Исповедь благородного омеги

Есть миры, мой друг, где чувства — лишь украшение речи, а стыд — признак дурного тона. Там не плачут и не смеются, там изображают улыбку, примеряют маски.  В одном из таких миров и обитает маркиз де Бельмар, в мире, где страсть не пылает — она разыгрывается; боль — не ощущается, а используется, и лишь скука остается единственно искренней. Но не подумайте, та вовсе не прихоть праздности, нет, она — дочь бездны, порождённой усталостью чувств. Она тихо просачивается в кровь, точно опиум, усыпляя всё живое, до тех пор пока не останется ничего, что дышит.  Но Шарль всё ещё дышит, он все еще жив и бежит. Бежит не от скуки, но от пустоты, рожденной ею, не от страсти, а от её отсутствия. И в этом бегстве его спасение, и его же проклятие, что стирает всякие границы: дозволенное и постыдное, святое и богомерзкое — всё смешивается  в единый узор, где смысл уступает ощущению. Тут охотно меняют душевную немоту на боль телесную: рана кровоточит честнее всякой риторики. Лучше жечь кожу поцелуем, чем выслушивать тихий зов тишины; лучше оскорбить плоть, чем еще раз взглянуть в зеркальную бездну. Потому и тело отдается легко, и чужие руки терпимее, чем собственные мысли; всё годится — лишь бы не останавливаться. Но есть и другие миры, мой друг, — юные, неизломанные, в них чувства не боятся собственного облика. Там молчание звучит — не пустотой, а спокойствием; и в каждой эмоции, какой бы неловкой она ни была, есть жизнь.  В этих мирах тело не оружие и не забава, но храм души, её земная оболочка. Там прикосновение — не средство и не долг, а простая правда близости.  Таков мир Анри де Валуа. Он не знает изысков развращённого света, и, быть может, оттого в его взгляде есть та редкая ясность, что сильнее любого красноречия. И вот теперь, эти два мира — иссушенный и юный, израненный и чистый — пересекутся. Эта ночь, утомлённая собственным блеском великолепия, станет свидетельницей странного союза: бегства и стремления, цинизма и искренности.  **** Поместье де Бельмар. Спальня Шарля.  Комната утопает в полумраке. Шторы тяжело спущены, пропуская лишь зыбкое дыхание ночи, и потому свет свечей кажется живым — он дрожит на стенах, и, врезаясь в зеркальце, множится до бесконечности. Незримо присутствует лёгкий беспорядок: небрежно сдвинутые подушки, полуоткрытая шкатулка с драгоценностями, книга, брошенная на полу, забытый флакон духов с каплей янтарной жидкости на горлышке.  Дверь за Анри закрывается мягко, почти неслышно. Он делает шаг внутрь — и сразу ощущает: здесь иной воздух. Тяжелее, гуще — в нём сладость вина, табак, тёплый, едва пряный оттенок кожи Шарля: шоколад с горечью, как после полуночного десерта. Собственный запах Анри кажется ему теперь поблекшим в этом насыщенном сумраке.  Шарль неторопливо подходит к Анри. Уголки его губ чуть поднимаются. Руки невесомо касаются чужих плеч, скользят по ткани сюртука, выводят линию шеи, ключиц. Пальцы медленно спускаются вниз, оглаживая напряженное тело.  Шарль (шепчет на ушко, касаясь дыханием): Расслабьтесь, мой милый. Я буду нежен с вами. Он аккуратно чуть притягивает к себе, ладонью касаясь поясницы. Тело Анри отзывается быстрым, невольным дрожанием; жасмин смешивается с шоколадом, складываясь в странный, опасно приятный аромат. Губы Шарля — у виска, затем ниже, у края скулы; дыхание обжигает, а прикосновения мягки, даже осторожны — в них нет грубого напора, только ласка. Анри (стоит, зажмурившись, будто сдаваясь волне) Сердце бьётся так громко, что он почти не слышит чужой голос. Желание прожигает кожу — не от поцелуев, от самого факта: его держат, к нему тянутся, его хотят, его видят. Это ново, страшно и… сладко. Но чем мягче становятся руки Шарля, тем сильнее что-то внутри Анри сжимается. Губы дрожат; он делает короткий вдох и вдруг отстраняется — всего на полшага, но движение получается резким, словно он вырывается. Шарль (останавливается, но рука невесомо поглаживает поясницу, как бы успокаивая страх невинности; его взгляд внимательный, мягкий): Что случилось, мой дорогой? Вам вовсе не стоит бояться боли, я знаю как сделать хорошо.  Анри (шепчет, глаза опущены; голос срывается): Я…..  Я все же не смогу так…  Шарль (ласково): Как же это так, мой милый?  Анри (неуверенно поднимая взгляд): мне страшно так сразу…  страшно впустить вас так близко. В себя. В тело. Душу. (Чуть запинаясь) Я… никогда раньше… ни кого….. (Он замолкает, нервно сглатывает) Анри (тише): кажется я пока не готов…. (спешит прибавить, торопливо, почти умоляюще)  Но это не значит, что я не… хочу близости с вами. Я просто… прошу вас о времени.  (Пауза; смотря с надеждой) Могли бы мы сделать это постепенно?  Шарль (с мягкой усмешкой): Что ж, если так угодно, моему сокровищу, то как я посмею ему отказать.  Так чего же хочет мой милый? Цветы? Прогулки? Комплименты?  Поверьте я могу устроить для вас самые пленительные свидания. Свет свечей, музыка, вино… всё, чего пожелает ваше сердце. Анри (чуть морщится, отводя взгляд): Нет, маркиз… не об этом.  Мне не нужны ухаживания, не нужны обещания, кои рассыпаются к утру. Я хочу… говорить с вами. Просто говорить. О вас, обо мне, о мире, обо всем. Хочу слушать вас, ваш голос, ваши мысли, и говорить сам, и быть услышанным. Он замолкает на миг, и в этом молчании — почти отчаяние, будто он просит невозможного. Шарль: Разговоры, говорите? (игриво прищурившись) Так выходит, вы готовы обменять своё тело на мою душу? Анри (смущённо, порывисто): Я не… это не в том смысле, я лишь хотел сказать, что… Шарль (с шутливыми искорками в полумесяце глаз): Довольно, довольно, мой прелестный искуситель. Если вы столь изящно торгуетесь телом, то право, вы больше напоминаете мне не монастырского воспитанника, но милого демона. И, признаюсь вам в величайшей тайне, коль у меня ещё осталась душа, я вовсе не прочь продать её вам — по той цене, какую вы сочтёте достойной. Анри (Недовольно бурча): Мне кажется, маркиз, вы изволите шутить надо мной. Шарль (Веселясь): Отнюдь, мой дорогой. Я лишь констатирую, что вы опаснее, чем желаете казаться. Вы пришли в мою спальню, потребовали душу вместо тела и осмелились просить… честных разговоров. Признаюсь, еще никогда я не встречал столь очаровательной наглости. (короткая пауза; с мягкой усталостью) Но, право, эта ночь уже сказала больше, чем следовало бы. Нам не пристало допрашивать судьбу до рассвета.  (С теплотой во взгляде; продолжая невесомо поглаживать юное тело, что невольно начало расслабляться, в чужих руках)  Давайте сделаем так: завтра, с позволения погоды и вашего настроения, вы изволите почтить моё скромное поместье визитом в утренний сад. Там у нас будет и тишина, и воздух, и время, чтобы вы получили свое «просто поговорить», а я — удовольствие вас слушать. Анри (осторожно, но с заметным облегчением): В саду… завтра утром? Если отец позволит — я непременно буду. Шарль: О, не волнуйтесь, я позабочусь, чтобы ваш отец счёл это весьма благопристойным. Прогулка в обществе благородного вдовца — что может быть невиннее?  А теперь вам пора, дорогой.  Анри (смущённо краснеет, но не спорит): Тогда… до завтра, маркиз. Шарль: Буду с предвкушением ждать нашей встречи.  **** Так кончилась ночь, полная слов откровений. О, сколько ожиданий таится в тишине перед рассветом! И когда утро приходит, оно рассеивает звёзды и проливает на землю золото первых лучей. Природа, медленно пробуждаясь, трогает сумрачную молчаливость осторожным дыханием, точно боясь спугнуть эхо ночных тайн.