Ловушка для солнца

Шум в ушах был оглушительным, словно внутри его черепа все еще гремел залп фанвар, выстрелы конфетти и оглушительные вопли тысяч голосов, скандирующих их имена. Но сейчас, за кулисами, в гулкой, пропитанной потом тишине backstage-зоны, этот внутренний гул был единственным, что слышал Чонгук. Адреналин, еще несколько минут назад заставлявший его кровь петь и пульсировать в такт бешеным битам, теперь отступал, обнажая после себя выжженную пустыню усталости. Не просто усталости — измождения, которое просачивалось в кости, делая их тяжелыми и ватными. И поверх этого, как раскаленная игла, — гнев. Горячий, колкий, беспричинный и оттого еще более яростный. Гнев, который не находил выхода, застревая комком в горле. Они кричали друг на друга всего пару часов назад. Прямо перед выходом на сцену, в тесной, забитой людьми и оборудованием артистической. Искра вспыхнула из-за ерунды — сломанного микрофона, который Чонгук в нервном порыве уронил со стойки. Но это была лишь последняя капля в море накопившегося напряжения от бесконечных перелетов, недосыпа, давящей ответственности и этого вечного прессинга — быть идеальными. Чимин, их солнышко, их умиротворитель, обычно гасивший любые конфликты своей сияющей улыбкой или дурашливой шуткой, на этот раз взорвался в ответ. Его лицо, обычно мягкое и лучезарное, исказила гримаса раздражения. — Сколько можно быть таким неаккуратным, Чонгук-а? — выкрикнул он, и его голос, обычно медовый и певучий, прозвучал как удар хлыста. — Ты же знаешь, это важный момент! — Да отстань! — рявкнул в ответ Чонгук, сам не рад своей резкости. — С кем не бывает! Не придирайся! Но это была не просто придирка. Это было что-то глубже. В глазах Чимина, тех самых глазах, что обычно напоминали Чонгуку теплые спелые персики, полные ласки и понимания, сейчас плясали холодные искры. Они стали узкими, острыми, отчужденными. И это ранило Чонгука куда сильнее, чем сами слова. Это было похоже на предательство. Предательство их негласного договора — всегда быть на одной волне, всегда поддерживать друг друга. Сейчас, расходясь по машинам, чтобы ехать в отель, они избегали взглядов. Воздух между ними был густым, невыносимым, словно его можно было резать ножом. Остальные члены группы молчали, поглядывая на них с беспокойством. Джин пытался шутить, но его шутки повисали в воздухе и падали, не долетев ни до кого. Юнги молча курил, уставившись в асфальт. Хосок безуспешно пытался растормошить всех какой-то бессмысленной болтовней. *** — Я пойду прогуляюсь, — вдруг бросил Чимин по приезду в пространство, глядя куда-то мимо всех. Его голос был плоским, безжизненным. Он не стал ждать ответа, развернулся и быстрыми шагами направился к лифту, не оглядываясь. Чонгук почувствовал, как его пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Он ненавидел это. Ненавидел ссоры в принципе, но ссоры с Чимином — особенно. Их дружба всегда была его тихой гаванью, его якорем в безумном водовороте славы, давления и постоянного движения. Чимин был тем, кто всегда понимал без слов, кто мог успокоить одним прикосновением, чей смех растворял любую его тревогу. А сейчас этот якорь сорвался с цепи, и его корабль безнадежно несло в сторону неизвестных, враждебных вод. Он постоял еще несколько минут, изображая, что проверяет телефон, а потом, поддавшись слепому, необъяснимому импульсу, пошел за ним. Он не знал, что скажет. Может, просто выпалит «извини» и все. Или, наоборот, эта темная, злая часть его снова вырвется наруху, и они устроят второй раунд. Но он не мог оставить все как есть. Не мог позволить этой стене вырасти между ними еще выше. Лифт, который вез Чимина, уже уехал. Чонгук не стал ждать следующий, он рванулся к лестнице и почти бегом поднялся на крышу отеля, сердце бешено колотясь от усилия и непонятного предчувствия. Выход на крышу был открыт. Влажный, теплый, тропический воздух Манилы обволок его, как одеяло. Вдали горели огни ночного города, доносился приглушенный гул мегаполиса. И у перил, спиной к нему, стоял Чимин. Его силуэт, освещенный тусклым светом луны и неоновой вывески, казался хрупким и по-детски беззащитным. Его плечи слегка подрагивали. И он говорил по телефону. Говорил тем тихим, срывающимся, на грани слез голосом, который Чонгук слышал лишь считанные разы в жизни — когда того накрывало по-настоящему, когда боль была слишком сильной, чтобы скрывать ее. Чонгук замер на пороге, затаив дыхание. Он не хотел подслушивать, но его ноги будто вросли в пол. — ...не знаю, Хобби-я, я просто не могу больше так... — доносился до него голос Чимина, и в нем была такая бездна отчаяния, что у Чонгука похолодело внутри. — Я стараюсь. Правда, стараюсь быть просто рядом, просто другом, опорой, гиук-и... но это съедает меня изнутри. Каждый день. Каждую минуту. Все эти прикосновения, которые для него — просто дружба, просто привычка... все эти объятия, похлопывания по спине, то, как он кладет голову мне на плечо... для него это ничего не значит. А для меня... для меня это и пытка, и самое сладкое наркотик. Чонгук почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено и громко, заглушая все остальные звуки. — Да, я знаю, что он не такой, — Чимин фыркнул, и это звучало горько. — Я не дурак, я знаю реалии. Он любит девушек, он смотрит на них, он... нормальный. Но что мне делать с этими чувствами, а? Куда их деть? Я влюблен в него, Хобби. С самых первых дней, с той поры, когда он был замкнутым щенком с дурацкой челкой и огромными, испуганными глазами. А сейчас... Боже, сейчас он стал таким... мужчиной. Эти его руки, сильные, в жилах... эти чертовы татуировки, которые я могу разглядывать часами... Я схожу с ума. И сегодня, после этой дурацкой ссоры, я понял, что боюсь потерять даже эту, такую мучительную дружбу. А ведь я, как последний идиот, все эти годы тайно мечтал о большем. В ушах у Чонгука стоял оглушительный гул, словно он находился в эпицентре взрыва. Он не слышал больше ни слова. В мозгу застряли и пульсировали, как раскаленные гвозди, отдельные фразы: Он не такой. Влюблен. В него. С самых первых дней. Татуировки. Схожу с ума. Мир, который всего минуту назад был привычным и понятным, с треском рухнул, перевернувшись с ног на голову. Чимин. Пак Чимин. Его лучший друг. Его брат. Его гиук-и. Тот, с кем он делил все последние девять лет своей жизни. Он... гей. И он... влюблен. В него. В Чонгука. Чонгук отшатнулся, как от удара током. Он бесшумно отступил, развернулся и почти побежал обратно по лестнице, не в силах вынести больше ни секунды этого откровения. Он боялся, что его ноги подкосятся. Он ворвался в свой номер, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно спасаясь от погони. Его сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Он сглотнул комок в горле и медленно сполз по двери на пол, уставившись в пустоту перед собой. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Каждый момент, каждое прикосновение, каждое объятие, которое он считал естественной, неотъемлемой частью их братской близости, теперь виделось в совершенно ином, кривом, сюрреалистичном свете. То, как Чимин всегда искал его руку в толпе фанатов или в аэропорту, цепляясь за него, как за спасательный круг. Как его взгляд, полный нежности, задерживался на Чонгуке на секунду дольше необходимого, когда тот был чем-то увлечен. Как он смеялся над его глупыми, порой дурацкими шутками так заразительно и искренне, будто это и правда было самым смешным на свете. Все их совместные просмотры фильмов под одним одеялом, когда Чимин почти что лежал на нем. Все те «фансервисные» моменты на сцене, которые заводили фанатов, — наклоны к уху, игривые укусы, томные взгляды... Фансервис? — снова пронеслось в голове у Чонгука. Или что-то большее? Была ли в этом капля истины, капля его настоящих, скрытых желаний? И самое странное, самое пугающее — в этом шокирующем открытии не было ни капли того отвращения, той брезгливости, которую ему с детства прививало консервативное корейское общество. Не было и тени той гомофобии, что порой проскальзывала в разговорах с некоторыми знакомыми. Вместо этого была оглушительная, вакуумная пустота. А потом, из этой пустоты, стало подниматься щемящее, жгучее любопытство. Что он сам, Чон Чонгук, на самом деле чувствовал ко всему этому? Ко всем этим прикосновениям? К самому Чимину? Он сидел на холодном полу своего номера в роскошном отеле, а чувствовал себя так, будто стоял на краю пропасти, заглядывая в темноту, и эта темнота смотрела прямо в него, задавая один-единственный вопрос, от которого кровь стыла в жилах и одновременно бешено пульсировала в висках. В голове у него проносились обрывки воспоминаний, которые теперь виделись в новом, пугающем свете. Его прервал настойчивый стук в дверь. — Чонгук-а! Ты там не умер? Открывай, у нас экстренное собрание по поводу ужина! — это был голос Джина. Чонгук с трудом поднялся, сделал глубокий вдох и открыл дверь, стараясь придать своему лицу нейтральное выражение. В дверях стоял не только Джин, но и почти вся группа. Хосок выглядел озабоченным, Юнги — сонным, а Намджун пытался сохранять деловой вид. — Что случилось? — спросил Чонгук, надеясь, что его голос не выдаст внутреннего смятения. — Кризис! — торжественно объявил Джин, проходя в номер без приглашения. — Чимин пропал, а без него мы не можем решить, заказывать пиццу или тайскую еду. — Он не пропал, — пробурчал Юнги, плюхаясь на кровать. — Он на крыше, разговаривает с Хобби. Слышал, как он говорил что-то про "не могу больше так". Наверное, про твои привычки носки по комнате разбрасывать. Хосок нервно переминался с ноги на ногу: — Они там поссорились, я это понял! Мы должны их помирить! Может, споем для них серенаду? Или станцуем? — Лучше просто закажи еду, — прагматично предложил Намджун, уже доставая телефон. — Голодные люди более сговорчивы. Чонгук, ты как? На тебе лица нет. — Я... в порядке, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как краснеет. — Просто устал. — Ничего, сейчас тебя еда взбодрит! — Джин хлопнул его по плечу. — Кстати, а ты не видел, куда Чимин дел мой новый крем для лица? Он вчера говорил, что хочет попробовать... В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Чимин. Его глаза были слегка покрасневшими, но он пытался улыбаться. — О, все здесь собрались? — его голос звучал натянуто. — Чимин-а! — обрадовался Хосок. — Ты как? Мы волновались! Решай быстрее — пицца или том ям? Чимин бросил быстрый, почти незаметный взгляд на Чонгука, который стоял, будто вкопанный, и тут же отвел глаза. — Что угодно... Мне все равно. — Не может быть! — возмутился Джин. — Ты всегда имеешь мнение по поводу еды! Ты точно в порядке? Может, тебе нужно прилечь? Или... — он прищурился, — ты тайком съел мой крем для лица? Говори! Этот абсурдный вопрос заставил Чимин почти по-настоящему улыбнуться: — Я не ел твой крем. Хотя он и пахнет очень вкусно... — Вот видишь! — Джин повернулся к остальным. — С ним все в порядке, он все еще может оценить аромат моего крема! Намджун, уже закончивший заказ, поднял голову: — Так, пицца и том ям будут через 20 минут. А вы двое, — он посмотрел на Чонгука и Чимина, — помирились уже? А то атмосфера тут как в похоронном бюро. Чонгук почувствовал, как по его шее разливается жар. Чимин закашлял. — Мы не ссорились, — быстро сказал Чимин. — Просто... устали. — Ага, "устали", — протянул Юнги с кровати, не открывая глаз. — А я вот не устал смотреть, как вы два часа ходите друг вокруг друга, как кошки перед дракой. Просто обнимитесь уже и прекратите этот цирк. Хосок, воспользовавшись моментом, буквально подтолкнул их друг к другу: — Да-да, обнимитесь! Групповое объятие! Все проблемы решаются объятиями! Чонгук и Чимин неловко столкнулись. Их тела напряглись. Для Чонгука это обычное дружеское объятие вдруг стало испытанием. Он чувствовал тепло Чимина, его запах — тот самый, знакомый и родной запах, который теперь вызывал целую бурю противоречивых эмоций. Его руки машинально обняли Чимина за спину, и он почувствовал, как тот вздрогнул. — Вот видите! — радостно воскликнул Хосок. — Теперь вы снова лучшие друзья! — Лучшие друзья, — тихо, почти неслышно повторил Чимин, и в его голосе прозвучала такая горечь, что только Чонгук, прижатый к нему, мог это уловить. Когда они наконец разошлись, Джин уже вовсю обсуждал с Намджуном преимущества ананасов в пицце, а Юнги, кажется, и правда уснул. Кризис был предотвращен. По крайней мере, так казалось со стороны. Но Чонгук стоял посреди комнаты и понимал, что ничего не закончилось. Все только начинается. И когда он снова украдкой посмотрел на Чимина, который старательно избегал его взгляда, обсуждая с Хосоком остроту том яма, в голове у него пронеслись слова, услышанные на крыше: "Все эти прикосновения, которые для него ничего не значат... а для меня..." И он впервые задумался — а действительно ли они ничего для него не значили?