вылиться в истерику. Тогда у Кевина был только он – Нил и больше никого. Он ждал его все эти годы, а он в это время был в четвертом дистрикте, напрочь забыв о первом лучшем друге, пока не увидел Жатву 71 Голодных игр. — Я узнал тебя. Я болел за тебя. Мне было страшно оторвать взгляд от экрана, сидел перед телевизором днем и ночью, Кев. — Я выиграл Игры и вернулся во второй, так как я больше мог не продолжать учебу на профи, то решил найти твою бабушку и расспросить ее о тебе, но она к этому времени уже умерла, — качает головой Кевин. — И я наивно продолжил ждать тебя. Естественно, так я никого и не дождался. Спустя год ожиданий ко мне приехал Рико Морияма и предложил стать его правой рукой, он брал пример с отца и старшего брата. У них обоих был Мясник, а у него никого. Он мечтал соответствовать им, и я без задней мысли согласился, потому что это Капитолий; потому что именно там ты и жил. Я поехал туда в надежде, что там у меня больше шансов на то, что я найду тебя. Я буду близок к Рико, значит у меня будет шанс поговорить с Натаном, что я увижу тебя рядом с ним. — И ты с ним поговорил? — удивляется Джостен. — Нет. Хоть и прошло пять лет, но новости о том, что его жена и сын трагично погибли в автокатастрофе ходили до сих пор. Тогда я подумал: я ждал мертвеца? Я ждал того, кого больше нет в живых? Значит я исполнил мечту победить Голодные игры за двоих? За себя и Натаниэля? У меня опустились руки, я хотел уехать обратно во второй, но это оказалось не так уж и просто. Морияма-младший вцепился в меня мертвой хваткой. — Почему ты не сопротивлялся? — Сыну президента? О чем ты вообще? — усмехается Дэй. — Тогда моя жизнь зависела от моих действий. Мне пришлось подчиняться, исполнять приказы. Мне набили двойку на щеке. «Ты всегда второй после меня». Чтобы не забывался. Я жил с этим до 74 Голодных игр, потом увидел Жатву, парня из Дистрикта-4 с невероятным сходством с моим другом детства. Может у меня тогда снесло крышу над головой, но я ни капли, не сомневаясь нашел тебя на Параде и почти назвал настоящим именем, и ты поправил меня. В ту ночь, я подумал, что окончательно сошел с ума. Мой друг погиб в автокатастрофе, тот парень из четвертого не может быть Натаниэлем. Это глупое совпадение. — Но ты продолжил подходить ко мне на тренировках, на интервью. — Да, чтобы я не говорил, ты каждый раз подтверждал, что ты Натаниэль Веснински и я не безумец. Я следил взглядом за Мясником, он тоже наблюдал за тобой. Тогда я окончательно понял, что никакой автокатастрофы не было. Джостен кивает ему, может и не совсем, но понимая, через что пришлось пройти его другу. Как он жил все это время. Все года после того, как они сбежали со столицы Панема, Кевин ждал его, втянул себя в сомнительную аферу, лишь бы уехать в Капитолий, чтобы найти его. Он жил все эти годы только для одного – найти друга детства. — Мать выкрала меня и пустилась в бега, чтобы я никогда не смог попасть на Голодные игры. Ненадолго наступила тишина, Нил переваривал все это. Пропускал через себя. Ему было стыдно, что он вспомнил о Кевине только тогда, когда увидел его на Жатве. — Вот, что связывает вас двоих. Мне так жаль, — садясь к ним поближе, говорит Уокер. — Мне жаль, что мы относились к тебе так, Кевин. Никто из нас не знал через что тебе пришлось пройти. И ты дождался Нила. Ты молодец, прошел через все трудности жизни ради этого момента. Ты очень сильный человек, Кевин. — Вы все правильно делали, но спасибо, Рене. Нил сидел, поджав губы, стыд перед Кевином накрыл его с головой. Дэй боролся со всеми трудностями в жизни в одиночку, пока у него была приобретенная новая семья, где он любил и был любим. А Кевин, Кевин не любил и не был любим. Это разбивало ему сердце. — Я также смотрел 74 Голодные игры, не отрываясь от экрана, Нил, — продолжает Дэй. — Но я не смог просто продолжать и спокойно смотреть на тебя на арене. До меня в полной мере пришло осознание, как это ужасно только тогда, когда я увидел тебя там. Когда увидел близкого человека на арене. — И ты прислал им поесть, — предполагает Уокер. — Да. Я вспомнил, что у меня не было никого, я не был в фаворитах у спонсоров, пока от трибутов не осталась маленькая горстка людей. И только тогда в меня начали верить, — он пожимает плечами, вспоминая эти ужасные морально дни. — Я хотел, чтобы у Нила был человек, готовый помочь, но я и правда сделал ставку, все свои накопления. У меня осталось ровно ничего. — Поэтому тебе пришла в голову великолепная идея купить нам еду на деньги Рико? — Эта идея и правда была великолепная, — смеется Дэй. — Я честно не мог придумать ничего лучше. Это был мой единственный вариант. — Дурак, — усмехается Нил, толкая друга плечом. Он начинает замазывать все ожоги Кевина, пока Рене делится: — Вы знали друг друга пару месяцев, но у вас, у вашей дружбы сохранилось то детское доверие. Самое крепкое и в хорошем смысле наивное. Вы не были предвзяты друг к другу. Мы с Эндрю познакомились уже тогда, когда оба разучились доверять людям. — После твоих Голодных игр? — уточняет Дэй. — Нет, до них. Моя родная мать, — Уокер нервно сглатывает, — она азартник. Это те люди, которые… — Принимают ставки на трибутов во время Голодных игр, — безжизненным голосом говорит Джостен. Они есть в каждом дистрикте. Люди зарабатывают так, как могут. До начала Жатвы азартники уже начинают принимать ставки: сколько лет будет трибутам, из какого района дистрикта, сколько тессер у каждого. Ставки делаются на протяжении всех Игр, хоть на смерть, хоть на окончательного победителя. Это незаконно в дистриктах, но миротворцам безразлично, порой они и сами делают ставки. Дистрикты переняли эту систему ставок у Капитолия. Есть азартники-дети, якобы семейный бизнес, если они попадают на арену, то от такого человека лучше держаться подальше. И этим человеком оказалась именно она – Натали Шилдс, теперь Рене Уокер. — Да, — подтверждает Рене. — Я никогда не ставила, но мне приходилось иметь дело с этими людьми. Я принимала ставки и рассчитывала шансы. После Голодных игр я завязала с этим. — Но такое не выбьешь из головы, — шепчет Кевин. — Ты все еще видишь не людей, а все их характеристики. Вес, сколько у него шансов на спонсоров, на выживание. Ты до сих пор видишь людей насквозь. В твоей голове не люди, а одни сплошные цифры. — Так и есть, все их слабости. Все их преимущества. Джостен презирал этих людей, делающих ставки на других людей. На детей. Если к Капитолию у него не было никаких вопросов – там все ненормальные и отбитые люди, то к людям с дистриктов вопросов было много. Их дети уходили на Голодные игры, а они делали ставки. Это никак не укладывалось в его голове. — Так ты была оценщиком, — заключает Нил. — Делала расчеты на предстоящее событие, на которое делают ставки. — Да, но моя мать, она делала ставки. И ставила не деньги, а меня. — Что? — Дэй резко дернулся, заставляя Нила намазать мазью чистый участок кожи. — То есть, как? Ты прислуживала потом этим людям, если она проигрывала? — Можно и так сказать, — помрачнев, сказала Рене. Джостен сразу понял, что к чему. Ее мать делала ставку на ее тело. Так больше похотливых сальных мужиков принимали участие в ставках, желая заполучить молодое детское тело. Он невольно представил на месте Рене Элоди и захотелось взреветь от ужаса. Убить всех этих моральных ублюдков. Особенно мать Уокер. Нил знает точно, что мать Моро была прекрасной женщиной, очень редко, но Жан рассказывал о ней, как она боролась за каждую крошку хлеба для них, делала все, что в ее силах. Даже Мэри попыталась сделать хоть что-то, чтобы спасти его от Голодных игр. Он не понимает, как в мире, где существуют матеря, готовые убить за своего ребенка, рядом с ними бродят такие кукушки. Зарабатывают на своих детях, продают их и их тело. — Тебе удалось после Игр уйти от нее? Она больше не ставила тебя? — уточнил Нил. — Пару раз, но моя нынешняя мама отбивалась от всех скалкой, а потом нам помог Ваймак. Я не могу рассказать историю Эндрю, потому что это его история, но он уже тоже был подавленным, нелюдимым, молчаливым. Ходил тенью по дистрикту. — И вы оба учились доверять заново. — Да, начиная друг с друга. Представляю, что он подумал, увидев, что я убила тебя, Нил. Джостен задумался. Получается, что Рене помогла выиграть Миньярду его Игры. Она рассчитала шансы на каждого трибута, рассказала ему о слабостях и возможностях. Подсчитала для него абсолютно все, чтобы ее друг вышел из Игр победителем. Что, если это и сейчас было ее планом? И все же, Нил не мог ненавидеть ее за это, не мог относиться к ней хуже. Он сам бы сейчас отдал все, чтобы обладать этими навыками оценщика. Любыми навыками, лишь бы вытащить Моро отсюда. — Если я все правильно понимаю, — начинает Нил, — то он не поверил в этот бред. Вы ближе друг другу, чем просто друзья. Семья. Вы первыми доверились именно друг другу, это будет сложно разрушить. — Я вот чего не понимаю, ну убила ты Нила и убила, — машет рукой Кевин. — Какая разница-то Эндрю? Почему его должна беспокоить смерть чужого для него человека? Потому что двенадцатый и четвертый всегда помогали друг другу? До Нила доходит, что он не в курсе плана Моро, не в курсе для чего создавался этот союз, в который Дэя не приглашали. Он не знает почему после интервью Джостен разозлился на свою команду. Кевин ничего не знает, но слепо следует за ним по пятам. — Можно и так сказать, — улыбается Рене. — Мы же союзники, Кевин, — она трясет браслетом. — Они могут подумать, что я разрушила его своим убийством. Дэй закатывает глаза и ничего не отвечает на это. Снова наступает не давящая тишина. Им всем о многом стоит подумать.***
Тетсуджи и Дэвид после отправки мази отправили сопроводительниц за едой и водой, пока сами слушали историю знакомства Кевина и Нила, тогда еще Натаниэля. Для Морияма все наконец-то начало проясняться. Откуда у обоих шла эта тяга друг к другу, почему Дэй спустя столько лет мучений мигом «исправился». Как он оказался в Капитолии тоже понятно. Наверняка, поехал туда искать Нила. — …Единственное, о чем я тогда подумал – это: жаль Натаниэль не рядом, не увидит этого, но, возможно, он может меня узнать на Голодных играх и вспомнит обо мне. Может быть, вернется во второй. Ко мне. Кевин ждал, ждал и ждал. Натаниэль был единственным его другом, семьей. Не секрет, что Дэй был круглой сиротой, росшим в приюте. Никто не знает, где его отец, но мать скончалась во время родов и была победительницей 52 Голодных игр. Для него судьба была уже прописана. Почти все ученики в школе для профи отбираются из сироток, забирают самых крупных или жилистых, потенциальных детей-убийц. Это всегда те, кому нечего терять – нет родителей, семьи. Так первый и второй дистрикты оберегают своих детей от Жатвы. Вбивают им в головы, что победа на Голодных играх – это престиж, умереть за дистрикт и их жителей – достойная смерть. Это же вбивали в голову и Нилу, но лишь на протяжении пару месяцев, но все же и этого хватило. Хватило гребаных пару месяцев. Джостен готов был умереть и умер бы, если бы Элоди не скончалась во время Пира. Также, как готов и сейчас, на этот раз ради Жана. — Не знал, что у Дэя такой путь был, — шепчет Ваймак. — Парень жил много лет в ожидании и, когда появился шанс вновь увидеть друга детства, он узнает, что тот был все это время «мертв». Сложно представить какой спектр эмоций он испытал тогда. — Ты же был однажды с Кейли, не думал, что это твое дите? — усмехается Тетсуджи, посматривая на друга. — У вас обоих как раз не очень завидная судьба. — У меня хотя бы женщина была, а ты всю жизнь провел в затворничестве и спал только со своей рукой. Тетсуджи разрывается смехом, привлекая внимание других менторов. — Хорошо, что Эбби и Бетси ушли. Но серьезно, что думаешь? Дэвид пожимает плечами и упирается носом в экран, вглядываясь в Кевина. — Не знаю, она бы сообщила это, разве нет? Раз у нас с ним не очень завидная судьба, то это не делает нас родственниками, иначе мы бы все тут были друг другу семьей. Морияма задумывается, прислушиваясь к разговору трибутов. — Нил считает всех своей семьей, кто хоть раз был к нему добр. — Твой ребенок вообще удивительное создание. — Мой ребенок, — повторяет за Дэвидом Тетсуджи. — Ты его вырастил, — серьезно говорит ему друг. — Конечно, он твой ребенок. Морияма кивает, смотря на монитор, где сидит Нил, переводит взгляд на другой, где Жан идет со своей группой к старту. Туда, откуда начались Игры. — Я их всех вырастил и на прошлых Играх уже потерял одного своего ребенка, а эти Игры грозят мне потерей еще двух. — Мы их вытащим, всех. — Конечно, вытащим, — кивает Тетсуджи. — Я сделаю все, абсолютно все, чтобы мои дети вернулись ко мне.
