Громкая тишина

Горы встретили путниц не радушием, а молчаливым и колючим презрением. После относительного простора предгорий тропа, едва угадывавшаяся под плотным, нетронутым снежным покровом, впивалась в каменные уступы ущелий, сужаясь до тонкой щели между скалами. Воздух, некогда наполненный запахом хвои и сырой земли, стал сухим и обжигающе холодным, он впивался в незащищенные участки кожи тысячами невидимых ледяных игл. Путницы пробирались медленно, увязая по колено в рыхлых сугробах, каждое движение теперь давалось с усилием. Позади, в крайнем поселении у подножия, остался По, привязанный к стойлу в теплом сарае у трактирщика. Заботу о нем, за горсть медяков, они поручили долговязому деревенскому пацану с горящими глазами, поклявшемуся откормить жеребца овсом. А рядом с лошадью неусыпно бдил Вещь, занявший свой пост с видом мрачного и ответственного часового. Энид закутала нижнюю часть лица в свой багровый платок, дыхание, пробивавшееся сквозь грубую ткань, тут же ложилось инеем на ресницах. Она шла чуть впереди, прощупывая неровности под ногами длинной, потемневшей от влаги палкой. Сзади, в двух шагах, плелась Уэнсдей, на ее темном плаще мерцали тончайшие серебристо-фиолетовые руны, излучая ровное тепло. Это был щит от метели, но очень хрупкий. Энид знала это, она видела, как пальцы ведьмы, выводящие руны, дрогнули от непривычного усилия, видела, как ее обычно бесстрастное лицо в моменте концентрации искажала едва уловимая гримаса дискомфорта. Связь с Хаосом, которая раньше казалась неиссякаемой рекой, теперь была похожа на тонкий, промерзший ручеек, готовый иссякнуть в любой момент. Уэнсдей была жива, твердо держалась на ногах, ясно мыслила, но ее сила до сих пор не могла окрепнуть. Это знание почему-то полностью перевернуло сознание Энид, которая раньше цеплялась за ведьму, как за якорь и щит, а теперь сама стремилась стать опорой. Она нарочито выпрямляла спину, расправляла плечи, будто пытаясь заслонить брюнетку своим телом от леденящего ветра, дувшего в лицо. Энид бесконечное количество раз ловила себя на том, что постоянно оборачивается, не в поисках потенциальных врагов, а в поисках признаков усталости на лице ее спутницы. «Рядом, — мысленно говорила она, но иногда это слово срывалось с губ шепотом, который тут же уносило ветром. — Я рядом». А затем ее рука непроизвольно опускалась к поясу, где болтался собранный по крупицам в скитаниях арсенал: короткий, но острый клинок, отнятый у наемника; компактный арбалет с тремя болтами, один из них все еще пах озоновой гарью после стычки со стражем; и полюбившийся ей топорик, подаренный Горном. Касаясь шершавой рукояти клинка или холодного металла арбалета, Энид ощущала странное, горькое удовлетворение, она была теперь не пассивным объектом охраны, а снова стала солдатом, который самостоятельно выбрал свою судьбу. Тропа, петляя, вывела их на каменный карниз, с которого открывался вид на долину впереди, вгрызающуюся в уступы скал. Тревожный, темный узел сжался болезненным комом в груди оборотня. Дварфы. Народ, который славился кузнечным мастерством и несгибаемым упрямством. Энид читала отчеты и изучала карты их владений, раньше мысль о поселении вызывала в ней профессиональный интерес, холодное любопытство к инженерному чуду. Сейчас же ее сердце сковал лед. Она не забывала рассказ сирен о тоннах камня, похоронивших детей, чувствовала застывшую ярость в груди Горна и помнила его потухший взгляд. Теперь девушка могла со всем достоинством оценить копошившийся внизу, гудящий и дымящийся муравейник, в котором она видела не цивилизацию, а очередной сломленный народ, традиции которого были откинуты в сторону во благо машины прогресса Королевства Невермор. — Сюда? — Энид обернулась к Уэнсдей. Ведьма стояла рядом, ее взгляд был так же прикован к долине шахт, но на лице не дрогнул ни один мускул, лишь застыла холодная сосредоточенность. Казалось, что та самая тень дискомфорта, сковавшая тело брюнетки, исходила не только от ослабевшей связи с магией, но и от самого места. — Мы все эти недели шли СЮДА? — Некогда самое богатое клановое поселение за Поющими горами, — тихо произнесла Уэнсдей, ее голос прозвучал непривычно хрипло на разреженном воздухе. — Сердце камня. Ключевая добывающая колония Короны под управлением Золотого Ода. Энид лишь отвела взгляд и сжала рукоять топорика так, что костяшки побелели. Предвкушение исчезло без следа, сменяясь настороженностью и подготовкой к бою. Она больше не радовалась оружию, а мысленно проверяла его. Они начали спускаться в огромную зубастую пасть, и блондинка теперь знала наверняка, что ей была отведена новая, особая роль. За их спинами, бесшумно возникнув из-за присыпанной снегом скалы, вышли две грузные тени. Суровые и выносливые дварфы-дозорные, укутанные в тяжелые темно-серые плащи из шерсти, на которых намерзла корка льда, надвигались на путниц. На могучих плечах лежали секиры с широкими и отполированными до блеска лезвиями, холодно переливавшимися отраженным светом снега. Рукояти оружия, почерневшие от времени и пота ладоней, лежали с такой естественной, привычной тяжестью, будто были продолжением самих рук. Их тяжелое и размеренное дыхание вырывалось густыми клубами пара из-под густых, покрытых инеем бород. Лица, скрытые в глубоких капюшонах и испещренные зарубцевавшимися шрамами, были неподвижны и нечитаемы. Лишь проглядывала застывшая профессиональная настороженность, за которой в любой миг готова была обрушиться лавина силы. Казалось, их грузные фигуры были высечены из самой горной породы. — Остановитесь, — прогремел голос, низкий и грубый, как подземный гул. Он принадлежал тому, что был чуть массивнее. — Цель визита? Уэнсдей сделала шаг вперед, ее фигура в черном плаще казалась невероятно хрупкой и вытянутой на фоне этих громил. Энид инстинктивно сместила вес тела, поудобнее, почти ласково перехватив рукоять собственного топорика. Ее юркий, цепкий взгляд, скользнул от одного дварфа к другому, мысленно выбирая точку первого удара. — Встреча с вашим вождем, — голос Уэнсдей был ровным, отполированным льдом, и не выдавал ни капли накопленного напряжения. — Золотой Од нас ожидает. — Все хотят встречи с Одом, — здоровяк хмыкнул, выпуская облако пара в холодный воздух. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, блеснувшие из тени капюшона, изучали их без тени доверия. — Слова — дешевый товар в горах. Чем докажешь? — Мы вели переписку через торговца рудами с южного тракта, — ведьма вскинула подбородок. Несмотря на сгущающуюся напряженность, ее интонация оставалась учтиво-вежливой, настолько, насколько это позволяла ситуация. — Он должен был передать мое письмо и депозит. Дозорные переглянулись. Безмолвный разговор произошел в слабозаметном движении бровей и в почти неощутимом наклоне головы. Старший что-то хрипло пробормотал второму, и тот, ловко и неожиданно быстро для своей грузной фигуры, развернулся и засеменил прочь, уходя по утоптанному снегу к деревянным воротам в скале. Наступила тягучая, мучительная пауза, наполненная лишь свистом ветра и тяжелым дыханием оставшегося стража. Спустя некоторое время, на крепостной башне зажегся алый огонь. Дозорный нахмурился еще сильнее, его борода, казалось, застыла в неодобрительном движении, но он коротко кивнул. — Следуйте за мной, — буркнул он, грубо протянув руку ладонью вверх. — Но для начала, сдайте мне свое оружие. Все. До последнего гвоздя. Уэнсдей, не моргнув и глазом, вытащила из-под складок плаща небольшой, изящный клинок, который Энид никогда не видела и не подозревала о его существовании. Блондинка, стиснув зубы так, что заныли скулы, медленно и демонстративно протянула свой верный топорик, поясной кинжал и арбалет. Мысль остаться абсолютно безоружной в каменном логове горного клана заставила ее кожу покрыться сплошным табуном ледяных мурашек. Отдавать оружие было унизительно, каждый предмет, покидая ее пояс, оставлял за собой физическую пустоту, брешь в солдатской броне уверенности. Она краем глаза посмотрела на Уэнсдей, которая выглядела еще более сосредоточеннее, чем обычно. Их вели в логово, и щитом теперь могла стать только хитрость и та сила, что скрывалась под тонкой кожей ведьмы. Ворота за их спинами захлопнулись с оглушительным стуком и треском, оставляя мир из заснеженной пустоты и свистящего ветра позади. Перед ними предстал многоярусный, жужжащий улей, вырезанный прямо в сердце горы. Гигантские каменные колонны и массивные балки из черного дерева, врезанные в породу скалы, поддерживали бесчисленное количество домов, платформ и мостов, нависавших друг над другом в головокружительном хаосе. Казалось, самое пространство было вывернуто наизнанку: горизонтальных улиц буквально не существовало, их заменяла паутина шатких мостов, крутых лестниц и бесконечных рельсов, по которым с оглушительным лязгом и визгом носились груженные вагонетки, управляемые лихими гонщиками. Сквозь постоянный гул ритмичного стука сотен молотов, скрежета лебедок и рокота механизмов, периодически прорывался низкий и глухой удар в глубинах недр горы, от которого мелко дрожала каменная пыль под ногами и звенели где-то далеко металлические конструкции. Голубого неба здесь тоже не существовало, его место занимал низкий, вечный потолок из копоти, пара и дыма, вырывавшегося из многочисленных жерл, кузниц и вентиляционных шахт. Освещением являлись лишь газовые лампы, вдолбленные в стены, да слепящие холодные сферы арканических ламп, висящие на главных улицах и перекрестках, где кипела основная жизнь. Воздух был густым и обжигающим, состоящим из коктейля угольной пыли, раскаленного металла и несмываемого запаха человеческого пота. Население стального муравейника делилось на четкие, читаемые по внешнему виду группы. Самой многочисленной была группа рабочих: коренастые, сгорбленные под невидимой тяжестью дварфы были с ног до головы покрыты угольной и каменной пылью, сквозь которую проглядывались лишь усталые, вымученные глаза. Их взгляды, скользящие по новоприбывшим, были лишены любопытства — в них читалась истощенная настороженность и глухое презрение к любым чужакам, отвлекающим от ритма рабочих смен. По контрасту с ними стража и мастера-кузнецы казались аристократами. Их одежда, хоть и была практичной, но выглядела на порядок чище и была украшена заклепками и сложными узорами. Самым главным элементом в их образе являлось оружие. На их поясах висели не просто инструменты, а настоящие произведения искусства: топоры с лезвиями, на которых играл узор закаленной стали, изогнутые клинки и расписные ножи. Они сновали в толпе с уверенностью хозяев. И, наконец, главным пятном чужеродного порядка в этом хаосе были чиновники и инженеры Короны. Они были одеты в безупречно выглаженные костюмы, с аккуратно приколотыми гербами Невермора. Их неторопливая, почти ленивая походка, высоко задранные носы говорили о выражении легкого отвращения к окружающей их регрессии, почти первобытности. Они были тут чужаками не большими, чем Энид с Уэнсдей, но их охраняла невидимая и несокрушимая броня имперской власти. Страж вел их по бесконечным, запутанным переходам: то в полумрак узких каменных тоннелей, выдолбленных прямо в скале, где со стен сочилась влага и висел запах старой плесени; то взмывал по крутым, скрипучим лестницам на головокружительную высоту, где ветер, гулявший между ярусами, срывал с рельсов вагонеток снопы искр и норовил стащить за плащ в дымящуюся бездну. Они пересекали мосты, доски под ногами которых угрожающе прогибались, а в щелях между ними виднелась земля. Энид, чей солдатский навык требовал запоминать каждую тропу и просчитывать пути отхода, сдалась уже после десятого поворота, третьего шаткого моста и второго лифта, движимого хрипящим механизмом. Ее внутренняя карта рассыпалась в кашу из бессмысленных уровней, тупиковых закоулков и бесконечным количеством перекрестков. Этот город жил по своему вертикальному уставу, недоступному для понимания тех, кто привык ходить по земле. Жилища, мимо которых они проходили, дышали той же суровой, упрямой практичностью, что и их обитатели. Это были сколоченные из темного дерева и грубого камня коробки, встроенные в ниши скал или навешенные на несущие балки, словно гигантские гнезда. Они стояли с легким, неизбежным перекосом, но в этой кривизне читалась не бедность, а надежность. Каждое такое строение выглядело так, будто могло пережить обвал породы. Наконец, дозорный свернул в один из широких тоннелей, который привел их к массивным кованным железом дверям. Внутри грохот внешнего мира приглушился, сменившись гулом голосов из-за дверей, да мерными и тяжелыми шагами по каменным плитам холла. Коридор был низким, заставляя Энид чуть сгибать голову, и бесконечно длинным, освещенным газовыми лампами. Каждая дверь, мимо которой они проходили, была тяжелой, дубовой, с массивными коваными засовами. Чувство попадания в ловушку, уже знакомое, вросшее под кожу за все время путешествия, сжималось вокруг девушек все туже. Их втолкнули в просторный кабинет, дверь за спинами захлопнулась, наглухо отсекая любые звуки внешнего мира. Воздух в помещении был густ от запаха дорогой сигарной смеси, старого коньяка и лака для полировки дерева. Кабинет был обставлен с показной роскошью, которая кричала, скорее, о статусе, чем о вкусе. В центре стоял огромный, дубовый стол, покрытый по углам кованным железом. На нем царил искусственный хаос: разбросанные карты шахт, груды бумаг в дорогих кожаных папках, несколько изысканных, но явно никогда не использовавшихся по назначению письменных предметов из серебра. На одной из стен, за толстым стеклом, красовалась коллекция древнего оружия: боевые топоры предков, секиры с закаленными лезвиями. На противоположной стене, почти во всю ширину, висела карта территорий, где земли клана были залиты позолотой. В глубине комнаты пылал камин, сложенный из темного, отполированного до зеркального блеска камня, пламя в нем было ровным и неестественно ярким, словно питалось не дровами, а арканическими кристаллами. И перед этим камином, спиной к двери, застыла фигура хозяина всего этого величия. Золотой Од. Он был невысок даже для дварфа, но ширина его плеч, облаченных в отливавшую золотом доспехах, заставляла забыть о росте. Вся его фигура дышала грубой, накопленной силой, могучей хваткой собственника, который привык ломать сопротивление не клинком, а весом своего богатства и воли. Его седая борода, тщательно расчесанная и заплетенная в сложные косы, отливала в свете огня теплым золотом, которое ловили и множили массивные кольца, опоясывавшие пряди бороды, словно доспехи. На толстые пальцы были надеты массивные перстни с рубинами и темными, незнакомыми Энид камнями. Он выглядел как бандит из лихих времен, который не просто выжил, но и купил себе все земли, и теперь демонстративно наслаждался каждой минутой своего владычества. Золотой Од встретил их, не оборачиваясь, бросив слова через плечо густым, низким голосом, в котором клокотала не столько ярость, сколько раздраженная уверенность в своей правоте: — Опоздали на две недели. Торговец передал, что вы пропали. Уэнсдей остановилась в центре комнаты, позволяя теплу огня коснуться подола плаща, но не сняла капюшон, оставаясь темным, неразличимым силуэтом на фоне показной роскоши. — Обстоятельства изменились, — ее голос сохранял безэмоциональность, контрастирующей с ворчанием дварфа. — Депозит был переведен вовремя. Он гарантировал доступ, а не сроки. Од, наконец, медленно повернулся, его лицо было покрыто сетью глубоких морщин и старых шрамов. Маленькие, пронзительные глаза, похожие на два сверкающих уголька, уставились сначала на Уэнсдей, а затем, с немым, оценивающим интересом, переместились на Энид. — Гарантии, — хмыкнул он, отчего колыхнулись седые нити бороды. — В горах гарантию выдает только скрежет стали да золото в моем сейфе. Все остальное — пустые слова, которые имеют свойство меняться. — Мое слово подкреплено золотом, которое уже лежит на Вашем столе, — парировала Уэнсдей, и в ее ровном голосе впервые прозвучал холодный напор. Дварф ленивым жестом указал на два массивных кресла из черного дерева перед столом, приглашая не сесть, а лишь обозначивая место, где они могли бы находиться, пока он решает их судьбу. Сам же медленно прошествовал к своему столу, его пальцы на мгновение задержались на полированной поверхности, будто проверяя, нет ли на ней пыли. Его взгляд, скользнув по Уэнсдей, вновь утонул в размышлениях. — Вы опоздали, — Од медленно, с демонстративной тяжестью, облокотился ладонями о край стола, нависая над полированной поверхностью. — Сами видели, Королевство прислало своих новых ищеек, которые суют свой нос куда не надо. У меня своих проблем полно. Теперь каждая лишняя тень станет новым поводом для них. — Нам нужна всего лишь одна заброшенная шахта, — Уэнсдей слегка сместила вес тела, и складки ее плаща замерли в идеальной, неестественной неподвижности, словно она вросла в мягкую обивку кресла. — Та, куда Корона уже не смотрит, от куда уже все выгребла и махнула рукой. Мы заберем только то, что они сочли мусором. — Мусор! — он рассмеялся коротко, без веселья. — Всю свою историю мы добывали здесь сокровища. А теперь пришли они, — дварф ткнул толстым пальцем в сторону, будто указывая на всю Корону разом. — Со своими машинами и приборами, и за один десяток лет выгребли все, что мы веками не могли достать. А что осталось? — он развел руки в стороны, грозно уставившись на ведьму, словно она была источником всех его проблем — Пустые тоннели да камни, которые даже на щебень не годятся. Вот что. В кабинете воцарилось тяжелое молчание. Энид лишь сильнее вжалась в спинку стула, пальцы под плащом сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она ловила каждое слово, которое вонзалось в нее острым шипом, подтверждая свои самые мрачные догадки о цене «прогресса». Уэнсдей медленно, с ледяным безразличием, подняла подбородок. Ее взгляд скучающе начал осматривать его владения, перед этим скользнув по разгневанному дварфу, пока, наконец, не зацепился за беспорядок бумаг на столе, вчитываясь в записи и колонки цифр. Золотой Од, сам не заметив, как его голос сорвался на хриплый рев, грузно рухнул в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Ярость, питаемая годами унижения, разом схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и внезапную усталость. Его могучие плечи обвисли, а взгляд, только что полыхавший огнем, затуманился воспоминаниями. — Помню, как пришли их инженеры, — продолжил он, но уже на несколько тонов тише. — Они тогда сказали: «Мы дадим вам сталь, которая не гнется, и насосы, которые откачивают воду из самых глубоких земель. Вы сможете добывать в десятки раз больше». Но знаешь, что они дали на самом деле? — Золотой Од смотрел прямо на Энид, будто зная, что именно солдат поймет суть. — Кредиты. Сталь и насосы в долг, под процент. А когда на участке Двадцать нашли не золото, а голубую глину, то они прислали своих счетоводов, чтобы пересчитать каждую взорванную породу и вычесть ее из нашей доли, — он наклонился вперед, и его голос стал доверительным, грязноватым шепотом, предназначенным будто бы только для блондинки. — Теперь мы не хозяева на свой земле. Мы стали арендаторами. Мы арендуем у Короны право ковыряться в собственных недрах. — мужчина откинулся назад, на его лице появилась широкая, неприятная улыбка. — А ты хочешь ковыряться в их мусоре, — дварф уже обращался к Уэнсдей, но его мрачный взгляд продолжал скользить по фигуре Энид, медленно поднимаясь от ее забинтованных рук к лицу, скрытому за платком. Блондинка застыла, не в силах отвести взгляд, всем телом ощущая липкую тяжесть. — Зачем? Чтобы найти еще одну безделушку и исчезнуть, оставив меня с новыми проблемами? Или чтобы твоя собачка тут что-то пронюхала своим солдатским носиком? Уэнсдей, не поворачивая головы, сделала почти незаметное движение, ее рука, скрытая в складках плаща, на мгновение коснулась тыльной стороны ладони Энид. Жест был мимолетным, но в нем читалось четкое, властное «стой». — Чтобы найти то, что никому уже не нужно, — ответила ведьма, ее голос приобрел сладковатую, ядовитую тягучесть, в которой, однако, зазвучала новая стальная нота. — Без свидетелей, без отчетов. Мы — призраки, которые просочились через щели в Вашем заборе. И, если Ваши новые друзья из столицы что-то спросят, то Вы сможете честно сказать, что ничего не знали. Что Вас обманули. Что две авантюристки воспользовались Вашей добротой, а Вы, увы, всего лишь жертва их наглости. Разве это не удобно? Все риски на нас. А Вы останетесь в стороне, будете чисты, как всегда. — Ты предлагаешь мне пойти на новые риски, прячась за юбкой ведьмы и шинелью дезертира, — проворчал Од, но в его тоне уже слышалось не отрицание, а взвешивание. Его глаза все еще пытались поймать взгляд Энид, но та теперь смотрела строго перед собой, а лицо под платком застыло каменной маской. — Я предлагаю Вам получить все, что Вы уже получили, и не потерять ровным счетом ничего, — парировала Уэнсдей, и в ее последних словах прозвучало недвусмысленное «она — часть этого «ничего», и трогать ее не стоит». Од задумался, его пальцы барабанили по столешнице. Наконец, тяжелый вздох вырвался из его груди. — Ладно, черт с вами, — сказал он, наконец. — Шахта номер тридцать три. Самая старая и глухая, завалилась около сорока лет назад. Мы ее расчистили, но не нашли ничего интересного. Там тихо и нет моих людей, — мужчина встал, его тучная фигура снова заслонила свет. — Но если вас завалит, то я даже хоронить не буду. Скажу, что горные духи приняли жертву, — его лицо исказила надменная улыбка. — Войдете на рассвете. Вам будет отведено время строго до заката. После ворота уже закрываются, и я вас не знаю и никогда не видел. Но, — он снова повернулся к блондинке, и его взгляд стал алчным. — Если ты, солдатик, со своей загадочной подружкой найдете там что-то стоящее, то приходи ко мне. Обсудим долю, как равные партнеры. Без посредников. Договорились? Лицо Энид исказилось. Сквозь ледяное оцепенение прорвалась ярость: на липкий взгляд, на грязное предложение предать, на всю эту показную мощь, скрывающую рабскую зависимость. Мускулы на бедрах напряглись, тело рванулось вперед, чтобы подняться, губы уже приоткрылись, чтобы выплюнуть в лицо Оду все, что она о нем думает. Но Уэнсдей опередила ее. Резким, почти незаметным движением она шагнула вперед, а ее рука, скрытая в складках плаща, с силой сжала предплечье блондинки стальным захватом, отдавая незримую команду на немедленное прекращение. Острая и отрезвляющая боль пронзила солдата, заставив ее на мгновение застыть. В ее сторону, поверх плеча, метнулся короткий, ледяной взгляд ведьмы, отдающий не просьбу, а немой приказ. — Благодарю за ясность, — произнесла брюнетка, повернувшись обратно к Оду, ее голос был гладким, как отполированный лед, без единой трещины. Ее лицо не выражало ни одну эмоцию, кроме пустого, вежливого безразличия. — И за сотрудничество. Условия понятны. Шахта тридцать три. Рассвет. Мы не задержимся. Не дожидаясь ответа, она развернулась и, не отпуская хватки на руке Энид, потянула ее за собой к двери. Блондинка почти споткнулась, ее тело дрожало от невысказанной ярости унижения. Она позволила увести себя, но ее взгляд, полный огня и горечи, теперь сверлил спину Уэнсдей, тащившей ее вперед. За массивной дверью их ждал тот же безмолвный страж. Едва они переступили порог, из глубины кабинета донесся уставший окрик: — Размести их в старом кузнечном крыле у Восточного моста! И чтоб никто не видел. Как только дверь позади захлопнулась, ведьма опустила руку. Они сделали несколько шагов за дозорным, погружаясь в гул коридора, и тут Энид, наконец, сорвалась. Она метнулась вперед, чтобы поравняться с ведьмой. — Ты слышала, что он… — начала она сдавленным, злым шепотом. — Слышала. Сейчас не время, — перебила Уэнсдей, не замедляя шага и не глядя на блондинку. Ее голос был тихим, но в нем звучала такая окончательная, беспощадная твердость, что любое возражение застревало комом в горле. Энид стиснула зубы, чувствуя, как ярость бурлит в ней, не находя выхода. Она шла следом, сжимая кулаки, и каждый лязг вагонетки, каждый крик вдалеке казался ей насмешкой. Куда бы они сейчас не шли, дорога обещала быть долгой, и молчание очень-очень тихой блондинки обещало быть взрывоопасным. Их дальнейший путь быть не менее запутанным, чем подъем к кабинету Ода. Страж вел их то вверх, то вниз, по узким служебным тоннелям, где под ногами хлюпала грязь, смытая с ботинок сотен рабочих. Воздух здесь был гуще, тяжелее, пропахший кислым потом, влажной шерстью шуб и вечной подземной сыростью. Грохот города постепенно приглушался, но его заменяли другие звуки: скрип дверей, перебранка за углом, тяжелое, усталое дыхание тех, кто только что окончил смену. Их привели к зданию, точнее, к части скалы, что была отведена под него и заменяла собой фасад. Вход был обозначен лишь массивной, кованной железом аркой, в которую вели несколько широких ступеней, стертых до блеска бесчисленным количеством подошв, проходящих по ним. Над аркой горели пару тусклых газовых ламп, а по бокам стояли каменные изваяния фигур дварфов с кирками и молотами, чьи суровые лица были обращены к входящим, словно напоминая о долге и тяжком труде. Их провели в огромный зал, который здесь, выполнял ту же роль, что и «Сердце деревни» в поселении ведьмы, был средоточием жизни, дыханием и желудком общины. Но уюта и шумного тепла, здесь не было. Воздух гудел не от песен и смеха, а от низкого гула десятков голосов, перекрикивающих лязг посуды и далекий грохот. Сводчатый потолок терялся в дымной мгле, исходившей от открытой кухни и зажженных сигар. Холодный свет десятка арканических ламп, подвешенных на длинных цепях, выхватывал из полумрака грубые дубовые столы, скамьи, заставленные сотнями коренастых тел, и каменный пол, покрытый слоем вечной грязи. Народ внутри делился, как и на улицах, на три четких, почти не смешивающихся потока. У дальних стен, за самыми чистыми столами, сидели чиновники и инженеры Короны, они ели аккуратно, с отчетами под локтем, их разговоры были тихими и деловыми, а взгляды скользили по залу с привычным высокомерием и брезгливостью. Кузнецы и мастера занимали центральные, самые удобные столы, они обедали шумно, разливая свой громкий уверенный смех по стенам. И, наконец, рабочие, которые ютились у входа и в самых темных углах, почти сливаясь с каменными стенами. Они ели быстро, жадно, почти не разговаривая, их плечи были сгорблены усталостью, а взгляды, бросаемые в сторону других групп, были тусклыми и недружелюбными. Страж, кивнув на пустой стол в зоне рабочих, в тени одной из колонн, удалился, оставив их в этом кипящем котле. Энид, чувствуя, как ярость от разговора с Одом и от молчания Уэнсдей закипает в ней с новой силой, грузно опустилась на скамью. Она уставилась на ведьму, сидевшую напротив, пытаясь прожечь ее тем же ледяным презрением, которым та только что одарила ее саму. Но брюнетка лишь медленно сняла капюшон, ее лицо оставалось невозмутимой маской, а взгляд был прикован к стакану с мутной водой, который тут же поставила перед ними безучастная служанка. Игнорирование было хуже любой ругани. Энид осмотрела зал, ища возможность. Ее взгляд выхватил кучку рабочих в самом темном углу, они ели молча, их плечи были согнуты под невидимой тяжестью, а глаза пусты. «Идеальные уши», — подумала она. Кто, как не они, знали каждый закоулок города? Схватив свою кружку и не сказав ни слова, Энид резко поднялась, намереваясь пересесть поближе к этому островку печальной жизни. — Что ты делаешь? — шипение Уэнсдей было тихим, но острым, как укол шипа. Оно прозвучало прямо у нее за спиной, хотя ведьма даже не пошевельнулась. Энид обернулась, в ее глазах горел вызов, смешанный с горьким торжеством. — Сейчас самое время для последствий, — отрезала она, но ее тон прозвучал тверже, чем она ожидала. — Ты получила свой доступ. Теперь я получу свою информацию. И сделаю это так, как умею. Уэнсдей лишь плотнее сомкнула зубы, ее пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались. В ее обычно пустых глазах на миг вспыхнуло ощущение тревоги, смешанное с холодным, раздражающим предчувствием. Она наблюдала, как движения Энид были наполнены вызывающей, почти пьяной от гнева уверенностью. Это было опасно. Но при этом останавливать ее уже было поздно, ведьме оставалось лишь подавить импульс рвануться вслед и силой удержать блондинку. Уэнсдей перевела свой взгляд на группу дварфов, оценивая, кто у них был лидером, кто был самым пьяным, а кто мог оказаться самым болтливым. Ведьма мысленно начертила круг над столом, готовая в любой момент вмешаться, если кто-то перейдет черту. Тем временем Энид уже облокотилась о спинку соседней скамьи, приняв вид солдата, убивающего время. — Скучно тут у вас, — бросила девушка в пространство, глядя куда-то поверх их голов. — Одни и те же стены, одни и те же тоннели. Наверное, каждый камень уже наизусть знаете. — А тебе-то что? — хриплый голос, похожий на скрип несмазанных вагонеток, раздался из глубины группы. Говорил самый старший, с лицом, покрытым темной, въевшейся пылью. По тому, как остальные застыли, прислушиваясь, а затем уважительно кивнули, было понятно, что он был бригадиром. — Солдатикам Короны скучно на посту? Так иди в кузницу, там повеселее. — В кузнице жарко, — парировала Энид, делая глоток воды. — А мне интересно… Вот скажите, все эти шахты, они ж разные? В одних сплошное золото, в других кристаллы. А есть такие, куда уже и заходить незачем? Просто дыра в скале. — Все шахты — дыры, — бригадир лишь громко фыркнул, пока все остальные рабочие за столом переглянулись. — Просто одни прибыльные, а другие — могильные. Разницу чувствуешь только когда в них оказываешься. — Ну, допустим, — Энид сделала вид, что задумалась. — Вот нашли вы какой-нибудь кристалл. Я слышала, их особым образом извлекать надо, а то энергия улетучится. Это правда? — девушка лихорадочно вспоминала все статьи из газет, посвященные труду народа. Ее, казалось бы, невинный и технический вопрос попал в точку профессиональной гордости работяг, мигом оживляя их лица. — Конечно, правда. Ты думаешь, это как уголь? Долби себе киркой, пока можешь? — дварф придвинулся чуть ближе, его палец с обкусанным ногтем начал чертить невидимые линии на засаленном столе. — Кристалл — штука нежная, нельзя бить наугад, иначе треснет. Сначала породу прощупать надо, аккуратно, слой за слоем снять. А коль расколется, то вся сила из него выйдет, как пар из котла. Останется пустышка. А если все получилось, то нужно сразу в свинцовый ящик положить, чтобы свойства свои не потерял, — он говорил увлеченно, сбивчиво, выплескивая знания, которые больше никто не ценил. Энид кивала, делая вид, что слушает, но внутри все обрушалось. Информация была не та, она узнавала, как добывают кристаллы, а не куда сбрасывают ненужный хлам. «Знала ли об этом Уэнс?» — мелькнула в голове горделивая мысль. — Понятно, — перебила она его, когда дварф начал углубляться в типы кристаллов. — Значит, каждая шахта — это как отдельный организм. Свои правила, свои риски… и свои тайники, наверное? — блондинка бросила это как бы невзначай, с легкой ухмылкой. — Ну, мало ли… Старое оборудование списать, что-то лишнее припрятать. Наступила тягучая пауза. Все оживление с лица бригадира схлынуло, сменившись прежней каменной усталостью. Он откинулся на спинку скамьи, задумчиво скрестив руки. — Тайники… — он произнес слово с такой горькой издевкой, что Энид стало не по себе. — Наши «тайники» — это сломанные балки, которые на наши же головы обрушиваются. А также конфискат по ихним «политикам безопасности», — дварф выплюнул термин, как горькую отраву, прилипшую к языку. — Из-за этих бумажек в прошлой смене троих под завалом оставили. Зато по регламенту. Спасательные работы «нецелесообразны», риски «неоправданные». А шахта потом как склеп стоит. Вот тебе и твой тайник. Его соседи угрюмо закивали. Разговор зашел в тупик, упершись в стену общего, немого бессилия. Они видели в шахтах только смерть и бюрократический гнет, а не возможности. Энид разочаровано опустила плечи, здесь она не найдет намека на тайные склады, рабочие знали только о боли и правилах. Девушка коротко кивнула, и, без слов, отошла от стола, чувствуя на спине их тяжелое, равнодушное внимание. Ее взгляд уже выхватил шумную группу кузнецов, громко споривших над доской для нард у дальнего стола. Их смех был заразительным, они активно жестикулировали, широко раздвигая руки. Энид, попутно схватив со стола полную кружку темного, горького пива, вальяжно подкатила к столу, за которым местные с азартом колотили игральными костями по доске. Она не просила разрешения, лишь простым, уверенным движением поставила стакан на край стола, смерив их насмешливым, оценивающим взглядом, и бросила: — Ставлю медяк, что белые возьмут черных в углу через три хода. Если, конечно, тут не играют в поддавки, — девушка скрестила руки на груди с видом эксперта. Удивленные и настороженные взоры, устремленные на нее, тут же сменились хмурым любопытством. — А тебе то что, девочка? — хмыкнул один из дварфов с бородой, заплетенной в две толстые косы. — Солдатики Короны теперь и в нарды лезут? — Солдатики Короны, — Энид хмыкнула, будто она слышала эту фразу тысячу раз. — Если увидят игру на деньги, отберут и монеты, и кости, а заодно и стол, за которым играли. А я просто со скуки. Да и ваши правила, вижу, знакомые. В казарме «Каменный Кулак» так же резались, — парировала она, сделав большой глоток пива и едва не поморщившись от его крепости. Это была рискованная уловка, «Каменный Кулак» являлся форпостом на границе с дальними землями, где контакты с горными кланами, включая торговлю, контрабанду и совместные патрули, были обычным делом для ликанов. — Каменный Кулак? — переспросил дварф, его взгляд стал пристальнее. — Значит, Грох знаком когтями? Фраза звучала как пароль. Энид внутренне сжалась, но ее лицо сохранило легкую, понимающую усмешку. — Знаком. Как и я знакома с его киркой, — не отводя глаз, выдавила она, с наслаждением всматриваясь в растянувшиеся улыбки напротив. — Говорил, что у вас тут каждый второй играет, как слепой гном в пещере. А я, вижу, что он скромничал. — Ну, раз своя, — бородач махнул рукой, приглашая присоединиться к наблюдению. — Садись, если не боишься, что твои хозяева, — он кивнул в сторону стола Уэнсдей, за которым ведьма не сводила с них своего пристального, немигающего взгляда. — Огреют за флирт с простым народом. — Мои хозяева, — девушка опустилась на скамью, ловко поймав брошенную соседом игральную кость, будто делала это всю жизнь. — Сегодня больше озабочены тем, куда девать конфискат, — небрежно бросила она, следя за игрой. — Целый вагон какого-то старого железа с южного поста прикатили. Говорят, с какого-то мятежного поселения. А теперь голову ломают, что делать с этим добром. То ли пустить в переплавку, то ли в утиль, то ли в арсенал на склад. А начальство, сами понимаете, которое внизу, — она многозначительно ткнула пальцем в пол. — У них одни долги, да проверки с бесконечным количеством отчетов. Вот и думают, не сплавить ли это добро куда подальше, на самый дальний, заброшенный склад, с глаз долой. А то очередная ревизия нагрянет, а мы уже списали, что было не положено, — Энид сделала еще глоток, делая вид, что полностью поглощена азартом игры, но ее периферийное зрение и обостренный слух ловили каждое движение и каждый обмен взглядами. — Склад… — протянул дварф с двумя косами, медленно расчесывая их. — У нас тут каждая вторая шахта считается дальней и заброшенной. Но чтобы под железо… Слыхал, в старом восточном арсенале, у шахты три, еще оставалось место. Там еще при старом вожде, до всех этих… — он мотнул головой в сторону столичных чиновников. — Склад был. С прошлого месяца туда, вроде, старые балки грузят. Может, и под железо твоего начальства сойдет. — Шахта Три, — девушка кивнула, будто обдумывая. — Спасибо за намек. Передам, может, их головная боль уменьшится. А то уже тошно слушать, как они ноют про лишний хлам. Блондинка задержалась еще на несколько минут, поддержала пару шуток, сделала вид, что проиграла свой условный медяк, и с тем же небрежным видом откланялась, оставив дварфов обсуждать ее странный визит. Вернувшись к столу, она опустилась на скамью напротив Уэнсдей. Лицо Энид сохраняло условную маску спокойствия, но в глазах выдавал горевший, холодный огонь. — Старый восточный арсенал, у шахты номер три. Туда свозят всякий хлам и конфискат, — она выпила остатки пива одним долгим, демонстративным глотком и с громким стуком поставила кружку на стол. Ее выжидающий взгляд уставился на ведьму, неподвижно сидевшую напротив со скрещенными на столе руками. — Именно там и зарыт наш с тобой клад. — Говоря «клад», ты имеешь в виду… — повторила ведьма, пытаясь распутать задуманное ее спутницей. — Оружие, — отрезала блондинка, не дав договорить, выставляя на показ свою дерзость. — Энид, — яростным шепотом выпалила ведьма, нависая над столом. Ее тень накрыла блондинку, а в темных глазах, сузившихся до щелочек, вспыхнули холодные искры. — Наш пакт, заключенный с Золотым Одом, очень шаткий. Не вздумай рисковать ради своих побрякушек. — Ты не понимаешь, — Энид откинулась на спинку скамьи, скрещивая руки на груди и вжимаясь в древесину, будто пытаясь отодвинуться от нависшей над ней угрозы. — Эти «побрякушки», — она изобразила пальцами кавычки. — Очень важны для меня. А ты слишком ледяная, чтобы это понять. Смотришь всегда на всех с высока и используешь, как расходный материал. Уэнсдей нахмурила брови, уловив в интонации ее спутницы глубокую обиду, а блондинка отвернулась. Солдат была готова ко многому: к голоду, к усталости, к вечному бегу. Она давно уже смирилась с отсутствием крыши над головой, расписалась в том, что понятия «безопасное место» для нее больше не существует. Ее мир сузился до тропы под ногами и спины впереди идущей ведьмы. Но для нее всегда существовала только одна граница, через которую никто никогда не должен был переступать. Всю свою службу она была привязана к казенному имуществу: выданному оружию, постели, судьбе. Ее личное имущество, нажитое с боем, собранное по крупицам, выменянное или отнятое, всегда умещалось в один походный мешок. Этот мешок был ее единственной якорем в мире, где завтра тебя могли бросить на другой край света. Лишиться этого, значило потерять последнюю иллюзию контроля, последнее доказательство, что она не просто винтик, а человек, способный иметь что-то свое. Этот багаж дарил не комфорт, а внутреннюю силу, чувство, что у нее за спиной есть не только враги, но и ее собственная, пусть и убогая, крепость. — Объяснись, — голос Уэнсдей прозвучал безэмоционально, но в его глубине, как далекий гул подземного толчка, проскользнуло что-то новое, будто она действительно хотела понять причину действий солдата. — Да что тут пояснять, Уэнсдей, — почти взревела Энид, поддавшись вперед. — Я думала, что после всех событий, произошедших с нами в пути, ты, наконец, начнешь смотреть на меня, как на равную. Я уважаю твои мотивы и цели, но ты каждый раз, будто нарочно, топчешь то немногое, что я хочу, — блондинка с каждым новым словом распалялась все сильнее. Ведьма, наблюдая, как слезы ярости выступали на лице напротив, почувствовала холодный укол сожаления. Сожаления не о вопросе, а о том, что вообще его задала. — Сколько недель мы уже в дороге? Сколько месяцев прошло? Мы хоть на шаг продвинулись к твоей великой цели? Ты хоть выполнила то, что обещала мне в деревне? — она разочаровано откинулась на спинку скамьи. Вся ее поза кричала о полном, горьком опустошении. — Я уже начинаю жалеть, что согласилась на это, — Энид взяла паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем, не поднимая глаз, исполнила свой тихий, последний, добивающий аккорд. — А, может, мне стоило принять предложение Золотого Ода. А я, как дура, еще злилась на него за это. Наступившее, тяжелое молчание превратилось в физическую преграду между ними. Но Уэнсдей не стала ее нарушать, вместо ответа ее губы тронула едва заметная, сухая усмешка, которая лишь в очередной раз доказывала ее собственные мысли по поводу эмоций блондинки, затмевающих с каждым днем все сильнее и сильнее ее разум. Миссия усложнялась непредвиденной переменной, имя которой Энид Синклер. Для оборотня же эта усмешка стала последней каплей, она видела в ней ледяное подтверждение всех своих страхов. Горечь подступила к горлу, но Энид сглотнула ее в новой, твердой решимости. Если она и была обузой для ведьмы, то тогда станет еще незаметнее, если она и была слаба, то исправит это, только уже своими собственными способами и инструментами. Они доели в полной тишине, звук ложек о миски казался невыносимо громким. Вскоре за ними вернулся тот же безмолвный страж и повел их прочь из шумного зала, вглубь каменных и деревянных лабиринтов поселения, прямиком к ветхому, приземистому дому, встроенному в нишу скалы. Дверь скрипнула на ржавых петлях, открывая темную, пропахшую сыростью и старым деревом комнату. Страж кивнул на единственную кровать и камин, полный холодной золы, и удалился, его тяжелые шаги быстро затихли за поворотом. Не успела дверь захлопнуться, как Энид рванула с места. Она, не посмотрев на Уэнсдей, не сказала ни слова, просто выскользнула наружу, растворившись в сумерках горного вечера, словно ее и не было. Ее шаги по каменной мостовой были быстрыми, твердыми и ставящими точку в их споре. Ведьма же не сделала ни движения, чтобы остановить беглянку. Она осталась стоять посреди пустой комнаты, слушая, как шаги затихали вдали. Вместо облегчения ее охватила знакомая, леденящая пустота, в которой, как трещина в идеальном глади льда, начала пульсировать новая, тревожная тишина отсутствия чего-то важного. Брюнетка повернулась к холодному очагу, ей предстояло долгая ночь в одиночестве, которое впервые за долгое время ощущалось не привычной стихией, а наказанием. Энид выскользнула на улицу, и, не оглядываясь, почти побежала по каменной мостовой. Ее шаги гулко отдавались в узком проходе, но она сбавила шаг только тогда, когда за спиной осталось несколько поворотов. Блондинка прислонилась к холодной шершавой скале, слушая, как сердце колотится в такт странному, пронзительному и болезненному чувству свободы. Она осталась одна, по-настоящему, без щита, без путеводной нити, без ледяного судьи за спиной. Теперь все зависело только от нее. Собравшись с мыслями, девушка двинулась вперед, просто туда, где тени были гуще. Энид проходила мимо шумящих кузниц, откуда лился адский жар и летели снопы искр, обжигающие кожу даже на расстоянии; мимо темных подвалов шахт, откуда доносился далекий, металлический гул машин и скрежет лебедок. Все ее тело было напряжено, как тетива, она искала глазами любые знаки и указатели, впитывая в себя карту этого каменного чудовища. Ее взгляд сканировал каждую потертую временем табличку, каждую кривую надпись, выцарапанную мелом или сажей, на камне: «Шахта 9. Не заходить», «Склад ГСМ », «Участок 6-Г». Информация, полученная от кузнецов крутилась в голове, смешиваясь с обидой и злостью на ведьму. Она мысленно перебирала их слова, как ключи, ища глазами зацепку, цифру «три», которая упорно не проявлялась ни на стенах, ни в очертаниях проходов. Над черным контуром крыши, в клубящемся дыму мелькнула черная тень. Энид машинально подняла глаза, высоко в сером небе парил ворон, описывая над районом неторопливый, бдительный круг. Уэнсдей не выпускала ее из виду даже здесь. Энид фыркнула, смахнула с лица влажную прядь волос и двинулась дальше. Эта свобода, выходило, тоже была условной. Именно тогда, в этой давящей атмосфере чуждого города, к ней вернулся Шепот. Сначала он разнесся тихим звоном в ушах, но затем проступил иными звуками, разрастаясь памятью места, эхом дварфских владений: скрежетом железа по камню где-то далеко впереди, монотонным капаньем воды из трубы, приглушенным гулом. Скальные стены начали нашептывать свою кровавую историю на языке скрипов и всех возможных шорохов сыплющейся породы. Но если раньше она бы сжалась от страха, то сейчас лишь стиснула зубы. «Не сейчас, — мысленно приказала Энид. — Не мешай. Помоги». Закрыв глаза на секунду, она попыталась не оттолкнуть Шепот, а направить его, представляя не просто дыру в скале, а место, которое все забыли, заброшенное, молчаливое, полное ржавого железа и каменной пыли. И тогда Шепот ей ответил. Ее ноги сами понесли вправо, к темному, редко посещаемому ответвлению тоннеля, будто помня дорогу, которую никогда не видели. Но одновременно с этим, словно вспышка холодного света, в голове возникло четкое и тревожное ощущение опасности, холодный сигнал тревоги, знакомый каждому солдату перед битвой. Впереди, за следующим поворотом кто-то был. Энид мгновенно прижалась к стене, превратившись в тень, дыхание стало бесшумным, но легкие горели от нехватки воздуха. Она замерла, слившись с неровностями камня, вжимаясь в него всем телом, и стала ждать. Через несколько секунд до нее донеслись размеренные, тяжелые шаги и лязг оружия о доспехи, ее слуха коснулся низкий, ворчливый разговор, слова которого терялись в эхе тоннеля. Они шли не спеша, патрулируя периметр, их взгляды, ощущаемые кожей, скользили по каждой неровности, каждой тени. Стража прошли так близко, что она почувствовала колебания воздуха от их тяжелых плащей, уловила запах пота, металла и угольной пыли. Сердце застучало где-то в горле громко, предательски, но тело оставалось послушным и неподвижным, как во время засад в ее прошлой жизни. И когда их шаги окончательно затихли вдали, растворившись в гуле города, Энид глубоко, с дрожью, выдохнула. Блондинка двинулась дальше, теперь каждое движение стало выверенным, а шаги бесшумными и точными. Ее внутреннее чутье, обостренное Шепотом, работало как четкий, безошибочный компас. Она перестала сомневаться, куда свернуть, тело само неслось в нужном направлении, петляя по городскому лабиринту, пока один из заброшенных тоннелей не вывел ее к огромному, темному провалу в скале. Рядом на ржавой табличке, едва читаемой, было выцарапано «Шахта № 3. Проход закрыт». Вход во внутрь охраняли массивные, кованные ворота, но одна створка отъехала в сторону, пошатнувшись на ржавых петлях и оставив черный, дышащий сыростью пролом. Сквозь него доносились звуки приглушенной работы: лязг, скрежет, негромкие выкрики. Энид, сливаясь с темнотой, осторожно заглянула внутрь. Перед ней открылась огромная пещера, грубо вырубленная на теле скалы. Свет нескольких газовых ламп не столько освещал, сколько подчеркивал мрак, выхватывая из него горы ржавых балок, разбросанных инструментов, поломанных вагонеток, бесформенных обломков, покрытых пылью и паутиной. Склад выглядел как желудок гиганта, который не мог переварить металл. Среди хлама, в центре, под самым ярким пятном света, медленно, как муравьи, копошились фигуры рабочих. Они разбирали какую-то конструкцию, сгружали хлам в кучу, один из них что-то рявкнул, и эхо, грубое, короткое, раскатилось по сырым сводам. Взгляд девушки, ведомый Шепотом, пополз вдоль дальней стены, туда, где тьма была гуще, и зацепился за искомое: у скалы, притаившись в тени, стояли аккуратные, накрытые толстым брезентом прямоугольники. Под тканью угадывались четкие, прямые углы и длинные, ровные силуэты ящиков. Словно в подтверждение увиденного, Шепот донес до нее легкий, едва уловимый звона эха закаленной стали, спящей под брезентом. Но добраться туда было нереально, весь путь лежал через открытое, освещенное пространство прямо под носом у рабочих. Энид сжала зубы. Нужен был отвлекающий маневр. Она продолжила осматривать пространство, выискивая слабое место, пока ее взгляд не упал на гору старого, сухого дерева и обрывков промасленной ткани, сваленных неподалеку от входа, сбоку от рабочей зоны. В ее голове родилась отчаянная и простая идея. Отступив на шаг вглубь тоннеля, девушка присела, набрав полную пригоршню мелкой щебенки и найдя один увесистый, шершавый камень. Вернувшись ко входу, она на секунду замерла, прицеливаясь взглядом, а затем резко размахнулась и швырнула булыжник в самую дальнюю, глухую часть склада. Камень с оглушительным грохотом ударился о железный борт вагонетки и покатился в темноту, поднимая волну эха. — Что это? — раздался нервный, сорвавшийся голос среди рабочих. — Крысы, опять, — буркнул кто-то в ответ, но несколько человек все же отвлеклись, повернув головы в сторону шума. В этот момент Энид, не теряя ни секунды, разжала ладонь и швырнула щебень на пол у своих ног. Звук раздался прямо у входа и теперь был совсем другим: сухим, настойчивым, неотличимым от осторожных шагов, пробирающихся вдоль стены. — Эй! Там кто-то есть! — рявкнул уже другой голос, гораздо ближе. — Прямо у входа! Уловка сработала. Двое рабочих отделились от группы и, сжимая в руках тяжелые инструменты, с любопытством и опаской двинулись к пролому ворот. Их путь вел мимо той самой ниши с кучей хлама, куда Энид успела уже метнуться, спрятавшись за грудой досок и тряпья. Она вжалась, затаив дыхание, и вслушивалась, как тяжелые, медленные шаги прошли в сантиметрах от нее. Как только их широкие спины скрылись за воротами, исследуя вход и улицу, девушка рванула вдоль стены, прячась в глубокой тени. Мягкие сапоги заскользили по каменной пыли, но не издали ни звука. Десять секунд. Пятнадцать. Каждая как удар сердца. Блондинка буквально рухнула на колени перед ящиками, покрытыми брезентом. Пальцы, несмотря на дрожь адреналина, действовали быстро и точно, она аккуратно приподняла угол ткани, под которым в щелях дерева блеснула сталь. Не раздумывая, блондинка с силой отогнула брезент, и с неприятным треском отломила угол крышки. Запустив руку в образовавшуюся щель, Энид нащупала холодную рукоять, обтянутую кожей. Это оказался кинжал, тяжелый, сбалансированный, с широким, как ладонь, лезвием. Когда девушка потянула его на себя, внутри ящика что-то глухо и звонко звякнуло. Мгновенно скосив взгляд, ее рука моментально сунула клинок за пояс и тут же потянулась обратно уже за вторым. Пальцы нащупали знакомую, родную форму, не веря своим глазам, Энид вытащила топорик. Не тот, что она отдала, но его точная копия: тот тот же изгиб лезвия, та же насечка на рукояти. Через мгновение он уже болтался на веревке, привязанной к ее предплечью, как давно потерянная часть тела, вернувшаяся на место. Третье оружие… Рука потянулась к ящику снова, но мысль тут же ударила по голове: «Время кончилось». — Нашли? — раздался голос одного работников, смотрящего на группу возвращавшихся. — Никого. Мусор осыпался… — начал второй, но фраза застряла в горле. Его взгляд, скользнувший по складу по инерции, вдруг намертво прилип к дальней стене, к темной фигуре, присевшей у ящиков. — ЭЙ! ВОР! Рев прокатился под сводами, ударив в ее спину физической волной. Энид вскочила, краем глаза увидев, как все фигуры в центре зала разом замерли, а затем, словно по команде, развернулись в ее сторону. Не думая, она рванула дальше, вглубь склада, к другому, темному проему, едва заметному, похожему на трещину в скале, проблеску, указанному Шепотом. Это оказался аварийный выход. Девушка влетела в узкий, давящий проход, и, почти не видя дороги, помчалась вниз по наклонному тоннелю. Позади слышалось тяжелое дыхание и крики погони, но они постепенно теряли громкость, отставая в лабиринте поворотов. Тоннель неожиданно вывел к рельсам, тускло блестевшим в слабом свете одинокой лампы, по которым с ленивым, неторопливым скрежетом, катилась пустая вагонетка, будто сама судьба подсунула ей билет на выход. Шепот ударил в виски железным приказом: «Вперед!». Энид сделала последний, отчаянный, на пределе сил рывок, догнала железный короб и прыгнула на ходу. Удар отозвался болью во всем теле, но пальцы уже слепо впились в холодные, металлические борта. Вагонетка, получив дополнительный толчок, дернулась, жалобно скрипнула и покатилась заметно быстрее, набирая ход. Абсолютная темнота тоннеля мигом поглотила ее. Сзади, на развилке, показались огни фонарей и лица, искаженные яростью, но они быстро остались позади, заглушенные нарастающим свистом ветра и оглушительным лязгом колес по рельсам. Энид неслась вниз, одна, в грохочущей железной клетке, слепо прижимая к груди холодные рукояти украденного клинка и топорика. Успех, горький, рискованный, пахнущий ржавчиной и страхом, был ее собственный. Шепот, наконец, смолк, исчерпав себя, оставив после лишь глухой звон в ушах и сладкий, дикий восторг, пульсирующий в крови. Она украла у самой Судьбы шанс и теперь мчалась в неизвестность, крепко сжимая в руках не просто железо, а осколок своей новой, выкованной в бегстве воли.

***

Уэнсдей металась, короткими, резкими шагами измеряя небольшую комнатушку, впервые за долгие годы не находя себе места. Вместо того, чтобы хладнокровно планировать их завтрашний спуск в шахту, она не могла успокоиться. Чувство беспокойства, острое и чужеродное, сковывало тело, а мысли, словно молниями, вспыхивали в разуме, освещая самые потаенные страхи. Она видела ее схваченной стражей Ода. Представляла, как та чертыхается в каменной ловушке шахт, наткнувшись на что-то древнее и голодное. А затем самый едкий, самый невыносимый образ: Энид, возвращающуюся не сюда, а в покои Золотого Ода, чтобы принять его алчное, грязное предложение, которое так яростно отвергла днем. Мысль о том, что блондинка могла передумать, найти в его цинизме больше честности, чем в ее холодной расчетливости, жгла изнутри, заставляла с силой сжать кулаки так, что черные руны на пальцах вспыхивали тусклым, тревожным свечением, признаком неконтролируемого выброса энергии. Ведьма тут же гасила его, внутренним рывком загоняя Хаос обратно в глубины, но тишина после этого становилась еще громче. Ближе к полуночи она все же попыталась засесть за записи. Разложила на грубом столе потрепанную карту, взяла в руки перо, но пальцы отказывались слушаться, выводили не руны, а нервные, рваные линии. Каждый шорох за дверью, реальный или придуманный воспаленным разумом, заставлял ее вздрагивать, мгновенно обрывая ход мыслей. Она ловила себя на том, что замирает, затаив дыхание, всем существом вслушиваясь в ночь, пытаясь уловить знакомый ритм шагов. Но вокруг стояла тишина, звенящая в ушах упреком. И когда глубоко за полночь дверь, наконец, со скрипом отворилась, впустив внутрь облако ледяного воздуха и запах шахтной пыли, Уэнсдей не повернулась. Она сидела спиной к двери, но ее поза оставалась неестественно прямой, будто высеченной изо льда, только белые костяшки пальцев, вцепившихся в край стола, выдавали титанические усилия, которые она прикладывала, чтобы не рвануться с места, не устроить допрос и не проверить цела ли была ее спутница. В проеме, осыпая порог снегом, застыла Энид с темными кругами под глазами, но с диким, неугасимым огнем во взгляде. На ее поясе, нахально поблескивая, висел новый клинок, а на предплечье болтался топорик. Она тяжело дышала, от нее веяло холодом подземелий, страхом и удачей. Молчание в комнате натянулась, как струна, готовая в любой момент лопнуть. Энид, сделав шаг вперед, устало плюхнулась на деревянный пол, прислонившись спиной к прохладной стене, она закинула голову назад, закрыв глаза, и выдохнула, выпуская из груди всю накопленную за ночь грязь, адреналин и усталость. — Как все прошло? — спросила Уэнсдей, оборачиваясь к солдату. Ее голос прозвучал ровно, почти механически, но в самой глубине, в последнем слове, дрогнула едва уловимая, хриплая нота. — Ужасно, — ответила блондинка, не открывая глаз, ее губы растянулись в усталую, кривую усмешку. — Надеюсь, меня не узнали. — Так ты по итогу попалась? — брюнетка медленно, будто против воли, разжала пальцы, вцепившиеся в край стола, ее тень на стене от огня в камине неуловимо качнулась. Энид, наконец, приоткрыв один глаз, бросила взгляд, полный уставшего раздражения, на темный силуэт у стола. — Если никто не войдет в течение часа, — она произнесла это медленно, отчеканивая каждое слово, будто давала рапорт. — То будем считать, что пронесло. Блондинка потянулась к поясу, ее движения были скованными и заторможенными. Она обхватила рукоять нового кинжала и вытащила его, положив на пол перед собой, где тусклый свет огня коснулся лезвия, окрашивая сталь в теплые оттенки. Это был молчаливый, красноречивый аргумент. Затем ее рука потянулась к веревке на предплечье, развязывая узел. Топорик с глухим стуком упал рядом с кинжалом. Уэнсдей не изменила позы, она сидела все так же прямо, ее лицо, освещенное снизу дрожащим пламенем очага, оставалось непроницаемой маской. Но ее взгляд, темный и пристальный, скользнул с оружия обратно на Энид, всматриваясь на ссадину на ее щеке, на тень под глазами, на непроизвольную дрожь в кисти руки, развязывавшей веревку. В этом взгляде не было ни одобрения, ни ожидаемого гнева, лишь что-то куда более сложное, тяжелое, выжидающе напряженное. Такое, чего Энид, уверенная, что ведьма видит в ней лишь проблему и расходник, понять была не в состоянии. В комнате снова повисло молчание, но теперь оно было не натянутое, а наполненное всем невысказанным, что висело между ними с той самой минуты в столовой. Уэнсдей чувствовала это давление на физическом уровне, оно сковывало ребра, заставляя дышать чуть глубже и осознанней, чем обычно требовалось телу. Весь день: ее холодные расчеты, вспышка Энид и странный, грубый народ — сплелся в один тугой, неразрешенный узел, который мешал ясно мыслить, смотреть на блондинку и видеть в ней лишь временного союзника. Вместо этого взгляд цеплялся за сгорбленные плечи, утяжеленные обидой, за вызов в потухших глазах, за неудобную, хрупкость, которая по какой-то причине стала ее ответственностью. Чувство было новым, чужим и потому откровенно неприятным. Она привыкла к тишине одиночества, а не к тишине, тяжелой от невысказанных слов. — Энид, — аккуратно начала брюнетка, ее голос, обычно бесцветный, прозвучал приглушенно, почти нерешительно. — По поводу нашего разговора в столовой… — Уэнс, забудь, — блондинка махнула рукой, отвернувшись и уставившись в потолок, ее лицо скривилось гримасой раздражения. — Я тогда вспылила и много лишнего тебе наговорила. — Думаю, теперь мне тоже пора объяснится, — с усилием произнесла ведьма, словно вытаскивая слова из самой глубины, где не было привычного порядка. Уэнсдей наблюдала, как тень от пламени играет на профиле девушки, видела в ее позе не застывшую злость, а усталое принятие, что было в тысячу раз хуже. На слове «объясниться» Энид медленно, с легким недоверием повернула к ней голову. Ее взгляд, еще секунду назад потухший, зажегся настороженным любопытством. — Ладно, — выдохнула она, в ее голосе застыл внезапный, живой интерес. — Я тебя слушаю, — Энид даже приподнялась на локте, оторвав спину от стены, ее поза из расслабленной в одно мгновение стала собранной, готовой к бою или к откровению. Этот быстрый переход не ускользнул от пристального внимания Уэнсдей, которой было не привычно видеть, как обычные слова, не приказ, могли резко так поменять человека. Это стало странным и отрезвляющим для нее. — Энид, что ты знаешь про Хаос? — спросила она. Вопрос повис в комнате не как начало лекции, а как тихое, серьезное признание в неведении чего-то фундаментального. — Уэнс, мы уже говорили с тобой об этом, — Энид фыркнула, разочарованно откидываясь назад. — Огонь, который жжет, свет, который слепит. Ты что-то конкретное хочешь услышать? — Но ты знаешь его цену? — голос Уэнсдей стал еще тише, но в нем зазвучала неумолимая, стальная нить. — Разве не в этом ли его сила? — медленно произнесла она, замирая, ее брови поползли вверх. — Что Хаос безграничный. Ну, не считая перегрузов, когда голова чуть не взрывается. Ты же сама говорила. — Когда маг взывает к энергии, он пропускает Хаос через себя, выжигая все внутренние эмоции, — брюнетка говорила ровно, ее голос был низким и монотонным, но пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак. Энид смотрела на нее, не моргая. Постепенно сказанное, начало до нее доходить, вытягивая лицо в удивленную гримасу. — То есть ты совсем ничего не чувствуешь? — Иногда во мне вспыхивают эмоции, но они настолько слабы, что легко поддаются контролю, — ведьма медленно подняла взгляд, встретившись с глазами блондинкой. — Если бы кто-то другой безрассудно ушел за своим бесполезным куском металла, который можно купить где угодно. Я бы и глазом не моргнула. Отпустила, или даже сдала предателя, во благо своей миссии. — Но на меня ты накричала, — тихо, почти шепотом, выдохнула девушка. В ее голосе не было злости, только щемящая, детская обида и полное непонимание. Уэнсдей закрыла глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Когда она вновь открыла их, в них уже плескалось что-то чуждое, тревожное, сломанное. — Ты пробуждаешь во мне эмоции, которые я теперь не могу контролировать. — Я… не совсем понимаю, — прошептала Энид, отодвигаясь на дюйм, как от внезапной угрозы. — Из-за нашего резонанса, энергия Хаоса становится податливой, — Уэнсдей сделала резкий, прерывистый жест рукой, словно отмахиваясь от невидимых оков. — Я… это похоже на всплески, которые для меня незнакомы, из-за чего я могу потерять контроль. Я чувствую несвойственный мне страх, когда беспокоюсь за тебя. Я чувствовала прилив ярости, когда Золотой Од отпускал свои грязные намеки в твою сторону. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Энид сидела, окаменев, впитывая в себя каждое слово. Этот монолог звучал как обвинительный приговор и как самое странное, самое пугающее признание, которое она когда-либо слышала. Она смотрела на ведьму широко раскрытыми глазами, пытаясь втиснуть невообразимое в узкие рамки своего понимания. Страх? Ярость? Из-за нее? Это было не возможно, это ломало все внутренние опоры. — Ты говоришь так, будто это болезнь, — тихо выдохнула девушка, ее собственный голос прозвучал чужим. — Так оно и есть, — отрезала Уэнсдей, ее голос мгновенно стал гладким и пустым, будто она с огромным усилием захлопнула только что распахнувшуюся дверь. — Непредсказуемый фактор, угроза. Мы не можем себе этого позволить. Ни я для миссии. Ни ты для выживания, — она отвернулась, будто разглядывая трещины на каменной стене, но ее плечи были неестественно приподняты. — Завтра мы спускаемся в шахты. Нам нужна ясная голова и дистанция. Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Блондинка поняла только одно: она — не щит и даже не напарница, а яд, который разъедает единственного человека, дававшего тишину и хоть какую-то опору. Уэнсдей резким движением руки погасила пламя в очаге и легла на заранее приготовленный спальник, оставив Энид в полной, давящей темноте, не в той, что снаружи, а во внутренней, леденящей. И где-то в самой глубине, под всеми этими терзаниями, в самой защищенной и потому темной части ее души, уже пустил ядовитые корни странный, новый голод. Голод не по тишине, которую давала ведьма, а по этой хрупкой, пугающей уязвимости в ней. Потому что если Уэнсдей могла бояться за нее, злиться из-за нее, то, значит, Энид существовала для нее не как инструмент или проблема, а как живое существо, чья жизнь имела вес. И этот вес, эта невидимая нить ответственности и внимания, была страшнее любого долга перед Короной и слаще любой солдатской бравады. Мысль, одновременно пьянящая и чудовищная, дала головокружительное ощущение сил, что она, «бракованная», могла влиять на такое грозное существо. И тут же, ледяным дождем, обрушилось осознание этих последствий. Пока она была рядом, Уэнсдей была уязвимой. И если в броне ведьмы появится хоть одна незначительная брешь, то они обе непременно будут мертвы. Энид представила лицо Уэнсдей в бою, каменное, беспощадное, но искаженное страхом. Этот образ вызвал не тепло, а приступ тошноты. Что если в решающий момент ведьма дрогнет? Посмотрит не на врага, а через плечо, проверяя жива ли она сама? Энид сглотнула подступивший к горлу комок. Раньше девушка боялась сойти с ума от Шепота или умереть от руки врага, теперь ее самым страшным кошмаром стала мысль, что она может стать причиной гибели ведьмы. И даже не из-за предательства, а из-за своего существования рядом с ней. Энид переползла на жесткую лежанку, утыкаясь лицом в колени. Дистанция. Уэнсдей впервые требовала дистанцию, и, возможно, это было единственным разумным приказом за все время их странствий. Блондинка без лишнего спора и истерики приняла этот выбор. Ее новый кивок был почти незаметен в темноте. Это была цена за то, чтобы оставаться в ее мире не исчезнувшей переменной в уравнении, а живой, значимой точкой, пускай даже точкой слабости. Конечно, она боялась стать ее слабостью, но еще больше, втайне, стыдливо начала бояться дня, когда Уэнсдей оглянется и поймет, что эта слабость ей больше не нужна. И если это однажды случится, то она примет выбор ведьмы. А пока блондинка была готова платить эту цену молча, яростно и до конца.