Исповедь благородного омеги

Сад поместья де Бельмар. Прохлада утреннего часа. Мягкий шелест зелени крон. Где-то в листве одинокая птица щёлкает клювом. Пышные деревья с шелковистыми листьями тянутся к рассвету, пестрые цветы, распускающиеся в изумрудной траве, источают тонкий аромат. Аллеи, выложенные гравием, петляют меж одичалых кустов. И где-то в отдалении слышится мелодичный голос: Анри: А он всё тот же. (наклоняется чуть ближе к цветку, чьи трепетные лепестки окружают сердце золотистый короны)В монастырском саду их было так много. Мы называли их цветами смирения. Шарль (чуть приподнимает бровь): Смирения? Анри: Видите, как он склонён к земле… (в улыбке его грусть) Нам говорили, что он, подобно истинному верующему, не смеет поднять голову к небу. В нём видели пример покорности Богу и отказа от гордыни. Шарль (Заинтересовано): И вы, разумеется, этому верили? Анри (на мгновение задумавшись): Я… пытался. Он действительно казался мне прекрасным. Но всякий раз, когда я смотрел на него, у меня возникало чувство… (слегка закусывает губу, вспоминая) будто его заставили склониться. Не он сам выбрал землю — его будто пригнули к ней. (Он выпрямляется, перебирая пальцами край перчатки.) И в этом смирении была не радость, а что-то от наказания. Так мне всегда казалось, хотя, разумеется, я не говорил об этом настоятелю. Шарль: О, вы, значит, уже тогда позволяли себе тайную ересь против садовой символики? И как же вы только переносили монастырские доктрины, виконт? Анри (меланхолично улыбается): Гораздо легче, чем отцовские. В монастыре, как ни странно, мне дышалось свободнее, чем в отчем доме. Шарль: Любопытное у вас представление о свободе. Многие считают стены кельи куда более суровой клеткой, чем стены родного дома. Анри: Стены кельи не притворяются. Вы видите их, знаете, что они есть. А вот стены дома изображают любовь, долг, честь — и в этом их особая тяжесть. (Недолгая пауза и мимолетная тоска уступает место светлым воспоминаниям) Знаете, маркиз, наш настоятель, омега, любил казаться строгим. Он вечно грозился карами небесными, но стоило кому-нибудь из нас всерьёз повиниться, он смущался и начинал суетиться, как человек, нечаянно получивший в руки чужое сердце. Шарль (склоняя голову чуть набок): Значит, он был добр? Анри: Слишком. Он закрывал глаза на наши проказы, а потом принимал нашу же покаянную серьёзность за великое духовное деяние. Иногда по вечерам он садился у окна, смотрел на звёзды — и говорил, как прекрасно любить. (Анри на секунду замолкает, взгляд устремлен куда-то в сторону) Но стоило ему произнести это «любить», в глазах его появлялась такая печаль… словно он вспоминал нечто, о чём предпочитал бы молчать. А следом он обязательно добавлял строгим голосом: смирение выше страсти; покорность Богу превыше счастья. И каждый раз я спрашивал себя: если это так, к чему тогда вообще дано сердце? Шарль (точно вспомнив что-то): Оно инструмент наказания, мой милый. Анри (смотрит на него внимательнее): Вы говорите так, словно испытали это. Шарль (уклончиво): Как знать… Анри (тише, почти шёпотом): Вы ведь о браке? Шарль замирает на долю секунды. Взгляд его, ещё мгновение назад живой и насмешливый, делается пустым, будто внутри все ставни разом захлопнулись. Он не отвечает сразу; вместо этого опускает глаза на цветок. Шарль (ровно, с мертвым спокойствием): Я говорю о судьбе, виконт. Брак лишь одна из её перипетий. (но наваждение проходит столь быстро и легкая улыбка снова трогает губы) Впрочем, не будем о том, кто давно нашел свой покой в земле. (Он касается стебля перчаткой.) Этот цветок что вы именовали смирением, на самом деле называется Narcissus poeticus, поэтический нарцисс. Родом он из Греции — той самой, где люди изобретали богов, чтобы оправдать свои страсти. Анри: Я кажется слышал его историю: то был юноша, который любил себя слишком сильно и был наказан. Шарль: Как всегда, мораль испортила сказку. Позвольте мне рассказать её в менее поучительной манере. (Шарль делает шаг, и они теперь стоят плечом к плечу, склонившись над клумбой.) Говорят, был некогда юноша необычайной красоты, такой, что даже нимфы — существа, привыкшие к излишеству, — теряли из-за него спокойствие. Он же, увы, обладал тем изъяном, который свет особенно не любит: он не притворялся, будто отвечает им взаимностью. Он не обманывал, не давал ложной надежды, — всего лишь говорил «нет». Анри (тихо): Честность всегда кажется самым страшным пороком. Шарль: Разумеется. Те, кому правда немила, немедля объявляют её жестокостью. Так и случилось: отвергнутые воззвали к богам — и те, в своем божественном совете, решили, что юноша виновен в гордыне. (усмехается уголком губ) Тогда богиня Немезида подвела его к озеру, где вода была гладка, как зеркало. Он наклонился — и впервые увидел лицо, которое до того лишь замечал в отблесках чужих глаз. И влюбился — не в себя, позвольте мне заметить, а в образ, которого никогда не мог бы коснуться. Анри: Но ведь это и был он? Шарль: Ах, философы и романтики спорят об этом до сих пор. Одни говорят: он полюбил себя — и был наказан. Другие же, возражают: он полюбил невозможное, чистую форму, лишённую тела, и умер от жажды прикосновения. (пожимает плечами, словно отмахиваясь от всех этих пустых рассуждений) Так нарцисс и остался склонённым к зеркальной глади, пока из его тела не вырос цветок — такой же белый, холодный, и вечно смотрящий вниз, к утраченной мечте. Анри (долго молчит, затем недоумевая): И всё же… что боги находят дурного в его отказах? Он ведь действительно не любил. Разве было бы добродетельнее, если б он притворялся? Шарль (с прищуром): Слышал бы сейчас ваш настоятель как вы защищаете гордецов. Анри (сдержанная улыбка): Я защищаю не гордыню, а право не лгать. Никто не предлагал ему простой дружбы, доброго слова без требования сердца взамен. Им хотели… обладать. Он имел несчастье стать желанием других. (Вздыхает.) Если в человеке видят лишь тело, ему рано или поздно приходится выбирать: либо солгать, либо разбить чьё-то ожидание. Он выбрал быть честным. Шарль (пристально разглядывая решительность в чужих глазах): Вы столь отчаянно защищаете Нарцисса….. Анри (тихо, но твёрдо): Потому что знаю, каково это — быть функцией прежде, чем человеком. Пауза. Шарль отводит взгляд к цветку; в уголках его губ появляется печальная улыбка. Шарль: Что ж, в этом мы с нашим нарциссом, пожалуй, родственники. Я тоже никогда не понимал, почему юноша обязан открывать своё сердце по первой чужой прихоти. Гораздо понятнее желание сохранить что-то — хоть малую часть себя — вне чужого произвола. (Становится серьёзен, голос ниже.) Наказание богов казалось мне всегда чрезмерным. Воздвигнуть человеку казнь за то, что он не притворился влюблённым… Уж простите, но это звучит как небесная истерия. Анри (задумчиво): Вы бы смогли так наедине с отражением? Шарль (усмехается, но без веселья): Не смог бы. Я живу среди зеркал, дорогой, но давно не заглядываю в них. Оставаться наедине с собой — значит рискнуть увидеть не только лик, но и всё, что с ним делали. Прошлое, уверяю вас, — самый безжалостный из богов. Он не даёт ни помилования, ни забвения. Анри (очень тихо): Зеркало страшно тогда, когда в нём никто не смотрит на нас с любовью. (пауза) Но отражение — не враг, а лишь мы сами. Шарль (криво усмехается, не отводя взгляда от цветка): Тогда я пожалуй сам себе злейший враг… Анри поворачивается к нему, делает шаг ближе и мягко берет чужие ладони, тонкие пальцы касаются бережно, он пристально смотрит в растерянные глаза напротив. Анри (уверенно): Вы не враг себе, маркиз. И уж точно — не враг мне. Шарль (скрываясь за маской привычной насмешки): Это до тех пор, мой дорогой, пока вы не столкнётесь с моими монстрами. Уверяю вас, они не из тех, кого можно укротить вашим очарованием. Анри улыбается нежно, как человек, который услышал признание, а не угрозу, а в его глазах искорки веселья, будто слова маркиза — абсолютная несуразица Анри Кто же сказал вам такую глупость, милый Шарль, что ваших монстров нужно укрощать? Поверьте я вовсе не намерен с ними сражаться. С ними… (чуть сжимает его руку) нужно лишь познакомиться. Пауза. Ветер шелестит листвой, где-то в ветвях перекликаются птицы. Шарль смотрит на ласковый взгляд голубых глаз, затем медленно выдыхает — и впервые за долгое время не находит, что ответить, да и слова вдруг теряют всякий смысл; остаётся лишь тихое дыхание рядом, тепло рук на его ладонях и воздух, что наполнен странным покоем. ****** Как бы мне ни хотелось не покидать этот сад, но, увы, время не знает милости: его нельзя остановить в миге покоя. И чудная тишина утра — та, что наполняет грудь ясностью, делая излишними все увертюры ума, — обречена уступить место бренной суете дня: веерам, зеркалам и остротам. Только вот привычный шум залов вдруг вызывает раздражение. А некогда знакомые лица начинают казаться совершенно чужими. И даже воздух полный табачного дыма оседает горечью в легких. В момент когда ещё слышен шелест листвы, а ладонь ещё хранит чужое тепло, обыденное становится невыносимым.