Ловушка для солнца

Осознание накрыло Чонгука не волной, а тихой, проникающей повсюду сыростью. Она въелась в стены его сознания, и от нее не было спасения. Пак Чимин. Его лучший друг. И... он испытывал к нему не просто дружескую привязанность. После той ночи на крыше Чонгук отступил. Не из брезгливости или гнева, а из потребности в дистанции, необходимой, чтобы все обдумать. Он стал наблюдателем, но не активным, как раньше, а отстраненным, почти холодным. Его разум, обычно сосредоточенный на танцах, музыке и следующей цели, теперь был занят единственным вопросом, который он всегда считал для себя решенным. Гомосексуальность. Это слово раньше было для него абстракцией. Чем-то далеким, что происходило с другими людьми в фильмах или новостях. Он вырос в обществе, где такие вещи если и не осуждались открыто, то уж точно не поощрялись. «Нормальная» семья, «нормальные» отношения — этот шаблон был вбит в него с детства. Он любил девушек. Его заводили их улыбки, их запах, их мягкость. Это был простой, понятный ему код. А теперь этот код дал сбой. Он сидел в углу студии звукозаписи, глядя, как Чимин что-то оживленно обсуждает с продюсером. Чимин жестикулировал, смеялся, и его лицо сияло привычной для всех теплотой. И Чонгук ловил себя на мысли: *Он тот же человек. Ровно тот же, что и вчера, и неделю, и год назад.* Ничего в нем не изменилось. Изменилось лишь знание Чонгука о нем. Что, собственно, во всем этом плохого? — спросил он себя, и этот вопрос прозвучал в его голове вызывающе. Почему это должно что-то менять? Но оно меняло. Потому что теперь каждое их взаимодействие виделось ему в искаженном свете. Простое похлопывание по плечу теперь было не просто похлопыванием. Оно было жестом, наполненным для Чимина скрытым смыслом, целой историей неразделенных чувств. И Чонгук ловил себя на том, что стал избегать прикосновений. Не потому что ему было неприятно, а потому что он боялся... боялся быть неискренним. Боялся, что его обычная, братская ласка будет неправильно истолкована, даст ложную надежду. А может, он боялся чего-то другого — того странного, смутного отклика, который он сам начал в себе ощущать. Он вспомнил тот момент на сцене, когда обнял Чимина. Воспоминание приходило к нему ночами, липкое и навязчивое. Да, это было приятно. Было тепло. Было... правильно. И в этом «правильно» заключалась главная проблема. Значит ли это, что я...? — мысль обрывалась, не смея оформиться. Он начал искать информацию. Тайком, поздно ночью, когда все спали. Он читал статьи, смотрел интервью. Он пытался понять, что чувствуют люди, проходящие через это. Он наткнулся на историю парня, который говорил: «Я не выбирал это. Я просто однажды понял, что смотрю на своего лучшего друга не так, как смотрел раньше». Эти слова отозвались в нем эхом. Ведь Чимин, наверное, прошел через то же самое. Не выбор, а осознание. Медленное, неумолимое и пугающее. В нем боролись два человека. Один — Чон Чонгук, выросший в Пусане, для которого мир был черно-белым. Другой — гражданин мира, который видел разнообразие и принимал его на словах. Но одно дело — принимать кого-то абстрактного, и совсем другое — столкнуться с этим в лице самого близкого человека. Как-то раз они вдвоем оказались в машине. Ехали молча. Чимин смотрел в окно, и в его позе читалась такая знакомая Чонгуку усталость. Не физическая, а какая-то глубокая, душевная. И Чонгука пронзила острая жалость. Не унизительная жалость к «другому», а боль за человека, который вынужден скрывать самое сокровенное. За своего друга, который, возможно, годами жил с этой тайной, с этой болью. В тот момент все его абстрактные размышления о гомосексуальности схлопнулись до одного простого факта: Чимин страдает. И я являюсь причиной его страданий. Он посмотрел на его профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на плотно сжатые губы. И он подумал, что было бы проще, если бы он мог испытывать отвращение. Или злость. Все было бы ясно. Но он не чувствовал ни того, ни другого. Он чувствовал только тяжелую, невыносимую растерянность и щемящую грусть. Он отвернулся и тоже уставился в свое окно. Вопрос «Что я чувствую к нему?» все еще висел в воздухе, без ответа. Но другой вопрос — «Что я должен сделать, чтобы прекратить причинять ему боль?» — становился все громче. И ответ на него был куда более пугающим, чем любые теоретические размышления о сексуальности. Потому что любой шаг — оттолкнуть или притянуть — мог все изменить. И разрушить. И Чонгук, всегда такой решительный и смелый, впервые в жизни боялся сделать любой шаг. *** Мысль ударила в виски с такой силой, что у Чонгука потемнело в глазах. Он стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя липкий пот после репетиции и это — это осознание, что нарастало внутри, как гнойник. «Я не гей». Это была не мысль. Это был внутренний крик. Утверждение, отлитое из стали. Фундамент, на котором держалась его мужская идентичность, его представление о себе. Он выключил воду и, тяжело дыша, уперся ладонями в холодную кафельную стену. Капли воды стекали с его коротко стриженных волос, но смыть смятение было невозможно. Геи... — его мозг, воспитанный на определенных шаблонах, тут же услужливо подкидывал картинки. Стереотипы, которые он впитывал из массовой культуры, обрывки разговоров в мужских компаниях, где подобное высмеивалось или вызывало неловкое молчание. Геи — это не такие, как я. Это кто-то другой. Более мягкий. Другой. У них другие жесты, другие интересы... Чимин? Чимин был воплощением мужской силы и грации. Он был воином на сцене, его тело было выточено сталью и дисциплиной. Он мог часами пропадать в спортзале, его руки, сжимающие микрофон, были жилистыми и сильными. В нем не было ничего от тех карикатурных образов, что крутились в голове у Чонгука. И это противоречие сводило его с ума. Он вышел из душа и грубо вытерся полотенцем, будто пытаясь стереть с кожи невидимую метку. Он поймал свое отражение в зеркале — широкие плечи, рельефный пресс, татуировки, рассказывающие историю его пути. Мужественное отражение. Отражение мужчины, который нравится женщинам. Которым он всегда и был. Я люблю женщин, — повторил он про себя, как мантру. — Мне нравится их запах, их мягкость, то, как они смотрят на меня. Воспоминания о заинтересованных взглядах фанаток — все это было реальным, осязаемым доказательством его «нормальности». Но тогда что это было? Почему ощущение его спины, прижатой к его спине на репетиции, было таким... интенсивным? Почему его сердце сейчас бешено колотилось не от отвращения, а от чего-то другого? От страха? Или от возбуждения? «НЕТ». Он с силой провел рукой по лицу. Это не возбуждение. Это... замешательство. Смущение. Да, именно так. Его смутила эта вся ситуация, нелепая и неправильная. Его смутила та сила чувств, которую он увидел в глазах друга. Любой нормальный человек смутился бы. Он оделcя с неестественной быстротой, стараясь заглушить внутренний диалог тактильными ощущениями — грубая ткань джинсов, холодная молния на куртке. Может, это просто... привязанность, — попытался он найти рациональное объяснение. — Мы живем в одном пространстве уже десять лет. Делим все на свете. Естественно, что между нами особая связь. Глубокая, братская любовь. Он просто... перепутал ее с чем-то другим. Эта мысль принесла ему минутное облегчение. Да, именно так. Чимин ошибся. Он запутался в этой теплице их закрытого мира, где эмоции всегда накалены до предела, где они — и семья, и братья, и коллеги. Он принял свою глубокую братскую любовь за нечто большее. И его, Чонгука, странные ощущения — это просто ответ на эту ошибку. Эхо. Он видел себя в искаженном зеркале чужой влюбленности и на секунду потерял ориентацию. Не более того. Он вышел из раздевалки с новообретенной, хрупкой решимостью. Все встанет на свои места. Ему нужно просто вести себя как обычно. Не давать повода для ложных надежд. Быть твердым. Быть другом. Быть... нормальным. Он увидел Чимина в конце коридора. Тот о чем-то тихо разговаривал с Хосоком, и на его лице сияла та самая, знакомая до боли, солнечная улыбка. Увидев Чонгука, его улыбка на мгновение дрогнула, стала более натянутой, в глазах мелькнула тень надежды и страха. И в этот момент Чонгук почувствовал не боль, не жалость, а раздражение. Острую, колющую обиду. Почему ты сделал это со мной? — пронеслось у него в голове. — Почему ты взвалил на меня этот груз? Почему я теперь должен сомневаться в самом себе, в наших отношениях, во всем, что я считал неизменным? Он кивнул им обоим сухим, формальным кивком и прошел мимо, не замедляя шага. Он не смотрел на Чимина. Он не мог. «Я не гей», — снова прозвучало внутри, но на этот раз в этом утверждении была уже не уверенность, а отчаянная, почти яростная попытка убедить самого себя. Потому что чем громче он кричал это внутри, тем тише, но настойчивее, звучал другой вопрос, от которого кровь стыла в жилах: А кто же я тогда? *** Ким Намджун (RM) – Главарь-интеллектуал Намджун воспринимал группу как сложный, но увлекательный социальный эксперимент. Его мозг работал как многооконный браузер: в одной вкладке – текст нового трека, в другой – анализ поведения стаи сурикатов для вдохновения, а в третьей – постоянный мониторинг эмоционального состояния шести его подопечных. Внутренний монолог: «Так, Джин снова спрятал мой словарь синонимов. Это акт агрессии или попытка привлечь внимание? Нужно проанализировать. Хосок за последний час произнес слово «боренье» 47 раз. Это новый мем или признак нервного срыва? А Чонгук и Чимин... *вздыхает, открывает файл «Теория хаоса и межличностные динамики в замкнутом пространстве»*. Интереснейший кейс. Жаль, диссертацию писать некогда». Ким Сокджин (Джин) – Красота и... выживание Джин искренне считал, что его главная миссия в группе – поддерживать моральный дух и визуальную эстетику. Все остальное – второстепенно. Его принципы: 1. Любой конфликт можно разрешить, если вовремя достать из запасов вкусную лапшу. 2. Если лапша не помогла – нужно громко и драматично пожаловаться на свою «мировую» красоту, чтобы все отвлеклись. 3. Лучшая психологическая помощь – это вовремя подсунутая маска для лица. «Не можешь решить проблему? Сделай пилинг!» Он мог посреди серьезного разговора о будущем альбоме вдруг воскликнуть: «А вы заметили, как сегодня идеально ложится свет на мои скулы? Это знак. Мы обречены на успех». Мин Юнги (Shuga) – Безмолвный наблюдатель Юнги говорил мало, но его редкие реплики обладали сокрушительной точностью снайперского выстрела. Он мог провести всю репетицию, молча сидя в углу в капюшоне, но стоило Чонгуку и Чимину начать свой двадцатый «случайный» круг по залу, чтобы избежать друг друга, как раздавался его низкий голос: «Эй. Мы здесь танцы репетируем или танец двух мотыльков вокруг пламени? Определитесь уже, а то свет экономить надо». После чего он снова погружался в молчание, оставляя всех в легком ступоре. Чон Хосок (J-Hope) – Солнечный диктатор позитива Хосок был человеческим воплощением кнопки «Ctrl+Alt+Del» для их коллективного настроения. Малейшая тень уныния заставляла его включать режим «Солнечный ураган». Его методы: - Внезапные танцевальные перерывы посреди ночи. - Называние всех исключительно ласковыми прозвищами, даже если речь шла о срочном совещании с продюсером. «А теперь, наше солнышко-зайчик Намджун-и, скажи нам свой гениальный план, а то наше сокровище-медвежонок Юнги-и уже засыпает!» - Если кто-то был грустен, Хосок садился напротив, смотрел прямо в глаза и начинал безудержно улыбаться, пока тот либо не сдавался и не улыбался в ответ, либо не убегал с криком. Пак Чимин (Jimin) – Эмоциональный барометр группы Чимин был живым индикатором атмосферы в коллективе. Если Чимин сиял – все было хорошо. Если Чимин хмурился – по отелю проносился шепот: «Что случилось? Чимин-и не улыбается!». Он обладал магической способностью угадывать, кому и когда нужна поддержка. Он мог молча подойти и обнять Намджуна, когда тот перегружался мыслями, или принести чашку чая Джину, когда тот ворчал о возрасте. Правда, иногда его забота была удушающей: он мог разбудить всех в пять утра потому, что «ему приснилось, что все грустные», и он должен был это немедленно исправить. Ким Тэхён (V) – Обитатель отдельной реальности Тэхён жил в своем уникальном измерении, где правила логики были лишь смутными рекомендациями. Общение с ним напоминало квест. Типичный диалог: Намджун: «Тэхён-а, мы обсуждаем концепцию нового клипа». Тэхён: (смотрит в стену) «А вы знаете, что у жирафа такое же количество шейных позвонков, как и у человека?» Наступает молчание. Тэхён: «...Это навело меня на мысль о цвете заката. Мы должны снять все в синих тонах». И самое шокирующее, что часто его бредовые на первый взгляд идеи оказывались гениальными. Чон Чонгук (Jungkook) – Младший, который всех перерастет Чонгук был их коллективным проектом, ребенком и скрытым оружием одновременно. Он вырос из пухлощекого макнэ в мужчину, который мог одним взглядом вызвать обморок у фанатки на другом конце планеты. Внутри группы он был тем, кто: - С серьезным видом впитывал жизненные уроки от Джина (как правильно уворачиваться от камер) и Намджуна (как правильно цитировать Ницше). - Безумно гордился, когда Юнги хвалил его бит. - Терпеливо сносил удушающие объятия Чимина и безумные танцевальные марафоны Хосока. - И с невозмутимым лицом участвовал в самых абсурдных выходках Тэхёна, потому что «если Хён-ги это делает, значит, так и надо». Вместе они были идеально сбалансированным хаосом, где серьезность Намджуна уравновешивалась безумием Тэхёна, нарциссизм Джина – простодушием Чонгука, а молчаливость Юнги – гиперактивностью Хосока. И как-то, несмотря на всю эту неразбериху, это работало идеально.