Исповедь благородного омеги

Удивительно, как порой случайные слова могут обернуться пророчеством. Тогда Шарль говорил их в шутку, без тени предчувствия, не ведая, сколь быстро нити его замысла затянутся в тугой узел, и он сам окажется пленником собственной постановки. Но впрочем не будем забегать вперёд. Мы кажется отвлеклись и совершенно позабыли о милом юноше Анри, что к слову уже прибыл из монастыря в отчий дом — в тот самый мир, где покой заменён приличием, а молитвы уступают место нравоучительным речам. Давайте же посетим этот благопристойный семейный храм. **** Дом виконтов де Валуа. Утро. Просторная гостиная. Высокие своды, строгие линии колонн, арки уходят к потолку, словно стремятся приблизиться к небу. Свет проникает сквозь узкие окна, он бледен, лишён тепла, и, падая на пол, отражает холодное мраморное мерцание дня. В нём нет ни зари, ни солнца— лишь строгая ясность покаяния. На стенах — картины с религиозными сюжетами, приглушённые по цвету, так что лики святых кажутся выцветшими от долгих молитв. Между ними висят латинские изречения в резных рамах — наставления на добродетель, смирение и долг. Все здесь точно дышит строгостью и безмолвием. Воздух прохладен и чист. Лишь тонкий аромат свежести жасмина переплетающийся с чопорным ладаном напоминает о человеческом присутствии. За чайным столиком сидят двое омег — Огюст де Валуа и Анри. Седые волосы виконта убраны в строгий узел, руки покоятся на столе с безупречной правильностью жеста. Он неподвижен, как камень свода: безупречные одеяния, прямой профиль, ровный голос, точно хорал, он произносит, не обсуждает. Анри — слишком юн для этих холодных постулатов: светлый камзол, опущенный взгляд; он чаще кивает, чем говорит. Между ними — отцовская догма и сыновья тишина. И всё же в его безмолвии дрожит едва заметное «почему», что тщательно скрывается под безукоризненной вежливостью. Огюст де Валуа (изящно поднимает чашку, делает неспешный глоток и ставит ту обратно — бесшумно, отточенным годами движением; взор его обращается к Анри; голос исполнен неоспоримой властью) : Молю Господа, сын мой, чтобы монастырь привил тебе добродетель и рассудительность, коими ныне так редко владеют юные омеги. В стенах храма ты, должно быть, познал истинное смирение? Анри (тихо, сдержанно): Я познал тишину, папá… и труд. Огюст (одобрительно кивает): Труд очищает. Тишина дисциплинирует. Надеюсь, ты также усвоил, что праздность и необузданные порывы —сторонники греха. — (делает паузу, чуть нахмуривает брови) Особенно — для омеги, которому природой дарована власть не разума, а тела. Его следует укрощать, сын мой. Запомни, мечты — роскошь для альф. Омеге надлежит довольствоваться долгом. (Анри не поднимает глаз, но его пальцы чуть дрогнули. Он не возражает, лишь глотает чай, чувствуя, как вкус вдруг становится горьким.) Огюст (продолжает с благочестивым пылом): К слову о долге. Твоя помолвка, Анри, — великая честь для нашего дома. Граф де Ла Тур — человек уважаемый, благородный, зрелый, знающий цену добродетели. Ты должен быть для него украшением, не искушением; тихим утешением, не источником волнений. Муж в омеге ищет покоя, а не страсти. Анри (с безразличным спокойствием): Да, папá. Огюст (внимательно смотрит, будто пытаясь уличить тень сомнения): Ты ведь понимаешь, дорогой, что истинное счастье заключается не в удовольствии, но в служении. Любовь омеги — это не пламя, а свет лампады — ровный, смиренный, освещающий путь тому, кто идёт впереди. Анри (после короткой паузы): Понимаю. (Взгляд устремляется к озорным бликам света на стекле, он увлеченно разглядывает игру лучиков, которая занимает куда больше монотонных нравоучения, что звучат из года в год) Огюст: Завтрашним днем нам предстоит визит в дом графа. Тебе давно пора представиться своему будущему супругу. Держи себя достойно, Анри. Помни: омеге не подобает громко смеяться, не подобает говорить о своих желаниях, не подобает слушать речи сомнительного свойства. Твоя сдержанность — твоя добродетель. Твоя скромность — твоя сила. Твое молчание — твоя мудрость. Анри (всё тем же ровным голосом): Я запомню, папá. **** Ах, бедняжка Анри……. И ведь он действительно уже давно всё запомнил. Эти бесконечные постулаты, повторяемые из раза в раз, словно стихи без смысла, врезались в память, точно молитвы, произносимые без веры. Их невозможно понять, лишь заучить абсурдные строки, столь лживые по своей сути.  Мой милый мальчик….. его душа стремилась к истине, но холодные отеческие морали остудили пыл юности. Его научили молчать. Прятать вопрос под взглядом, сомнение — под кивком, живую мысль — под вежливым согласием. В этом обществе, где каждый играет роль, и Анри надел уготовленную ему маску, он скрылся за ней, но не умер, и отчаянно ждал, когда встретит того, с кем сможет заговорить честно.  И, быть может, судьба и вправду обладает странным чувством юмора. Ведь как иначе объяснить, что первый, кто улыбнётся этому молчаливому ребенку, будет человек, умеющий превращать ложь в искусство? Но прежде чем Анри узнает его имя, я предлагаю на мгновение перенестись в другое место — туда, где и воздух пропитан суетой светской жизни.