Громкая тишина

Глухой, низкий, тяжелый удар в гонг разнесся по всей черте города, разрывая сон Энид и выдергивая ее за шиворот из забытья. Огромный гонг, висящий на центральной платформе поселения, оповещал о начале трудовой смены, сотрясая каменные стены по всей округе, пронизывая утреннюю мглу звоном принуждения и вгоняя в кости знакомое, тоскливое ожидание скрежета кирок. Рабочий день в сердце горы не знал рассветов, только смены, длительность которых отчитывалась большим инструментом. Энид вздрогнула и распахнула глаза, чувствуя, как мышцы тела налились свинцовой усталостью. Перед глазами поплыли темные контуры комнаты, а в груди, прямо под ребрами, встал холодный, горький осадок после ночного разговора. Приподнявшись на локтях, она осмотрелась, зацепившись за темный, недвижимый силуэт ведьмы, стоящей у окна на фоне тусклого искусственного света газовых ламп, что горели на улице. Уэнсдей уже была собрана: плащ застегнут, сумки сложены, капюшон накинут. Казалось, брюнетка смотрела не на суету за окном, а куда-то вглубь себя, где теперь царил только холодный расчет, а ее молчаливое сосредоточение стало тверже и опаснее любой крепостной стены. Блондинка медленно, против воли, сползла с лежанки, ее кости мигом отозвались тихим хрустом. Гонг ударил во второй раз, призывая и торопя. Энид тем временем уже нащупала в сумке кусок вяленого мяса и откусила. Она больше не обращала внимание на застывшую фигуру Уэнсдей и не сказала ей ни слова, у нее не осталось сил пробивать новую, хрупкую тишину. Пока руки сами собой укладывали вещи, поправляли и проверяли боевой арсенал, блондинка медленно жевала кусок мяса, прислушиваясь, ожидая знака, поворота, хоть чего-то, но ведьма оставалась застывшей статуей. Лишь когда Энид взвалила мешок на плечо, она оторвалась от окна и кивнула в сторону двери, вступая на мощенную камнем улицу первой, не оглядываясь. Блондинка потуже затянула ремень, спрятала оружие и вышла. Снаружи, на скрипучей деревянной платформе, их ждал проводник — дварф с седой, коротко стриженной бородой, в теплом сером плаще поверх серой рубахи. На его лице, покрытом сеткой мелких шрамов от летящей породы, играла широкая, неестественно приветливая улыбка. — Игмар, — отрывисто представился он, не протягивая руки. — Начальство приказало устроить для почетных гостей экскурсию, — прогремел дварф хриплым, нарочито бодрым голосом, делающим акцент на последней фразе, давая понять, кто является хозяином этих земель. — Золотой Од заботится о каждом визитере. Его маленькие, глубоко посаженные глаза совершенно не улыбались, а были холодными и острыми, пристально изучающими и запоминающими каждый жест и каждую тень на лицах чужеземок. Проводник развернулся и зашагал вперед, не проверяя, идут ли они за ним. Энид бросила последний взгляд на их временное убежище, поправила сумку на плече и вяло пошла следом за ведьмой, держась на полшага позади нее. Они двигались вглубь каменного улья, навстречу гулу механизмов и запаху горячего металла, туда, где в черных провалах шахт их ждала обещанная тьма. Игмар вел их не по главным улицам, где сновали основные потоки местных, а по служебным тоннелям и узким переулкам, плохо освещенным, пропахшим сыростью. Шум внешнего мира постепенно стихал, оставаясь где-то далеко наверху. Тусклые газовые лампы, вмурованные в стену через каждые пятьдесят шагов, отбрасывали дрожащие круги света, между которыми проходили островки абсолютной, давящей тьмы. Солдату казалось, что за их спинами, притаившись в тени, следит десяток пар глаз. Она подолгу всматривалась в темноту, в которой иногда что-то шевелилось, но, как и в любой классической ловушке разума, это были лишь отблеск влаги на камне или тень пролетающей где-то сверху вагонетки. Каждый раз девушке приходилось подавлять порыв обернуться, она только крепче сжимала челюсть и шла дальше, неотрывно следя за спиной ведьмы, двигающейся впереди, не нарушая ритма. Черный плащ Уэнсдей сливался с тьмой, делая ее почти невидимой, она не оглядывалась, не замедляла шаг, но Энид чувствовала, что брюнетка замечала каждый след на полу, каждую свежую царапину на несущих конструкциях, каждый звук, приглушенный толщиной камня. Настороженное, недоверчивое внимание путниц было похоже на холодный луч, сканирующий окружающий мир на предмет угроз и возможностей. Временами под ногами мелко дрожала каменная крошка от отголосков далеко происходящих взрывов или движения груженых вагонеток. Тяжелые сапоги Игмара мирно шлепали по мокрому камню, изредка он бросал короткие, деловые комментарии: «Лестница скрепит, не опирайтесь на перила», «Здесь протечка, обходите», «Мост, идите по одному». И каждый раз, прежде чем сделать следующий шаг, Энид ловила себя на том, что смотрит, куда ступает Уэнсдей, и только тогда переносила свой собственный вес. Это было аргументировано не страхом, лишь каким-то новым чувством, диким, животным, призванным сплотить путниц. Девушки находились в зубастой пасти зверя вдвоем, играли по чужим, опасным правилам, и даже разделявшая их ледяная дистанция не могла отменить этого простого факта. Спустя некоторое время, в конце каменного тоннеля показалась стальная дверь, вваренная в скалу. Рядом с ней на стене горела одинокая газовая лампа, испускающая желтый, скупой свет, выхватывая из мрака толстый ржавый замок и фигуру Игмара, который остановился, повернувшись к ним лицом, его улыбка окончательно испарилась. Ключ со скрипом, похожим на звук ломания кости, тяжело повернулся в механизме замка. Мужчина, упираясь плечом в холодную сталь двери, с глухим, протяжным скрежетом отворил ее, открывая вид на черную, бездонную пещеру, от которой тянуло спертым, древним воздухом. — После вас, — произнес Игмар, сделав неестественно вежливый жест рукой, в его глазах, освещенных пламенем ручной шахтерской лампы, плескалось холодное любопытство. Шагнув за порог, они погрузились в иную реальность: своды потолка уходили вверх, теряясь во тьме, которую не брал даже свет от приподнятой вверх ручной лампы; стены были неровными, будто выгрызенными каким-то чудовищным, большим червем, а не вырубленными кирками или взорванными динамитом; скальная порода местами блестела влажным, черным зеркалом просачивающейся сквозь щели воды; под ногами скрипела земля, покрытая толстым слоем каменной пыли, перемешанной с мелкой крошкой и острыми обломками глыб. Воздух здесь стоял неподвижный, тяжелый и холодный, как в склепе. В рассеянном свете ламп, скользивших по стенам, проступали кристаллы, словно въевшаяся плесень в теле скалы. Не такие, какие обычно сверкали в светильниках столицы и бренчали на поясах арканистов, а уродливые, темные, они проглядывали из трещин, словно застывшие капли грязного стекла. Изгои — осколки, которым не хватило чистоты, размера или формы, чтобы оказаться погруженными в вагонетки, их оставили гнить в вечной сырости, обрастать соляными наростами, медленно растворяться в тихом забвении шахты. Игмар шел впереди, казалось, он намеренно вел их по самому сложному пути, где приходилось перелезать через груды камней или протискиваться между зубастыми выступами породы. — Просторно, да? — нарушая древний покой, его голос прозвучал нарочито громко в поглощающей все звуки пещере. — Тут лет тридцать никто не был. С тех пор, как все удобное вынесли. А Вы... — провожатый сделал паузу, будто подбирая слова, и обернулся, чтобы увидеть их лица в свете лампы. — Интересное дело выбрали. Старые, мертвые шахты. Обычно сюда или мародеры суются, или... — он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе. Его изучающий, пытающийся решить загадку взгляд зацепился на бледном, непроницаемом в полутьме лице ведьмы. — Но Вы не похожи на мародеров. Одежда дорогая. Смотрите не на стены в поисках что бы отколоть. А как будто что-то слушаете, ждете. Игмар попал в точку. Уэнсдей замерла на секунду, ее взгляд, устремленный в пустоту перед собой, будто она считывала невидимые нити в самом воздухе, переместился на лицо провожающего. Но она не ответила, только опустила лампу и пошла дальше, игнорируя его. Молчание ведьмы, ее холодная недоступность, разозлили и заинтриговали мужчину еще сильнее, он перевел взгляд на Энид, шедшую между ними, ее тело было напряжено, как тетива. — А Вы телохранитель, — раскатисто произнес он, в его голосе зазвучали ноты понимания и озарения. Заметив, вскочившую вверх бровь блондинки, Игмар продолжил. — Видно по тому, как стоите, как смотрите. Вокруг камни, породы, а Вы смотрите только на меня и на темноту вокруг. Наблюдаете, будто ждете, что оттуда кто-то выскочит. — Моя работа, — буркнула Энид, не отрицая. Она лишь сильнее развернула к мужчине плечо, делая свою стойку еще более резкой и солдатской. — Следить, чтобы с ней ничего не случилось. Пока она свою работу делает. — Ее работу, — повторил Игмар, кивая, и на его лице мелькнула тень неприятной, всепонимающей улыбки. — И какая же у нее работа, солдатик? Что она тут ищет? Может, Вы мне расскажите, пока Ваша госпожа молчит? Дорога не близкая, тоннели запутанные, а разговор поможет отвлечься от страхов, — он говорил методично, используя тишину и замкнутость пространства, как оружие. — Ее работа не Ваша забота, — отрезала блондинка, ее голос прозвучал резко, нарушая гнетущее молчание. — Ваша — провести и не мешать. Или у Золотого Ода слово ничего не стоит? — она намеренно била в больное место любого народа, в саму в гордыню клана. Игмар замедлил шаг, его плечи напряглись, он обернулся не сразу, давая словам повиснуть в ледяном воздухе. — Слово Ода — закон, — произнес он наконец, в его голосе не осталось и тени от показной приветливости, теперь это был низкие, ровные ноты, похожие на отдаленный скрежет породы. — Но и я свой долг знаю, шахта — место опасное. Особенно для чужаков, которые плохо помнят дорогу назад, — его лампа выхватила из тьмы слева черный провал бокового тоннеля, почти полностью заваленного обломившимся камнями. — Вот, например, — пророкотал Игмар, кивнув в сторону обвала. — Тут в прошлую проверку нашли кости. Бродяги, наверное, забрели, потерялись и остались. Навсегда. Он смотрел на них, ожидая реакции. Уэнсдей лишь бросила беглый, безразличный взгляд на завал, будто оценивая его структуру, а не зловещую историю. Энид же почувствовала, как по ее спине побежали ледяные мурашки от угрозы и наглядной демонстрации: кто хозяин владений и кто здесь решал, кто сможет выбраться на поверхность. Она лишь сильнее сжала рукоять лампы, ее взгляд скользил по груде камней, ища признаки свежего сдвига, ловушки. Но вокруг оставалось неестественно тихо. Игмар, видя, что его страшилки не произвели должного эффекта, фыркнул и двинулся дальше, ведя их вглубь по узкому, сырому проходу, извивающемуся, словно червь в теле скалы. Затем внезапно, за очередным поворотом тоннель отступил, открывая взору черную, немую пустоту: вместо каменного пола под ногами возникла пропасть, дорогой вдоль которой служил лишь узкий выступ не шире ступни, вившийся вдоль стены. Где-то внизу, в непроглядной тьме слышалось редкое капанье воды. Пропасть дышала ледяным, затхлым воздухом, ощутимым на щеке, как прикосновение чего-то древнего и равнодушного. Проводник, не оборачиваясь, ступил на карниз первым, прижавшись спиной к шершавой, влажной стене, свет его лампы скользнул в бездну, не достигнув дна. Уэнсдей без тени колебания последовала за ним, ее черный плащ слился с окружающей тьмой, делая ее похожей на призрака, парящего над бездной. Энид сделала глубокий вдох и ступила на выступ последней, заставляя себя смотреть только вперед: на складки одежды, на затылок ведьмы, но периферийное зрение неумолимо цеплялось за черноту, а воображение дружески рисовало долгое, беззвучное падение в бездну. Именно тогда, она не заметила под ногой скользкий, неустойчивый камень. Ее сапог с глухим звуком соскочил в пустоту, мир сузился до черного провала внизу, куда с бесконечно долгим, нарастающим гулом покатился сорвавшийся камень. Тело девушки неловко наклонилось в сторону пропасти, сердце пропустило удар, из губ вырвался прерывистый, сорванный хрип, а рука с лампой метнулась в сторону, заставляя свет плясать сумасшедшими бликами по стенам, ослепляя и дезориентируя. Рука Уэнсдей резко рванулась назад, будто ее дернули за невидимую нить, ее пальцы нащупали рукав куртки Энид, крепко впились в ткань и одним сильным рывком остановили падение. Это была не та холодная, расчетливая хватка, что останавливала ее в кабинете Ода, а рефлекторный захват застывшей, немой силы, которую ведьма всегда держала в узде. Контакт длился не более секунды, но этого было достаточно, чтобы блондинка, ахнув от неожиданности и боли в предплечье, успела найти ногой твердую опору. Игмар, заметив задержку позади, обернулся, его лампа выхватила детали: инстинктивное движение руки, мимолетный поворот головы брюнетки, жесткая линия ее сжатых губ, узкая щель глаз. Во всем этом не было страха, лишь острое, леденящее раздражение: на неловкость, на секунду потерянного контроля, на необходимость этого жеста. Мимолетное движение стерло с ее лица привычную маску отстраненности, обнажив под ней нечто куда более реальное и опасное. Провожатый, не сказав ни слова о возникшей ситуации, медленно перевел взгляд с Уэнсдей на отдышавшуюся, бледную Энид, которая теперь старалась не смотреть на свою спасительницу. В его разуме что-то щелкнуло, словно шестеренка в сложном механизме нашла новое положение. Картина в его голове мгновенно переменилась: перед ним были не просто ученая и приставленный к ней незнакомый страж, нет, между ними наблюдался жесткий порядок подчинения, где одна отвечала за другую, и ошибка этой другой мгновенно выводила из равновесия их обеих. Молчание мужчины стало еще более пристальным и взвешенным. Их дальнейший путь проходил мимо груды ржавых рельс, сброшенных в углу, и одинокой, перевернутой вагонетки, похожей на панцирь жука. Свет их ламп выхватывал из мрака призрачные очертания: остатки лебедки, полуразобранный нанос, покрытые толстым слоем пыли ящики с едва читаемыми надписями. Затем тоннель начал сужаться, снова намекая на переход в очередное пространство шахты. Энид, готовясь к новому узкому лазу, к новой пропасти, удивленно вскинула брови вверх, когда Игмар свернул в бок к неприметной расщелине в стене. Он проскользнул в нее первым, и через мгновение его голос, искаженный эхом, донесся до девушек: — Ваш участок. Ждать буду ровно час. Если задержитесь, то уже не сможете выйти. В этих шахтах ночью, — его лицо искривила насмешка, когда путницы протиснулись в новый коридор. — Не только крысы бродят. Гора помнит каждого, кто нарушает ее покой. Взгляд Энид уперся в овальное помещение, выгрызенное в толще горы. Своды, тяжелые и влажные, нависали так низко, что блондинке приходилось вжимать голову в плечи, едва уклоняясь от каменных клыков сталактитов. И в самом центре этого каменного зала вырисовывался широкий ровный тоннель, с четко прорезанными гранями и крепкими, почерневшими от времени балками. На его фоне вся их предыдущая дорога с пропастью и щелями казалась нарочно извилистым, опасным путем. Их водили кругами, как скот на убой, растягивая минуты в час, заставляя дышать страхом там, где можно было просто обойти. Блондинка непроизвольно сжала зубы так, что хрустнуло в висках, глубокий вдох наполнил легкие не просто спертым воздухом, а обманом. Ее дикий взгляд метнулся к Игмару, который стоял у входа в расщелину, грузным силуэтом заслонив путь назад. Свет лампы, которую он держал у пояса, бил снизу, выворачивая черты наизнанку: квадратное, изрубцованное шрамами лицо, в котором маленькие глаза светились не простым любопытством, а удовлетворенной жестокостью. Он вел их окольным, смертельно опасным путем, зная, что рядом есть широкая и безопасная тропа, он наблюдал, как они балансируют над бездной, и теперь наслаждался их осознанием. Энид была готова вновь заложить По, горсть медняков, душу, да что угодно, лишь бы вырваться из каменной глотки. Вся шахта с самого порога была одной большой, безмолвной западней, которая теперь с глухим щелчком захлопнулась у них за спиной. Они добрались до ее самого темного предсердия, и теперь у них был ровно один час, чтобы не остаться здесь навсегда, чтобы не стать еще одним сюжетом для страшных историй, которые Игмар будет рассказывать следующим «почетным гостям». Оставив проводника позади, девушки прошли вперед, шаги Уэнсдей стали чуть увереннее, но лицо оставалось каменной маской сосредоточенности, ее черный плащ почти не шелестел, сливаясь с глубокой тенью, что вытягивалась от дрожащего света их ламп. На ее пальцах проснулись руны, мерцающими тихим, фиолетовым светом, похожим на пульс спящего зверя. Она откинула капюшон и прикрыла глаза, вступая в контакт с Хаосом медленно и осторожно, словно разматывая в тьме невидимую, хрупкую паутину. Энид ступала подле нее, пристально сканируя мрак впереди, выискивая движение, угрозу, любую аномалию. Но скука и тягостное ощущение заточения в каменной кишке быстро отошли на задний план, когда ее взгляд задержался на кристаллах, проглядывающих свозь шершавую породу. Они не были уродливыми, как в начале их пути, а сияли десятками видов оттенков на свету. Одни вросли в скалу, как капли застывшего меда, другие отливали причудливыми зелеными узорами, третьи, мелкие и бесчисленные, сверкали вкраплениями, похожими на россыпь замерзших звезд. Увиденное заставило блондинку забыть о дыхании, это было совершенство, дикое, брошенное здесь только потому что, не имело практической ценности. Ее пальцы, еще мгновение назад сжатые в кулак, сами собой разжались и потянулись к стене. Она осмотрелась: Уэнсдей была далеко впереди, погруженная в свой безмолвный диалог с темнотой, а Игмар и его скользкий взгляд скрылся за поворотом. Блондинка сорвала с ближайшего выступа небольшой холодный на ощупь кристалл янтаря, а затем осторожно, стараясь не порезаться, отломила кончик дымчатого кварца, далее подцепила ногтем несколько мелких сверкающих камешков. Вся добыча мгновенно была разложена по своим местам: в глубокий карман куртки, под складки плаща, за пояс, на самое дно сумки. Это был не акт грабежа, а тихий, личный бунт против прагматичности этого места. Пока Уэнсдей искала силу, Энид крала красоту, и каждый мелкий, бесполезный камешек в кармане становился напоминанием о ее новой жизни. Она вытерла пыль о брюки, ее пальцы чуть дрожали от странного, детского восторга, все еще жившего на ладонях, где мгновения назад лежали украденные звезды. Краем глаза она проверила брюнетку, Уэнсдей замерла в самом центре тоннеля, будто вросла в каменный пол, фиолетовое сияние от рун стало гуще, контакт укреплялся. Память Энид услужливо подсунула образ: бледное, покрытое испариной лицо, судорожный озноб, черные прожилки под кожей. Она видела, как ведьма уже однажды дошла до предела и рухнула, а теперь эта фиолетовая аура пульсировала все ярче, вынуждая пальцы слегка подрагивать, будто ее спутница сдерживала невидимую нагрузку. Липкая, знакомая тревога сдавила горло блондинки, но девушка лишь беззвучно, с одной лишь тенью усмешки на губах, выдохнула ее прочь, стирая из головы этот жалкий и сломленный образ. Это была не ее Уэнсдей. Ее ведьма была стихией в плаще, существом, способным одним жестом разорвать ткань реальности и окутать площадь гробовой тишиной. Ее спутница была той, что вела ее саму сквозь огонь и лед, не дрогнув ни разу, а та слабость была лишь сбоем, временным перегревом в колоссальной системе воли. Бояться за нее — все равно что переживать, что гора внезапно сжалится и сама расступится перед тобой. Пока солдат боролась с этими противоречивыми чувствами, Уэнсдей, наконец, сдвинулась с места. Ее шаги были медленными, но безошибочными, словно она нашла компас, стрелка которого была намертво притянута к полюсу. Ее рука протягивалась к стенам, не касаясь их, а словно ощупывая невидимую паутину вибраций в воздухе, а затем остановилась перед самым неприметным, невзрачным кристаллом, похожим на кусок застывшей смолы. Лишь при ближайшем рассмотрении в его глубине угадывалась сложная, хаотичная структура. Воздух затрепетал, сменяясь на низкое, угрожающее гудение, исходящее от самого кристалла, который постепенно начал отвечать на контакт. Уэнсдей медленно выдохнула, в ее обычно пустых глазах вспыхнула та самая холодная, хищная ясность, которую Энид видела лишь в моменте наивысшей опасности или концентрации. «Найден», — прошептала брюнетка так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком, но в этом слове застыла вся тяжесть их долгого, мучительного пути. Уэнсдей опустилась на колени, не обращая внимание на острые камни, впившиеся в кожу, ее руки сомкнулись в воздухе вокруг кристалла, не касаясь его, будто она держала хрупкое, пойманное на лету пламя. Фиолетовое сияние с пальцев влилось в драгоценный камень, который тут же ответил вибрацией и глухим, нарастающим гулом, наполняющим тоннель. Энид отпрянула к стене, инстинктивно прикрывая уши, но это был не звук, который можно заглушить, а давление, тяжелое, бившее в сердцевину костей, корни зубов, сжимавшее внутренности в ледяной кулак. Она видела, как ведьма, напрягшись всем существом, продолжала всматриваться в пульсирующую черноту кристалла, ее губы беззвучно двигались, а глаза словно превратились в сгустки бездны, в которых не осталось ни одного намека на свет. И тогда разум блондинки взорвался, не привычным Шепотом, а чувствами, чужими, острыми, как осколки стекла. Первой пришла ледяная, абсолютная концентрация, заточающая весь мир в точку перед собой. За ней, ядовитая и пожирающая, хлынула ярость: на собственную слабость; на предательскую дрожь в кончиках пальцев, держащих энергию; на чудовищную, унизительную пустоту в груди, где раньше бушевала неиссякаемая река. И подо всем, в самой глубине, пробивался щемящий, почти детский страх потери: контроля, себя, чего-то еще, чему не было имени, но что ощущалось как единственная хрупкая, тонкая нить в кромешной тьме. Энид вжалась в стену, ее собственное дыхание стало хриплым, она не понимала, что происходит, почему чужая агония, растекавшаяся по ее жилам, становилась ее собственной. А затем в самой ткани реальности вокруг Уэнсдей что-то щелкнуло, тихим, сухим звуком, похожим на сдвиг тектонической плиты в недрах мира. Ярость в один миг исчезла, растворилась, будто ее никогда и не было, страх испарился, не оставив и следа, сменяясь волей, отточенной и несгибаемой. Гул кристалла из угрожающего стал ровным, фундаментальным, как биение каменного сердца, фиолетовая пульсация вокруг пальцев ведьмы перестала мигать и вибрировать, застывая ровным, как полированная гладь льда, свечением. Ведьма медленно разжала руки, смотря на драгоценный камень в ее ладонях, который тихо пел, гармонируя с ее собственным, восстановленным ритмом. Брюнетка повернула голову к спутнице, ее лицо вновь стало привычной маской, ледяной, пустой, невыразительной. Но Энид все еще чувствовала, что где-то на грани восприятия, в самом центре их странной связи, висело головокружительное, тихое удовлетворение, холодное, глубокое наслаждение от обретенного контроля, от силы, что вновь текла упорядоченно и послушно, от знания, что кристалл резонировал не только с ведьмой, но и с их связью, с тем странным, опасным каналом, что проложила между ними сама блондинка своим присутствием, Шепотом, существованием. Этот успех стал их общим, но его ценой была чужая уязвимость, которую Энид только что пережила на себе, которая теперь стала и ее ношей. Уэнсдей достигла цели. А солдат, все еще прижавшаяся спиной к холодной стене, с карманами, набитыми бесполезной красотой, перестала быть простым свидетелем, а стала частью уравнения, переменной без которой оно не решалось. Это осознание было одновременно леденяще страшным и пьянящем. И именно в этот миг триумфа кристалл вспыхнул ослепительной, немой вспышкой черно-фиолетового света, выстрелившей вверх тонким, сконцентрированным лучом. Раздался раскатистый грохот, порождающий обвал породы, тонна камня, пошатнувшись, рухнула, заваливая вход и погребая собой остатки тоннеля. Пыль взметнулась стеной, обволакивая свет, исходивший от ручных ламп. Энид инстинктивно рванулась вперед, к силуэту ведьмы, отпечатавшейся в памяти, но там ее ждала лишь пустота. Уэнсдей метнулась в сторону, и, схватив из-за пыльного тумана запястье блондинки, потянула их обеих в узкую щель в стене. Камень беспощадно резанул по плечам и спине, но девушки, ведомые адреналином, в последний момент успели нырнуть в спасительный лаз, прежде чем еще одна глыба с оглушительным ревом обрушилась на землю. Они вышли в новый коридор, встретивший их тишиной. Энид, откашлявшись, подняла дрожащей рукой лампу, внимательно осматривая Уэнсдей, которая устало прислонилась к стене. Ее грудь тяжело вздымалась, а на губах, в уголке рта медленно спускалась багрово-черная капля крови. Ведьма подняла тыльную сторону ладони ко рту и резко, почти с отвращением, стерла ее, оставляя на коже темный след. В ее глазах не было ни облегчения от спасения, ни удовлетворения от добычи сокровища, лишь холодный ужас от четко выверенной, каменной ловушки, в которую они вновь угодили. Осмотревшись, блондинка сунула руку в карман куртки, пальцы нащупали гладкую, теплую поверхность дымчатого кварца, который в тусклом свете лампы выглядел жалко и беспомощно, как игрушка. — Ты можешь зарядить его? — тихо спросила Энид, уставившись на камень в своей ладони. — Не сильно. Чуть-чуть. Чтобы Шепот заговорил. Уэнсдей, медленно обвела взглядом кристалл и фигуру солдата, а затем коротко кивнула, ее пальцы, все еще отливавшие тусклым фиолетовым после перенапряжения, мягко коснулись кварца. Сконцентрировавшись, она перенаправила остатки энергии в кристалл, наполняя его мутную серую глубину лиловыми молниями. Блондинка прикрыла глаза, впуская Шепот в свой разум, задавая ему ориентир, прося, чтобы он стал их лучом света в темноте. Тело привычно отяжелело, а взгляд мигом зацепился за очередной тоннельный поворот, тонкую нить, которая должна была вывести их наверх. — Сюда, — выдохнула Энид и двинулась вперед, концентрируясь на призрачном маршруте, всплывающем в разуме. Она почти перешла на бег, гонимая нитью, привязанной к солнечному сплетению, ее шаги были быстрыми и четкими, обходя ямы и выступающие камни еще до того, как свет лампы выхватывал их из мрака. Девушка не думала, куда ставить ногу, тело само помнило дорогу, которую никогда не видело, повинуясь зову, глубинному магниту, встроенному где-то выше ребер. Уэнсдей шла за ней следом, ее хриплое дыхание постепенно выравнивалось, но темный след крови в уголке губ не исчезал. Брюнетка не задавала вопросов и не высказывала личных сомнений, она отдала все свое существо на волю этому странному инстинкту солдата, доверилась ему с той же безрассудной решимостью, с какой несколько мгновений назад держала в руках пульсирующую темноту древнего кристалла. В ее глазах, прикрытых на несколько секунд от усталости, вспыхивали и гасли крошечные искры, холодно-белые, как сталь на морозе, она сканировала все: текстуру стен, изгибы тоннеля, странную, усиливающуюся вибрацию в воздухе. Шепот вывел их в соседнюю шахту с широким проходом, с блестевшими на земле рельсами, но они даже не замедлились, пролетев по ней, как призраки. Тоннели петляли, пересекаясь, уходили вниз и вверх, теряясь в абсолютной тьме. Они шли уже не минуты, а часы, воздух становился тяжелее, а звук их шагов тише и медленнее. Энид вела без колебаний, сворачивая в узкие щели, минуя широкие, на вид проходимые ходы. Один такой, ровный и высокий, виднелся впереди, суля легкий путь, но блондинка, даже не взглянув на него, юркнула в едва заметную расщелину в боковой стене, будто ее туда дернули за невидимую нить. Своды резко ушли вверх, теряясь в непроглядной темноте, воздух стал кристально чист и холоден, пах теперь не сыростью, а озоном и пылью тысячелетий, сладковато-горьким, мертвым ароматом запечатанного времени. Жалкий, дрожащий свет их ламп выхватил из мрака фрагменты величия: стены, покрытые резьбой, похожей на застывшие волны или нити старейшей карты земель; гладкие каменные диски, испещренные геометрическими спиралями и рунами, лежащие в нишах, словно на алтарях; кристаллы, дикие, непредсказуемые, пульсирующие сонным ритмом. В каменном зале звенела тишина, как струна, натянутая до предела, казалось, что каждое движение путниц, каждый их вздох, каждый стук сердца отдавался раскатистым эхом в огромном помещении. Они забрели не в очередной скучный, заброшенный тупик, Энид случайно наткнулась на святилище, о котором ведьма грезила множество лет. — Корона никогда не была здесь, — прошептала Уэнсдей, в ее голосе звучало ледяное, жадное торжество. Она медленно повернулась, впитывая атмосферу пространства всем существом. — Это Храм. Место, где Хаос становится первозданной материей. — Так первыми были дварфы? — осторожно, почти робко, уточнила Энид, инстинктивно готовясь к очередной колкой тираде за свою непросвещенность. Брюнетка, стоявшая рядом, медленно провела ладонью в сантиметре от стены, не касаясь, на ее лице застыла сложная гримаса: благоговение перед обволакивающей ее энергией смешивалось с горьким презрением к невежеству мира, к тем, кто пришел сюда после и ничего не понял. — Дварфы, — голос девушки прозвучал низко и раскатисто в звенящей тишине. — Пришли сюда после. Они увидели торчащие в пещерах кристаллы и решили, что нашли сокровище, — она на мгновение замолчала, чтобы перевести дыхание, и в этой паузе повисло все ее ядовитое презрение к слепой жадности. — Но они так и не поняли, что нашли причину всех сокровищ, — Уэнсдей повернулась к Энид, ее глаза, отражавшие мерцание кристаллов, горели не просто холодным огнем, а хищным удовлетворением, словно она наконец-то нашла книгу, которую искала всю жизнь. — Здесь существовали первые, кто услышал шум Хаоса в крови мира. Они не вели раскопки, не строили алтари, а искали тишину, чтобы услышать гул под ногами. И нашли это место, где Хаос был особенно глубоким, — ее пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ощутить пульс самого места. — И со временем материя начала оседать, как иней, создавая первые, живые кристаллы, которые ты можешь здесь увидеть. И только потом, в других тоннелях, под давлением породы и времени родились те бездушные, разноцветные камни, которые сейчас добывает Корона, — Уэнсдей отстранилась от стены и обвела взглядом зал. — А это источник. Место, где все началось. Ведьма прикрыла глаза, чувствуя, как древняя и неоскверненная энергия обволакивала ее, как теплая, плотная вода. Она медленно тонула в ощущении, как ее собственные, едва живые после перенапряжения каналы магии расправлялись, очищаясь, наполнялись первозданной силой и свободой. Ее тело, зажатое в броню вечного контроля, стало легким, почти невесомым, казалось само пространство дышало в унисон с ее сердцем. Руны на пальцах, обычно требующие железной воли, зажглись самостоятельно ровным, послушным, глубоким свечением, как будто, наконец, попали домой. В этом зале не нужно было силой вырывать у Хаоса его секреты, здесь достаточно было прислушаться, чтобы впитать шепот забытых истин. Каждый резной узор на стене являлся страницей утерянного гримуара , а кристаллы хранили первые комбинации рун. Уэнсдей отреклась от мира, растворяясь в медитации, в безмолвном диалоге с вечностью. Все ее существование, вся долгая, изматывающая дорога с предательствами и кровью сжались в одну точку. Она нашла его, потерянный, забытый Храм, а в нем учителей, уснувших в кристаллах, и тайны, которые ждали того, кто сумеет услышать вопрос в тишине. Энид, оглушенная хлынувшим масштабом и контрастом после удушающих каменных коридоров, не смогла усидеть на месте, адреналин все еще колотился в ее крови, требуя выхода. Она, словно на автомате следуя старым рефлексам, начала осматривать периметр: трогала стены кончиками пальцев, ощущая их неестественную, ледяную гладкость; заглядывала в ниши, где покоились немыслимые артефакты; щурилась от внутреннего свечения кристаллов, будто пытаясь разгадать их сон. Ее любопытство было нервным, животным, казалось, что ей было необходимо ощутить это место кожей, мышцами, костями, чтобы мозг, наконец, поверил в реальность этого невозможного пространства. И тогда произошло ключевое: блондинка, встав на цыпочки, чтобы разглядеть резной узор, расположенный высоко на стене, неловко потянулась, задев плечом острый выступ горной породы. Боль была мгновенной и тупой, отдающей в кость, но девушка лишь тихо фыркнула от собственной неловкости, автоматически потирая ладонью ушибленное место. В этот самый миг Уэнсдей, находясь в секунде абсолютного слияния с древней симфонией Храма, ощутила сбой. Легкий, чужой, фоновый отклик врезался в гармонию, которую она ловила, добавив свою новую партию. Руны на ее пальцах, которые лишь тлели ровным светом, вздрогнули, будто по ним ударили крошечным молоточком. Ведьма медленно, почти против воли, вынырнула из глубины транса, ее взгляд, остекленевший от внутреннего контакта, сфокусировался на фигуре солдата, которая теперь нервно трогала стену. — Что ты сейчас сделала? — голос брюнетки был безэмоциональным, но в нем ощущалась натянутая, стальная пружина вопроса, готовая сорваться в обвинение или в озарение. — Ничего такого. Зацепилась. Потом почесала ушибленное плечо, — оторвавшись от стены, смущенно пробурчала блондинка, словно извиняясь за свою неуклюжесть. Уэнсдей задумчиво прищурила глаза, внутренне возвращаясь к тому сбою. Похоже, без Энид ее гармония была не полной, ей был необходим маленький, непослушный, «бракованный» ключ, чтобы повернуть замок в двери к забытым тайнам. — Повтори. Сделай это движение точно так же, как до этого, — скомандовала Уэнсдей, не двигаясь с места, ее пальцы были слегка расставлены, словно готовясь схватить невидимые нити. Энид хмурясь, стиснув зубы, нарочито дернула тем же плечом, искусственно повторяя предыдущее действие, но ничего не произошло. Руны ведьмы даже не дрогнули, их свечение было ровным и скучным, как и раньше. Брюнетка приблизилась, нарушая привычную дистанцию, ее темные, нечитаемые глаза впились в лицо солдата. — Нет, не думай. Сделай, как тогда. Не стараясь. Рефлекторно. Энид, раздраженная посыпавшимся на нее допросом, резко и небрежно махнула рукой, будто отмахиваясь от воображаемой мухи. И в тот же миг ее кожа покрылась мурашками, где-то в глубине зала тихо, словно вздохнув, задребезжал кристалл, отзываясь в висках блондинки коротким эхом, будто кто-то провел смычком по натянутой струне в ее черепе. Она моргнула, пытаясь стряхнуть с себя странно ощущение. А на пальцах ведьмы в ответ на этот внутренний звон, вспыхнул едва уловимый, но отчетливы огонек. Уэнсдей замерла, фокусируясь на внутренней части реальности, смотря сквозь девушку, наблюдая за невидимыми силовыми линиями, которые только что дрогнули. — Хаотический всплеск, который резонирует... с чем? Со средой? Со мной? — прошептала брюнетка самой себе. Спустя несколько мгновений молчания, ее взгляд вновь приобрел ледяную ясность, она пальцем указала вглубь зала. — Пройди до той ниши со светящимся осколком. Но не беги, иди обычным шагом. Энид, все еще хмурая, повиновалась, ее шаги гулко отдавались в тишине. Остановившись, она подняла вопросительный взгляд на ведьму, которая в этот момент даже не смотрела на блондинку. — А теперь вернись к этому кристаллу-шипу, — голосом, не терпящим любых возмущений, произнесла Уэнсдей. Энид развернулась, каждый ее шаг по неестественно гладкому полу отдавался в костях глухим гулом, будто она ходила по натянутой коже какого-то гигантского существа. Она проделала путь обратно, и когда остановилась, легкое головокружение заставило ее на мгновение схватиться за стену, камень под пальцами словно запульсировал в такт мерцанию кристаллов, как живая плоть. Блондинка подняла взгляд на ведьму, застывшую неподвижно, ее лицо было обращено на собственные руки, но все существо было настроено на солдата, как на радар. — Сядь на пол, спиной к стене, — девушка с облегчением опустилась, потирая занывшее плечо и сглатывая ком раздражения. — Встань. — Да ты издеваешься... — начала Энид, но, встретившись с абсолютно пустым, непроницаемым взглядом ведьмы, сдавленно вздохнула и поднялась. — Глубоко вдохни, полной грудью. И задержи дыхание на счет три, — блондинка, скрипя зубами, сделала неестественно глубокий вдох, раздув ноздри. — И выдохни резко, со звуком. — Фффуух! — вырвалось у Энид больше от злости, чем от послушания. С каждым новым движением, с каждым изменением внутреннего состояния солдата: от раздраженной ходьбы до уставшего сидения, от глубоко вдоха до резкого выдоха — Уэнсдей ловила микроскопические изменения в среде. Руны на ее пальцах то чуть теплели, то холодели, их свечение то чуть густело, становясь почти осязаемым, то истончалось. Ближайший к ней кристалл отзывался невидимой вибрацией, его внутреннее мерцание то учащалось, то замирало в ожидании. Резьба на стене ожила, складываясь в единый поток, будто тихое, фоновое жужжание Энид стало тем самым недостающим тоном, который позволил ее собственному восприятию настроиться на правильную частоту. Это не было выбросом магической энергии от блондинки, у нее не было предрасположенности к магии, это было ее аномалией, присутствием, как живого дышащего сбоя в энергетической системе Храма. Когда ведьма посылала импульс своей воли, то девушка вносила в ее потоки новые оттенки и возможности, открывая то, что было скрыто. Энид стала фоновым шумом, легкой рябью на воде, без которой гладь казалась совершенной, но мертвой. Как если бы Уэнсдей всю жизнь смотрела на сложную картину сквозь мутное стекло, а теперь кто-то протер его в одном, крошечном, но критически важном месте. — Ложись, попробуй уснуть, — сказала Уэнсдей, ее голос утратил грубую окраску и стал почти обыденным, словно она предлагала просто отдохнуть после долгой дороги. В конце концов, солдат, вымотанная до предела, просто плюхнулась на холодный каменный пол, прислонившись к гладкой, прохладной стене, все силы разом покинули ее тело. — Все, я опустошена. Не знаю, какую команду ты мне дашь следующей, но знай, что мне будет уже все равно, — пробормотала она, плоским, лишенным злости голосом, в котором звучала только тотальная капитуляция. Через минуту ее дыхание стало глубоким, тяжелым и ровным, она уснула, сбитая с ног усталостью. Тело обмякло, мышцы отпустили напряжение, а на лице, обычно собранном в готовую к обороне гримасу, разгладились все морщинки, оставив лишь тень детской, беззащитной усталости под сомкнутыми ресницами. Уэнсдей смотрела на нее с бурлившим в груди удовлетворением, первая фаза эксперимента была завершена, теперь начиналась вторая, долгая, тихая, наполненная диалогом с древней силой, где Энид будет играть роль непредсказуемого, но жизненно важного компонента в уравнении. И вот тогда началась настоящая работа: брюнетка изящно, почти бесшумно опустилась напротив кристалла-вихря, скрестив ноги, расколов свое сознание надвое. Одной частью, острым, как лезвие, она пыталась нащупать частоту артефакта, проникнуть в его слои памяти, а другой частью, фоновой, непрерывной, как дыхание, ведьма отслеживала состояние Энид. Брюнетка быстро обнаружила парадокс: когда солдат ворочалась, сдавленно стонала или дергалась во сне, ее внутренний шум становился хаотичным, но когда Энид погружалась в глубокий, безмятежный сон, то все менялось, ее внутренняя вибрация успокаивалась, становилась ровным, устойчивым фоном. И именно на второй стадии свечение рун Уэнсдей усложнялось: в привычном фиолетовом свете проступали дополнительные, едва заметные оттенки всепоглощающей тьмы, сравнимой лишь с цветом вселенной. Кристалл-вихрь, лежавший у ног брюнетки, отвечал на резонанс глубокими, последовательными вспышками, проецируя сложные образы в своей сердцевине. Всю оставшуюся ночь ведьма не сомкнула глаз, она вела тихий, изнурительный диалог с древней силой, она не запомнила ни одного нового жеста, не выучила ни одну новую комбинацию рун, зато Уэнсдей вывела для себя новый принцип. — В статике ты — ключ к фундаменту, — едва уловимым шепотом произнесла она, невольно щурясь от внезапного, почти болезненного ощущения, вызванного очередной вспышкой внутри кристалла. — Твой покой настраивает резонанс, делает Хаос спокойным, управляемым, — блондинка снова заворочалась, и по коже Уэнсдей пронеслась волна ледяного покалывания, словно пространство вокруг содрогнулось. — А в динамике твое непостоянство, твой страх и гнев станут теми, что делает мою магию абсолютной непредсказуемой для других. Чужой и живой. Спустя долгое количество часов брюнетка поднялась, ее тело ныло от длительной неподвижности, в висках стоял тонкий звон от перенапряжения, но в глазах горела холодная удовлетворенность от выполненной работы. Она подошла к спящей Энид, всматриваясь пристальным, оценивающим взглядом, отмечая частоту дыхания, мышечное расслабление, потенциал их резонанса. Всю жизнь сила ведьмы была ее личной территорией, крепостью без союзников, где каждый новый человек являл собой угрозу. Теперь же стены этой крепости дали трещину, будто в них врос чужой плющ. В самой глубине ее души, под толщей льда, копошилось нечто иное, теплое и пугающее. Ценой откровения Храма стало разрушение иллюзии, что она, Уэнсдей, не сможет и дальше продолжать свой путь, наполненным одиночеством. Теперь ее жизнь была навсегда сплетена с дыханием спящего солдата, которая в этом неестественном, глубоком покое, выглядела в особенности уязвимой и хрупкой, как стеклянный предмет, который можно было повредить одним неверным прикосновением. Ее рука на мгновение замерла в воздухе, пальцы, вместо того чтобы сложиться в жест, предназначенный для жесткого тычка, непроизвольно сжались. Это была досадная, микроскопическая заминка. Уэнсдей нахмурилась, и легким, безошибочным толчком сапога в бок разбудила Энид, будто пытаясь стряхнуть с себя этот нелепый, сентиментальный образ, губительную для них двоих трансформацию. — Вставай. Нам теперь есть, что обсудить в пути и над чем поработать, — голос ведьмы прозвучал грубее, чем планировалось, в нем звучала усталость не только от бессонной ночи, но и от только что проигранной внутренней битвы. Энид вздрогнув, распахнула глаза и бросила на Уэнсдей испепеляющий, уставший взгляд, в котором смешались боль в боку и остатки невысказанной обиды за ночные эксперименты. Но вместо слов с ее губ сорвался хриплый вздох, она молча встала, костяшками стирая сон с век, и потянулась так, что хрустнули позвонки и мышцы отозвались ноющей благодарностью. Их обратный путь превратился в долгую, изматывающую пытку. Шепот вел их не бодрым шагом, а мукой. Блондинка была вынуждена останавливаться, замирать с закрытыми глазами, вслушиваясь в отголоски разума, которые звучали теперь как тихий, почти почтительный гул. В какой-то момент путницы вышли к горизонтальному разлому в теле скалы, к трещине в земле, под которой зияла непроглядная тьма. Через нее были переброшены несколько полуистлевших деревянных балок, служивших своеобразным мостом времен первых раскопок, некогда скрепленных ржавыми скобами. Энид, стиснув зубы, шла первой, балансируя всем телом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Древесина скрипела и прогибалась под их весом, осыпая в бездну крошки щепок. Уэнсдей, безмолвная и сосредоточенная, двигалась следом, ее взгляд был прикован к спине блондинки, а не к пропасти под ногами, казалось она доверяла хлипким доскам больше, чем собственному равновесию, лишь бы не отстать. Затем им пришлось пробираться по узкому каменному ущелью, почти по пояс стоя в ледяной, ржавой воде, высасывающей тепло и силы с каждым шагом. Свет лампы отражался в черной, неподвижной глади, выхватывая сгнившие балки и полуразрушенные рельсы, уходящие в никуда. Один раз Энид, ведомая слепым импульсом, резко свернула к завалу из обломков, казавшегося абсолютным тупиком, им пришлось ползти, вжимаясь в сырую, колючую щебенку, которая впивалась в колени и ладони даже сквозь ткань. В какой-то момент ее собственная нога, онемевшая от холода, подвернулась на скользком камне, и блондинка с глухим стуком ударилась плечом о стену. Боль оказалась тупой и далекой, но она даже не выдохнула, лишь замерла на секунду, прижавшись лбом к холодному камню, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по всему телу от перенапряжения и ледяной сырости. И тогда Шепот, тихий и почтительный, подсунул в сознание ощущение, что впереди, за следующим поворотом, воздух будет чуть суше, в нем будет едва уловимый, горьковатый запах снега, забившегося в расщелину с поверхности. Это было не обещание выхода, а крошечная, соломинка надежды, протянутая уставшему уму. Энид выдохнула, выпустив из груди часть тяжести, и поплелась дальше, уже не просто как тень, а как самое упрямое, самое живучее существо в этой каменной ловушке. Они выбрались ближе к сумеркам, в полукилометре от поселения, выйдя из старой, забытой вентиляционной системы, скрытой грудой обломков и разросшимся горным кустарником. Когда Энид, ободрав в кровь ладони, отодвинула последний камень, их ослепило светом улицы, режущим глаза как нож. Провалившись по щиколотку в снег, она почувствовала, как ее колени подкосились от усталости и облегчения, и повалилась в сугроб. Холод мгновенно пропитал одежду, но девушка лишь глубже вжалась в белизну, безмятежно устроившись на земле в позе звезды. Блондинка с наслаждением всматривалась в серое, вечернее небо, где уже зажигались первые, тусклые звезды. Ее разум медленно погружался в простую, пустынную тишь заснеженных гор, а стоявший в ушах гул, смешанный с остаточным звоном Шепота, неторопливо растворялся. Уэнсдей тенью нависла над телом Энид, плащ ведьмы, покрытый каменной пылью и подсохшей грязью, тяжело колыхался от порывов ветра. Она не торопила вальяжно развалившуюся девушку, ее темные глаза, прищуренные от скупого света, рассматривали солдата с тем же отстраненным вниманием, с каким она изучала резные руны в Храме. Но теперь в этом взгляде не было ледяного любопытства, лишь тяжелая, физическая усталость и та самая новая, неудобная внимательность, которую ведьма пока не научилась полностью скрывать. — Ты истекаешь, — констатировала Уэнсдей, ее голос прозвучал надтреснуто, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. В этом хрипе смешалось все: и ледяное напряжение Храма, и остаточный гул кристаллов, и мучительная усталость от бессонной ночи, проведенной в диалоге с древней силой. Энид лениво повернула голову, снег хрустнул у нее под затылком. Ее взгляд скользнул вниз по руке, и она с легким удивлением обнаружила на рукаве протертой куртки, чуть выше локтя, темное, маслянистое пятно. Блондинка сама не заметила, когда оцарапала руку об острый выступ во время их пути. Боль растворилась в море адреналина и страха. — Пустяк, — буркнула солдат, отрывая взгляд от неба и стремительно садясь. Голова тут же закружилась, а в висках застучало. — По сравнению с остальным. Ее рука автоматически потянулась к поясу, на котором болтался украденный кинжал, но ведьма оказалась быстрее. Брюнетка опустилась на корточки рядом, резким движением доставая из-под складок сумки небольшой, темный флакон и клочок относительно чистой ткани. — Дай сюда, — приказала она, голосом, лишенным интонации. Уэнсдей лишь отмечает факт: ты ранена, и я это вижу и помогу, потому что так ты неэффективна, потому что истекающая кровью союзница — это лишний риск или потому что больше не было никаких «потому что», только обычное «дай сюда». Энид, скрипя зубами, стянула куртку с поврежденного предплечья, чувствуя, как холод моментально обжег кожу. Уэнсдей, не церемонясь, вылила на рану содержимое флакона. Жидкость пахла полынью и чем-то металлическим, жгла так, что у солдата потемнело в глазах, и она глухо выругалась. Пальцы ведьмы, холодные и удивительно быстрые, оттерли с кожи кровь и наложили тугую повязку. И именно в эту хрупкую, почти в гармоничную паузу, громкий гул разорвал тишину вокруг. Уэнсдей, не убирая рук с завязанного узла, медленно подняла глаза, а блондинка замерла, втянув голову в плечи, вслушиваясь. На крепости, вокруг зажженных костров трубил в горн сторожевой дварф. Вслед за воем раздались резкие, отрывистые окрики команд, не оставляющих места вопросам, а также зазвучал самый знакомый, самый ненавистный звук для Энид — бряцанье оружия и доспехов, сливающееся в единый, угрожающий аккомпанемент. Блондинка инстинктивно рванулась к укрытию ближайшего валуна, забыв про головокружение и боль, вжимаясь к покрытому наледью камню так сильно, что шершавая поверхность неприятно впилась в щеку. Через секунду рядом с ней материализовалась Уэнсдей, не издавшая ни звука, ни даже облачка пара на холодном воздухе. С холма, где они затаились, открывался четкий вид на главные ворота дварфского поселения, к которым, вытягиваясь в безупречную, зловещую линию, подходила колонна, ритмично, как барабанная дробь, отстукивая строгий ход десятками сапог по каменной мостовой. Внизу, в дрожащем свете пламени, мелькали серые плащи с вышитым гербом Невермора, среди них, выделяясь размеренным, несуетливым шагом, двигались фигуры в длинных темных одеяниях, без видимого оружия — арканисты, чьи холодные взгляды сканировали местность точнее любого арбалетчика. За строем, громоздкими тенями, шествовали двое в латах из матового, поглощающего свет металла, с тяжелыми щитами. Это были охотники за ересью, палачи, пришедшие по их душу. Тело Уэнсдей, секунду назад сосредоточенное на простой ране, напряглось, как тетива, ее лицо, на котором Энид только что с удивлением различила следы неконтролируемой усталости, снова стало ледяной маской, сквозь которую проглядывала тихая, отточенная ярость. Ее глаза сузились до щелочек, в их глубине плескалось глубокое, обжигающее презрение, смешанное с горьким, ядовитым триумфом предвидения. Она знала, всегда понимала, что в этом мире можно доверять только предательству, только удару в спину, только циничному расчету. И вот теперь эта истина явилась перед ней в серых мундирах под серебряными коронами, чтобы преподать последний, безмолвный урок. — Од, — голос ведьмы прозвучал так тихо, что это было почти движением губ, но Энид услышала каждое слово, впивавшееся в душу стальным шипом. — Маленький, трусливый, жадный червь. Он не просто обманул нас, а разменял. Продал информацию. Чтобы выслужиться, чтобы смыть с себя все подозрения, — Уэнсдей медленно обернулась к Энид, в глазах брюнетки не осталось ничего, кроме чистой, абсолютной решимости загнанного в угол зверя, который наконец-то увидел форму капкана и узнал в ней отражение собственной тени. — Они еще не знают, что мы вышли, — прошептала блондинка, солдатская логика мгновенно подавила тяжесть в конечностях и туман в голове. Ее внимательный взгляд за секунду оценил расстояние до ворот, строй шеренг, рельеф местности, отметив все возможные пути отхода и естественные укрытия. — Им предстоит найти Ода, получить доклад, понять, что мы в шахте, и только потом начать поиск или осаду выхода. У нас есть время. — Не время, — парировала Уэнсдей. Ее взгляд уже оторвался от ворот и скользнул по темному, заснеженному склону, ведущему в обход поселения к деревне у Восточного моста, где их ждала верная лошадь. В ее голосе звучала привычная, неумолимая сталь, направленная теперь не на Энид, а на врага за стеной. — Это лишь удобная брешь. Нам нужен По, чтобы успеть раствориться до того, как эта брешь сомкнется. Она бросила последний долгий, презрительный взгляд на стройные шеренги у ворот. Где-то там, в толпе, должна была метаться фигура Ода, спешащая навстречу «дорогим гостям» с лицом, расплывшимся в льстивой ухмылке. — Идем, — приказала ведьма, уже отползая от валуна в густую тень скал. — Не шуми. Иди как тень, которой здесь никогда не было. Энид, прижимая перевязанную руку к груди, сделала глубокий вдох. Адреналин, горький и знакомый, уже давно выжег остатки слабости, подарив измученным мышцам лживую, хрупкую силу. Она украла оружие, украла кристаллы, украла тайны Храма, а теперь им предстояло совершить самое дерзкое воровство — украсть свое будущее. Вырвать его из-под самого носа тех, кто пришел, чтобы навсегда вбить его в графы отчетов и архивные папки. Блондинка кивнула в спину уходящей ведьме и, слившись с наступающими сумерками, двинулась следом. Пусть дорога к По была короткой и опасной, но их настоящий путь к свободе, проходивший по лезвию ножа между прошлым и будущим, только начинался.