Исповедь благородного омеги

Мой дорогой друг, Как давно я не изливал вам свои мысли, и, право, не знаю — то ли оттого, что вокруг меня столь много светских сплетен и разговоров, то ли потому, что вся эта бравада ничуть не стоит моих чернил. Меня порядком утомили их зеркальные залы, где улыбки множатся, как отражения, а хрусталь звенит оркестром тщеславия. Ах, этот век лицемерия! Никогда ещё общество не говорило столь громко о добродетели и не молчало столь усердно о пороке. На балах возвышаются речи о разуме, в салонах пылко обсуждают философию чести, но стоит лишь заглянуть в глаза этим красноречивым господам, чтобы увидеть, что каждое слово их о свободе — лишь вуаль для собственных уз, а каждая речь о целомудрии — лишь маска, скрывающая похоть. Есть темы, которым велено исчезнуть: о них не пишут и не спорят, об этом стыдно говорить в приличном обществе. Но разве молчание избавит от грехов? Один проницательный наблюдатель заметил: «То, что вытеснено, никогда не перестаёт существовать; оно продолжает жить в тайниках души и проявляется в обход запретов». И впрямь: чем торжественнее на устах «честь» и «целомудрие», тем пристальнее глаза следят за изгибом бедер какого-нибудь миловидного юноши. Все эти господа, клянусь, не менее забавны, чем дети. Только игрушки у них дороже, а правила — ещё более условны. Они изображают серьезность , как дети рыцарей и принцесс. Играют в моралистов и правдолюбов, хоть каждому ясно, что за этим спектаклем скрывается одна и та же пьеса: слишком старая, чтобы удивить кого-либо финалом. И всё же, не думайте, будто я печалюсь о сей комедии: игра придаёт блеск вечеру, как свечи — зеркалам; без неё осталась бы пустота, а с нею — хотя бы изящная завеса. Но есть места, где пьеса обрывается и начинается правда: там, за кулисами хрусталя и шёлка, в сумраке комнат, где тяжелые портьеры укрывают в тишине ночи, маски спадают сами; риторика уступает вздохам, а трактаты —движениям тел. Запретное там единственно искренно, дозволенное — слишком скучно, чтобы жить. Итак, позвольте мне открыть вам дверь в то самое место и провести вас внутрь: в спальню небезызвестного в высшем свете альфы— графа Виктора де Ла Тура, именно отсюда и начинается моя занимательнейшая история. **** Спальня графа де Ла Тура. Полумрак. Портьеры плотно сомкнуты; на каминной решётке лениво тлеют угли. Догорающие канделябры дрожащими огоньками бросают зыбкие блики на смятый шёлк постели. У изножья — низкий столик: два недопитых бокала, раскрытая табакерка, забытая перчатка. На спинке кресла — расшитый камзол; у изголовья — небрежно брошенный галстук. Воздух густ от табачного дыма и вязкого запаха ещё не застывшей спермы. Виктор облокотившись на изголовье неторопливо затягивается сигарой и с ленивой усмешкой следит за изгибами обнаженного тела Шарля де Бельмара. Омега полулежит, опершись на локоть; его изящная ножка в туфле легко покачивается, будто отбивает невидимый такт, а веки игриво полуприщурены. Короткая пауза. Звук — едва слышное потрескивание углей; тонкий хруст табака в пепельнице. Виктор (небрежно выдыхая сигарный дым): Скажите, сударь… не находите ли вы, что история первых людей — не притча, но зеркало? Альфы — сила, омеги — сладость; одни предназначены властвовать, другие — искушать. Скольких райских садов мы лишились из-за этой двойственности! Шарль (С презрительной усмешкой): Какая проповедь, граф! Ну что ж, я готов быть новой Евой, если вам так угодно. Но скажите, в чём же наша вина? Адам пал лишь потому, что хотел пасть. Такова природа альф, они вечно будут тянутся к сладости соков едва раскрывшихся бутонов белладонны, прекрасно зная сколь ядовиты её цветы. Так разве ж флора виновата в жадности её возжелавшего? Виктор (строже): Цветы обязаны помнить о мере, приличии поникать в сумерках, скрывать румянец лепестка под тенью листьев, прятать дурманящий аромат — дабы не вводить в искушение путника, что идёт своим долгом. (нервно делает короткую затяжку, откладывает сигару в пепельницу, взгляд скользит по россыпи бесстыдных отметин на бледной коже) Вы же мой милый Шарль, совершенно позабыли о нравственности, лишь глядя на вас я уже ощущаю себя грешником. Вы — само искушение, истинное олицетворение порока; от вас невозможно оторваться. Как же мне будет недоставать вашего запаха, ваших откровенных, бессовестно прекрасных стонов! Невинность манит, но ваша роковая красота — повелевает. Я, должно быть, наказан нашей встречей: вы затянули меня в глубины Ада — и, Бог свидетель, иной раз мне кажется, что я не желаю оттуда выбираться. Шарль (тихо смеётся; рука лениво выводит узоры на груди альфы). Ваше сокрушение — моя лучшая похвала, граф. В нём больше честности, чем в любой вашей проповеди. Виктор: Вы изволите иронизировать, а я говорю всерьез. Мои годы уже не те, чтобы продолжать низменные развлечения. Пришло время задуматься о чистоте души. Шарль: Чистота души? О, граф, скажите прямо: вы хотите объявить секс грехом? Неужели ласки и страсть — преступление? Виктор: Для омеги несомненно! Наслаждение, которое он получает, — не что иное, как грех. Омега должен быть целомудрен, ибо его тело создано для соблазна и испытания. Чем больше он предаётся удовольствию, тем глубже его падение. Шарль (на миг серьёзен, затем искренне усмехается, чуть пожимает плечами). Что ж, тогда я глубоко сочувствую вашему будущему супругу. Жизнь без утех все равно что смерть. Сплошное уныние! Виктор: Не для всех, Шарль, смысл жизни сводится к постельным утехам, как для вас…. Шарль: Извольте, сударь, далеко не только телесные забавы увлекают меня, а как же сплетни, интриги и все эти светские игрища, что столь однообразны и словом……… Постойте, меня вдруг озарила преувлекательнейшая идея! Виктор: Маркиз, ваш внезапный энтузиазм не может не насторожить меня……. Шарль (игнорируя графа): Что если нам забавы ради заключить небольшое пари! Да-да-да вы не ошиблись, именно что пари. Я наслышан что в ближайшее время ваш жених изволит вернуться из монастыря, и по рассказам он совершенно невинен, разум его чист, а тело не познало удовольствий, так почему бы нам не проверить, так ли он свят, как вам хотелось бы думать!? Оу не стоит хмуриться, вам не идут излишние морщины, или неужто вы сами усомнились в ваших же моралях? Виктор (сухо усмехается, но в голосе проступает азарт; наклоняется вперёд). Будет вам пари, маркиз. Толко назовите условия — и я подпишу их словом и честью. Шарль (игриво накручивая локоны на пальчик). Условия просты, граф. Вам нужно лишь представить меня вашему дражайшему жениху, а уж о декорациях и актерах я позабочусь сам. Есть у меня на примете один молодой и уж больно тщеславный альфа, я лишь самую малость подстегну его самолюбие и нашепчу сюжет — остальное сделает природа. Виктор: Будь по-вашему, я лично познакомлю вас с Анри. Пусть он узнает вас как «друга дома» Шарль (наклон головы — вежливый поклон, но с тенью торжества). Прекрасно. Тогда у нас есть дворец, оркестр и роль для каждого. Альфред войдёт как рыцарь из романа, вы — как блюститель чести, а я останусь в тени, где и положено сидеть кукловоду. Мы зададим ритм — и посмотрим, кто первый собьётся с такта: ваша добродетель или мой реализм. Виктор: Договорились. Буду с нетерпением ждать премьеры вашего провала. Шарль: Ох, не загадывайте наперед, сударь, до последнего не знаешь куда заведут нас хитросплетения сюжета…….