Превратности судьбы

Тэхён не помнил, долго ли бежал. Ноги сами несли его по ночному Сеулу — мимо витрин с бледным неоновым светом, мимо пар, что смеялись и не знали, как пахнет предательство. Слёзы засохли на щеках, оставив солёную корку. Горло саднило от крика, который он так и не смог выплюнуть в лицо отцу. «Он моя истинная пара, Тэхён. Прости. Я не выбирал. Я так виноват перед тобой, сынок…». Папа стоял перед ним — бледный, раздавленный, с глазами, полными такой боли, что Тэхён почти поверил в его невиновность. Почти. Но боль отца не затмевала его собственную. Чонгук. Его Чонгук. Тот, кто шептал ему на ухо сладкие обещания. Тот, кто говорил, что он — единственный. Оказывается, его тело, его запах, его душа — всё это время кричали о другом. Об отце Тэхёна. — Это отвратительно! — выплюнул Тэхён тогда, чувствуя, как голос ломается где-то на полпути между ненавистью и желанием умереть. — Ты… Вы оба… Вы чудовища. Он не видел Чонгука. Тот не пришёл. Или Чимин не пустил его? Или Чонгук просто не посмел смотреть в глаза омеге, которого предал? Неважно. Тэхён толкнул дверь первого попавшегося бара, даже не взглянув на вывеску. Внутри пахло кожей, бензином и мужским потом — резко, агрессивно, совсем не так, как в тех кафе, куда водил его Чонгук. Байкеры. Половина зала в потёртых куртках с нашивками. Кожа, металл, хриплый рок из динамиков. Тэхён на секунду замер. Комок страха подкатил к горлу, но он тут же задавил его. Какая разница? Всё равно уже, хочется напиться и забыться… Он прошлёпал к стойке, игнорируя тяжёлые взгляды, что липли к его хрупкой фигуре. Омеги здесь явно были нечастыми гостями. Тем более омега с опухшими глазами и дрожащими губами. — Соджу, — бросил он бармену. Мужчина за стойкой — широкоплечий, с татуировкой на шее — окинул его оценивающим взглядом. — Тебе сколько лет, малыш? — Уже совершеннолетний, — Тэхён выудил из кармана джинсов удостоверение личности и шлёпнул на стойку. — Вот. Видишь? Могу я наконец напиться, или в этом баре обслуживают только альф? Бармен хмыкнул, изучил документ и пожал плечами. Не его это дело… Бутылка соджу и стопка глухо стукнулись о деревянную стойку. Тэхён схватил стопку, опрокинул в горло. Жидкость обожгла пищевод, но не заглушила боль. Он налил снова. И снова. На четвёртой стопке мир начал плыть. На пятой — Тэхён почувствовал, как кто-то садится на соседний табурет. Тяжело, уверенно, с лёгким скрипом кожи. Подсознание паниковало, внутренний омега тоже, но Тэхён это благополучно игнорировал.

***

Юнги тяжело опустился на соседний табурет — кожа куртки скрипнула, дерево жалобно застонало под его весом. Он даже не посмотрел на Тэхёна сразу. Просто заказал пиво. — В этот бар омеги просто так не заходят, — голосом низким, хриплым, почти равнодушным. — Особенно такие. Тэхён не ответил. Пальцы сжали стопку сильнее. Юнги наконец повернул голову. Скользнул взглядом по опухшим векам, по дрожащим губам, по тому, как Тэхён кусает их, чтобы не разреветься снова. — Тебя трахнули и бросили? — спросил он безжалостно. — Или просто бросили, но ты успел привязаться? — Не твоё дело, — выплюнул Тэхён, сверкнув заплаканными глазами. — И меня не бросали. Это я ушёл. — Угу. — Юнги отхлебнул пива не моргнув. — Поэтому ты сидишь в байкерском баре в час ночи, плачешь в стопку и пьёшь так, будто хочешь, чтобы тебя кто-нибудь отсюда вынес вперёд ногами. Он повертел бутылку в руках. — Или на руках. В зависимости от того, кто подсядет. Тэхён резко повернулся к нему. В глазах смесь ярости и уничтожения. Во всём его дрожащем теле чувствовался пьяный вызов. — Ты всегда такой «приятный»? — Я просто ещё трезвый и могу тебя спасти от глупостей, — поправил Юнги. Он кивнул на бутылку соджу, отодвигая её подальше от Тэхёна. — А ты, красавчик, забрел в логово альф и явно не понимаешь, чем это может закончится для тебя. Ты, видимо, решил найти сегодня неприятности на свою голову, но только не в мою смену, милый. Повисла тишина. Только басы рока гудели в стенах. — Да пошёл ты, альфа! И я не милый! Понятно? — выплюнул Тэхён и ткнул пальцем в грудь альфе. — И поэтому я не уйду, — добавил Юнги почти спокойно. — Потому что ты здесь не просто так. А значит, либо ты очень глупый, либо очень отчаянный. Он посмотрел прямо в глаза Тэхёну. — А следовательно и то, и другое — смертельно для тебя. — Ещё раз повторяю: пошёл ты, — выдохнул Тэхён, но голос уже сел. Слёзы снова подступили к горлу, и он ненавидел себя за это. — Я сам за себя постою. Не нужна мне твоя защита… Ик… никто мне не нужен. Юнги ничего не ответил. Просто сидел рядом, молчаливый и тяжёлый, как надгробная плита. И это молчание было хуже любых слов. Тэхён потянулся за бутылкой. Юнги не остановил. Следующие полчаса или час превратились в размытое пятно. Тэхён пил, много и быстро. Соджу лилось в горло, как вода, и с каждой новой стопкой мир становился всё мягче, всё податливее. А боль — всё тупее. Он говорил что-то, рассказывал о себе и Чонгуке. Кажется, огрызался, кажется, даже пытался ударить Юнги по плечу, когда тот снова отодвинул бутылку. Но слова путались, а язык заплетался. Но вдруг стойка качнулась, а потом пол вместе с ней. — О-о-оп, — выдохнул Тэхён, хватаясь за край столешницы ослабевшими пальцами, которые ничего не чувствовали. Мир накренился. И в следующий миг его тело обмякло, как тряпичная кукла, у которой вынули стержень. — Твою мать, — услышал он над ухом равнодушное. — Я так и знал. Чьи-то сильные руки подхватили его под мышки. Грубо, без нежностей. Тэхён попытался вырваться, но руки не слушались. Ноги не держали. — Пусти… я сам… — Ты сейчас упадёшь лицом в пол и сломаешь свой милый нос, — ответил голос. — Или кто-нибудь другой подберёт и воспользуется твоим беспомощным состоянием. И в этом баре другие не такие терпеливые, как я. Тэхён хотел сказать что-то острое. Очень хотел. Но язык его не слушался. Но вместо этого его перекинули через чужое плечо, как мешок с картошкой. Жёстко. Уверенно. Кожаная куртка пахла бензином, табаком и чем-то ещё — острым, тревожным, глубоким. Родным… Голова закружилась. А потом Юнги замер. Стоило телу Тэхёна полностью обмякнуть на его плече — тяжёлое, горячее, беспомощное, как внутри альфы что-то щёлкнуло. Не в сердце, где-то глубже, где-то глубоко под рёбрами. Инстинкты, спавшие годами, вдруг расправили плечи. Запах… Господи, этот запах — сквозь дешёвый алкоголь и чужие феромоны, сквозь горечь слёз и усталость, он пробился. Мёд и Мята. Что-то тёплое и убаюкивающее в холодную погоду. Юнги перестал дышать. — Нет, — прошептал он одними губами. — Только не это. Омега на его плече всхлипнул во сне или в забытьи, и инстинкты альфы взмыли вверх. Взяли в кольцо. Требовали спрятать, защитить, унести туда, где никто не увидит, не тронет, не посмеет покуситься. Чёрт возьми, это его истинный. В байкерском баре… пьяный в хламину. После того, как его кто-то довёл до такого состояния, что он решил себя убить самым глупым способом. — Судьба, ты прикалываешься? — тихо спросил Юнги у потолка, у богов, у проклятой судьбы, которая, видимо, решила сегодня отжечь по полной. Тэхён на его плече что-то промычал и обмяк окончательно. Юнги закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. — Ладно, — сказал он никому и всем сразу. — Поехали домой, моё несчастье. И, перехватив безвольное тело поудобнее, направился к выходу, чувствуя, как каждый шаг отзывается дрожью в пальцах. Блять. Только этого мне сейчас не хватало…

***

Утро после бара Сознание возвращалось медленно, с отвращением, как бы спрашивая: «Ты серьёзно? Ты действительно хочешь это помнить?» Тэхён не хотел. Первое, что он осознал — боль. Голова раскалывалась так, будто внутри работал отбойный молоток. Второе — тошнота подкатила к горлу, и он еле успел привстать и свеситься с края куда-то вниз. Ничего не вышло. Сухой спазм выжал из него только слюну и жалкий всхлип. — Не вздумай блевать на пол, я его вчера мыл. Голос. Низкий, хриплый, незнакомый. Тэхён замер, медленно поднимая голову. Каждое движение отдавалось молоточками в висках. Он сидел на чужой постели в чужой комнате, в чужой футболке. Рядом на тумбочке стоял стакан воды и таблетка аспирина. А в дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял альфа. Чёрные волосы растрёпаны. Глаза сонные, но внимательные. В одной руке — кружка с кофе, в другой — сигарета, которую он даже не зажёг, просто крутил в пальцах. — Ты, — прохрипел Тэхён. Голос сел, превратившись в шёпот. — Я, — равнодушно подтвердил Юнги. — Доброе утро, красавчик. Как самочувствие? — Кто ты? — Тэхён вжался спиной в стену, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. — Где мои вещи? Что ты… — Стоп. — Юнги поднял свободную руку. — Дыши. Паника не поможет. Он сделал шаг в комнату — медленно, чтобы не напугать. Поставил кружку на тумбочку. — Меня зовут Мин Юнги. Я забрал тебя из бара, потому что ты напился до состояния овоща, а в том месте омега без сознания долго не протянул бы. — Он говорил сухо, по факту. — Ты спал двенадцать часов. Я не прикасался к тебе, кроме как чтобы переодеть в сухое, потому что тебя вырвало по дороге. Вещи твои в стирке. Тэхён смотрел на него, пытаясь найти подвох, ложь или плохие намерения. Не находил. — Ты точно не прикасался ко мне? — выдохнул он, вкладывая в это всё: предупреждение, угрозу, отчаяние. — Точно, — спокойно кивнул Юнги. — Я слишком старый, чтобы пользоваться пьяными мальчиками. Тэхён открыл рот, чтобы ответить что-то ядовитое, но мир качнулся, и ему пришлось схватиться за край кровати, подавив тошнотворный спазм. — Пей воду. — Юнги подвинул стакан ближе. — И таблетку съешь. Разговор — потом. — Какой разговор? Юнги замолчал. Опустил взгляд. И в этой секунде что-то дрогнуло в его равнодушной маске — что-то уставшее и почти виноватое. — Ты не помнишь, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Как я тебя нёс. Как ты обмяк. Как… Он запнулся. Провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который не знает, как сказать правду. — Мои инстинкты, — голос стал тише, — когда я взял тебя на плечо… они проснулись. Тэхён замер. Внутри похмельного тумана начало пульсировать холодное предчувствие. — Не надо, не говори… — умоляюще прошептал он. — Ты мой истинный, — сказал Юнги. Просто. Без пафоса. Как выносят приговор. Небо обрушилось. Тэхён сжал одеяло так, что побелели костяшки. В груди закипало что-то огромное, тёмное — слёзы или истерика, он не знал. — Нет, — голос дрогнул. — Нет, только не это. Не с тобой. Я не… я не хочу никакой судьбы. Мне нужен Чонгук. Мне нужен мой папа. Я хочу домой. Я хочу, чтобы всё было как раньше, — но тут он вспомнил из-за чего напился вчера вусмерть, что и стало причиной пойти в бар… Юнги не двинулся с места. Не протянул руку. Не сказал: «всё будет хорошо». Просто стоял и смотрел, как Тэхён ломается на его кровати, как плачет, спрятав лицо в чужих подушках, которые всё равно уже пахли им — мятой и мёдом — и молчал. Потому что он понимал. Истинная пара — это не подарок. Иногда это самый жестокий приговор, который только может вынести судьба. — Я ненавижу тебя, всех ненавижу, — прошептал Тэхён в подушку, задыхаясь. Юнги медленно опустился на край кровати. Не прикасаясь, не утешая, просто был рядом. — Знаю, — ответил он тихо.

***

Несколько месяцев назад… Чимин любил утро. Не то время, когда надо вскакивать по будильнику, заливать в себя кофе на бегу и хватать сумку с проверенными тетрадями. А то тихое утро, когда город ещё не проснулся, а на кухне пахнет свежим хлебом и корицей. В такие минуты он смотрел на сына и думал: «я сделал всё правильно. Всё не зря». Тэхён сидел напротив, зарывшись носом в кружку с горячим шоколадом, и листал ленту в телефоне. Волосы торчали во все стороны, на футболке пятно от зубной пасты, пижамные штаны с единорогами. Ему было восемнадцать. Но по утрам он выглядел на шестнадцать. — Пап, — Тэхён поднял голову, глаза горят. — Ты не представляешь, что вчера случилось. Чимин улыбнулся в кружку. — Опять твой альфа? — Па, ну я же говорил. Его зовут Чонгук, — с достоинством произнёс Тэхён, хотя щёки уже порозовели. — И он не просто «мой альфа». Он… невероятный. — Ты так говорил про Югёма. И про Санхёка. И про… — Пап! — И про того парня из кофейни, который сделал тебе кофе с сердечком. — Это было мимолётное увлечение! — Тэхён закатил глаза. — А Чонгук — другое. Он серьёзный. Он работает над диссертацией. Представляешь? У него уже есть публикации в журнале. Чимин приподнял бровь. — В двадцать два? — Он вундеркинд, пап, — Тэхён произнёс это с таким трепетом, будто речь шла о божестве. — Закончил университет в двадцать. Сейчас аспирантура. Он уже преподаёт. Старшекурсникам. Можешь себе представить? — Что преподаёт? — Психологию, — Тэхён мечтательно уставился в потолок. — Он так говорит… У него такой голос… Я могу слушать его часами. Чимин смотрел на сына и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и чуть-чуть тревожное. Тэхён всегда влюблялся ярко. Со всей своей театральной душой, со всем максимализмом. Каждый раз — «это навсегда». Каждый раз — «пап, ты просто не понимаешь». И каждый раз Чимин подбирал осколки. — Он такой краси-и-ивый, — пропел Тэхён, вытаскивая телефон. — Смотри. Чимин посмотрел на экран. Парень на фото был серьёзным. Тёмные волосы, внимательные глаза, лёгкая улыбка — не та, что дарится всем, а та, которую нужно заслужить. В нём чувствовалась какая-то взрослая, усталая глубина — не по годам. — Симпатичный, — кивнул Чимин. — И правда, серьёзный. — Он идеальный, — выдохнул Тэхён. — Пап, я хочу, чтобы вы познакомились. По-настоящему. Не просто «привет-пока», а совместный ужин. С разговорами и твоим фирменным блюдом. — Не торопись, — мягко сказал Чимин. — Вдруг это всё мимолётно? Как… — Не говори «как много раз до этого», — перебил Тэхён, и в голосе впервые за утро промелькнула обида. — Это не так. Я знаю. Он коснулся своей груди там, где сердце. — Он мой, пап. Я чувствую. Чимин хотел сказать что-то ещё. Про осторожность. Про то, что в двадцать два кажется, что знаешь всё, а на самом деле не знаешь ничего. Но увидел глаза Тэхёна — горящие, уверенные, полные той веры, которая бывает только в молодости. И промолчал. Пусть радуется. Всему своё время. — Хорошо, — улыбнулся он. — Приглашай своего вундеркинда в гости. Я хочу посмотреть на него вживую. — Правда? — Тэхён просиял так, будто ему только что подарили всё на свете. — Пап, ты правда согласен? — Я всегда согласен на ужин. Готовить я люблю. Тэхён перегнулся через стол и чмокнул отца в щёку. — Ты лучший. Лучший папа на свете. Чимин погладил его по волосам, всё ещё по-детски торчащим, всё ещё по-детски шелковистым. — А теперь собирайся. У тебя репетиция через час. — Терпеть не могу, когда ты прав. — Это моя работа. Я же учитель. Тэхён фыркнул и умчался в ванную, на ходу крича что-то про чёртовы этюды и педагога, который их не понимает. Чимин остался сидеть за столом. Допивал кофе. Смотрел на пустую кружку сына с единорогом и надписью: «Лучший сын получает лучший завтрак». Чимину было восемнадцать, когда он держал на руках крошечный свёрток и боялся дышать. Казалось, весь мир кончился и начался заново в этом маленьком, сморщенном лице, которое кричало так громко, что закладывало уши. Альфа, который должен был быть рядом, исчез за месяц до родов. Не написал, не позвонил, не пришёл. Просто перестал существовать, как будто их любовь была сном, от которого он проснулся и решил не вспоминать. Чимин долго не мог понять, что пошло не так. Они были счастливы — или ему так казалось. Джехван говорил, что любит, строил планы, шептал о будущем. А потом просто пропал. Чимин узнал правду позже, от общих знакомых: Джехван был женат. Всё это время. У него уже рос сын, маленький мальчик, о котором Чимин не знал. Джехван не собирался уходить из семьи. Чимин был просто ошибкой, которую нужно было замести под ковёр. Потом была боль, слёзы, ночи, когда он лежал и смотрел в потолок, не понимая, как жить дальше. А потом родился Тэхён, и весь этот ад перестал иметь значение. Потому что теперь у Чимина был кто-то, ради кого стоило просыпаться по утрам. Он больше не искал альф. Не верил в истинных. Не ждал принца. У него был сын — живой, громкий, любящий, и этого хватало. По крайней мере, Чимин убедил себя в этом много лет назад и больше не проверял, правда ли это. Теперь Тэхён вырос. Влюблялся. Альфы порой разбивали ему сердце, он рыдал в подушку. И снова влюблялся. «Только бы не разбили снова», — подумал Чимин. Он тогда ещё не знал, что разбито будет в этот раз его сердце.

***

Дни тянулись размеренно, как хорошо налаженные часы. Чимин уходил в школу рано утром — первоклассники встречали его криками: «Чимин-сонсэнним!» и обнимашками. Он проверял тетради с каракулями, объяснял, почему два плюс два — четыре, учил читать по слогам тех, кто всё ещё путал буквы. Работа отнимала много сил. Но Чимин любил её именно за это — за усталость, после которой не остаётся сил на глупости. На мысли о прошлом. На сожаления. Домой он возвращался к пяти. Иногда забирал Тэхёна с занятий, если тот просил. Иногда заходил в магазин за продуктами по дороге. А к шести на кухне уже пахло ужином. Тэхён появлялся в разное время — иногда в шесть, иногда в девять, в зависимости от репетиций. Влетал, громкий и весёлый, скидывал куртку где попало и сразу начинал рассказывать. Он вообще много говорил. Обо всём. О спектакле. О друзьях. О педагоге, который «достал уже со своим Станиславским». Но чаще всего — о Чонгуке. — Пап, он сегодня прислал мне голосовое сообщение, — Тэхён закатывал глаза от счастья, прижимая телефон к груди. — Ты не слышал его голос. Он такой… такой… — Такой, что ты забываешь все слова? — усмехался Чимин, помешивая суп. — Замолчи. Ты просто не понимаешь. — Возможно. — Он сказал, что я вдохновляю его. Вдохновляю! Понимаешь? Альфа, который пишет диссертацию, говорит, что омега вдохновляет его. Это же… — Поэзия, — подсказал Чимин. — Именно! — Тэхён драматично падал на стул, раскинув руки. — Пап, я так хочу, чтобы вы познакомились. Он замечательный. И обязательно тебе понравится, и ты ему понравишься. — Откуда такая уверенность? — Чимин усмехнулся. — Потому что ты… — Тэхён посмотрел на отца с той простой безусловной верой, которая бывает только у детей, выросших в любви. — Ты хороший. Ты самый хороший. Кто угодно это увидит. Чимин отвернулся к плите, чтобы скрыть улыбку. — Слишком хорошо ты меня рекламируешь. Он будет разочарован. — Не будет. — Тэхён подошёл и чмокнул отца в щёку. — Обещаю. Чимин смеялся. А Тэхён, схватив со стола яблоко, убегал к себе — учить роли, слушать музыку, строить планы на будущее. В такие вечера Чимин чувствовал себя почти счастливым. Не тем счастьем, которое бьёт в голову шампанским. А тем тихим, уютным, как старый плед. Счастьем человека, который потерял всё, но получил кое-что большее.

***

За несколько дней до ужина Тэхён сидел на кухне, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрел в одну точку. Мечтательно. Тревожно. Как перед прыжком в воду. — Пап, — сказал он тихо. — А ты веришь в истинных? Чимин замер у плиты. Рука с лопаткой повисла в воздухе. — С чего такой вопрос? — Просто… — Тэхён пожал плечами. — С ним всё иначе. Я не могу объяснить. Я смотрю на него и… внутри что-то щёлкает. Как будто я ждал его всю жизнь, хотя до нашей встречи даже не знал, что он существует. Чимин положил лопатку, выключил газ и повернулся к сыну. — Это называется влюблённость, Тэхён. Гормоны, химия. — Нет, — Тэхён покачал головой, и глаза у него стали серьёзными. — С другими я всё время думал, что и как сказать, чтобы им понравиться. Какую позу принять, куда деть руки. А с Чонгуком я просто… чувствую себя свободным. Я веду себя как мне нравится. Это впервые со мной. Чимин молчал. Он смотрел на сына и думал о том, как страшно снова поверить в любовь. Когда-то, очень давно, он тоже был таким — уверенным, что его альфа единственный, что это навсегда. Он полюбил всем сердцем, отдался без остатка. А когда сказал о беременности, тот просто сказал: «Он не мой, ты нагулял его на стороне». Не поговорил, не попрощался, обвинил в измене. Оставил с родным ребенком под сердцем и билетом в один конец. Чимин больше не искал истинного. Со временем перестал даже верить, что такое существует. Сказки для омег, чтобы легче было принимать браки по расчёту. Он списал свою боль на молодость и глупость. Но Тэхён… Тэхён верил. И Чимин не хотел разрушать эту веру. Даже если сам уже не верил. — Будь осторожен, — сказал он наконец. — Сердце — глупый орган. Оно часто путает желаемое с действительным. Когда настанет время, ты поймёшь, истинные ли вы. Тэхён нахмурился. — Ты не веришь в любовь? — Я верю. — Чимин подошёл, сел напротив, взял сына за руки. — Я просто боюсь за тебя. Ты мой единственный, Тэхён. Если кто-то снова разобьёт тебе сердце… Тэхён сжал его ладони, не дав договорить. — Не разобьёт. Он другой. Ты увидишь. Чимин улыбнулся и кивнул. — Хорошо. Увижу.

***

В пятницу вечером они выбирали, что готовить. Тэхён листал кулинарный блог на телефоне, лежа на диване и задрав ноги на спинку. — Пап, а давай корейскую кухню? Он любит острое. — Ты не любишь острое. — Я потерплю ради него. — Ну ты прямо как герой романа, — фыркнул Чимин, записывая в список кимчи и ттокпокки. — А десерт? Может, испечёшь то твоё печенье? С корицей? Он такое любит. Чимин поднял бровь. — А ты даже всё знаешь, что он любит? — Он сам говорил. — Тэхён пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Мы много говорим. О разном. — И о печенье? — О жизни. — Тэхён вдруг посерьёзнел. — У него непростая семья. Он не любит об этом говорить, но я чувствую. Иногда он становится таким… замкнутым. Как будто уходит куда-то, куда меня не пускает. Чимин отложил ручку. — Дай ему время. Не все открываются сразу. — Я знаю, — Тэхён улыбнулся, но в улыбке была грустинка. — Я просто хочу, чтобы он знал: я рядом. Что бы ни случилось. Чимин смотрел на сына и думал о том, как быстро тот вырос. Как научился любить — по-настоящему, глубоко, со всей своей хрупкой омежьей душой. И как страшно будет, когда эта любовь разобьётся. Но не надо думать о грустном, всё будет хорошо. — Поможешь мне завтра с готовкой? — спросил он, чтобы сменить тему. — Конечно! — Тэхён тут же ожил. — Я буду самым лучшим помощником на свете. — Ты будешь мешать тесто и съедать половину. — И это тоже. Чимин засмеялся. Тэхён кинул в него подушку. Было тепло. Было спокойно. Это Было последние спокойные дни в их жизни. Точнее в жизни Чимина..

***

Утро субботы началось с суеты. Чимин встал в шесть — вымыл окна на кухне, хотя они и так блестели. Переставил цветы на подоконнике. Достал сервиз, который хранился для особых случаев — тонкий фарфор с синими цветами, единственное, что осталось от той жизни. Тэхён проснулся в девять, расчесал волосы и сразу побежал проверять, на месте ли его любимая рубашка. — Пап, а может, я надену то, в чём я на первой встрече был? Он тогда сказал, что я красивый. — Ты и в пижаме красивый, — ответил Чимин, нарезая овощи. — Надевай то, в чём тебе комфортно. — Ты ничего не понимаешь в мужской моде. — Я учитель младших классов. Моя мода это джинсы без дырок и свитер без катышков. Тэхён закатил глаза и умчался переодеваться в четвёртый раз. К двенадцати на кухне уже всё кипело. Чимин колдовал над кастрюлями, Тэхён нарезал фрукты для салата и половину съедал, как и предсказывал отец К трем часам дом пах так, что хотелось съесть всё и сразу. — Он придёт в шесть, — сказал Тэхён, который в сотый раз смотрел на часы. — Ещё три часа. — Ты выдержишь. — Я не выдержу. — Ты жил без него восемнадцать лет. Выживешь и ещё три часа. — Ты жесток. — Я реалист. Тэхён надулся. Чимин потрепал его по макушке. — Иди отдохни. Я сам доделаю. — Я боюсь. — Чего? — А вдруг вы не понравитесь друг другу? — Тэхён посмотрел на отца серьёзно, почти испуганно. — Вдруг ты найдёшь в нём что-то, чего я не вижу? Вдруг он покажется тебе… недостаточно хорошим? Чимин отложил нож. Подошёл. Взял сына за плечи. — Послушай меня. Если он делает тебя счастливым — он уже достаточно хорош. Всё остальное — неважно. — Правда? — Правда. Тэхён обнял его — крепко, по-детски, уткнувшись носом в плечо. — Спасибо, пап. — За что? — За то, что ты есть. Чимин закрыл глаза. Погладил сына по спине. И подумал: «Ничто не сможет нас разлучить. Ничто». Через три часа он поймёт, что ошибался.