Печенье Часть 5
9 января 2026 г., 19:36
3 апреля. Утро.
Старшая школа «Канрё». Класс 2-А.
Этот сверток весил от силы граммов двести. Может, триста.
Но в моей сумке он ощущался тяжелее, чем могильная плита.
Я сидел за своей партой, уставившись на потертую черную ткань школьной сумки. Внутри, среди тетрадей по химии и учебников по современной литературе, лежал этот проклятый пакет.
Цветочная салфетка. Розовая ленточка. Идиотский, по-детски наивный бантик, который бабушка завязывала своими узловатыми, дрожащими от артрита пальцами.
«Угостишь Мэдоку-куна. Это поможет укрепить вашу дружбу».
Её голос звучал в моей голове на повторе, как заезженная пластинка, от которой невозможно избавиться.
Я чувствовал запах. Даже через плотную ткань сумки, через слой полиэтилена, мне казалось, что я чувствую этот приторно-сладкий запах ванили и топленого масла. Запах дома. Запах уюта. Запах, которому здесь, в стерильном аду под названием «Канрё», было совсем не место.
Желудок скрутило спазмом.
Это началось еще в поезде. Сначала легкое жжение где-то под ребрами, словно я проглотил горячий уголек. Теперь уголек разгорелся в полноценный костер. Боль была тянущей, нудной, с приступами острой рези, когда я делал глубокий вдох.
Я прижал руку к животу, сильно надавливая пальцами на диафрагму.
Это просто голод. Я не завтракал. Я не смог проглотить ни куска той яичницы, что приготовила бабушка, потому что меня тошнило от одной мысли о том, что мне предстоит сделать.
-Эй, Аоки, ты чего скрючился?
Раздался голос сбоку.
Я вздрогнул, резко выпрямляясь. Боль прострелила желудок так, что перед глазами поплыли черные мушки.
Рядом стоял староста класса. Поправлял очки, глядя на меня с тем выражением брезгливого любопытства, с которым смотрят на раздавленное насекомое.
Я ничего не произнёс, лишь молча сглатывая ком в горле, опустил голову к полу. По телу пробежал знакомый импульс тревоги, смешиваясь с подступающей тошнотой.
В ответ на моё молчание он лишь фыркнул и прошел мимо, бросив рюкзак на соседнюю парту.
Я выдохнул, чувствуя, как холодный пот облегчения стекает по позвоночнику под рубашкой. Слава богу у старосты есть свои "безумно важные дела", благодаря которым меня миновал тягостный разговор с ним.
Но есть и другая более важная проблема..
Нужно сделать это. Нужно просто отдать ему эти чертовы печенья.
Если я просто выброшу... Бабушка спросит. Она посмотрит своими добрыми глазами и спросит: «Ну как? Ему понравилось? Что он сказал?».
Я не смогу ей соврать. Точнее, смогу, но этот стыд сожжет меня заживо быстрее, чем кислота в моем желудке.
Я медленно повернул голову.
Центр класса. Эпицентр гравитации.
Мэдока сидел на краю стола, небрежно болтая ногой в дорогом лофере. Вокруг него, как всегда, крутилась свита. Две девчонки из параллельного класса хихикали над чем-то, прикрывая рты ладошками, а какой-то парень из футбольной секции громко рассказывал о вчерашнем матче, явно пытаясь впечатлить его.
Мэдока слушал. Или делал вид, что слушает. На его лице играла та самая легкая, чуть ленивая улыбка, от которой у половины школы подкашивались колени, а у меня к горлу подступала желчь.
Он выглядел идеально. Слишком идеально. Белоснежная рубашка без единой складки, галстук, завязанный безупречным узлом, волосы, лежащие так, будто над ними час трудился стилист.
Он был светом этого класса.
А я был плесенью в углу.
Вдруг, словно почувствовав мой взгляд, он повернул голову.
Наши глаза встретились.
Шум класса для меня мгновенно исчез. Остался только этот взгляд. Яркий, насмешливый, пронизывающий насквозь. Он смотрел на меня не как на человека. Так смотрят на забавную зверушку в клетке. Или на эксперимент.
Уголок его губ дернулся чуть выше. Еле заметно.
Он знал. Он чувствовал мой страх. Он питался им.
Я резко отвернулся, уставившись в окно. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось пульсацией в ушах.
Не сейчас. Не при всех. Я не могу.
Урок математики прошел как в тумане. Учитель что-то писал на доске, мелок стучал, выбивая дробь по моим нервам. Я бездумно переписывал формулы, не понимая их смысла. Ещё и эта непосредственная близость моей проблемы.. Сидеть за одной партой с НИМ. С корнем всех моих бед, кажется до безумия сюрреалистичным.
К счастью сегодня кажется Мэдока очень увлечён учебным процессом и практически меня не замечает.
Звонок на большую перемену прозвучал как приговор.
Класс зашумел. Скрипели стулья, хлопали крышки бэнто. Кто-то побежал в столовую, кто-то сбился в группы, обсуждая планы на выходные.
Мэдока не ушел. Он остался на своем месте, лениво листая что-то в телефоне. Его свита на время рассеялась.
Это был шанс. Единственный шанс.
Я встал. Ноги были ватными, словно я разучился ходить.
Желудок скрутило новым спазмом, гораздо сильнее предыдущего. Будто кто-то провернул нож внутри. Я судорожно сглотнул вязкую слюну.
«Давай. Просто отдай. И уйди».
Я смял ткань на сумке.
Боже Такаюки давай быстрее... Это выглядит тупо! Секунда, две, три...
Боже! Я НЕ МОГУ.!
Вместо того чтобы достать из сумки печенье я протискиваюсь между партой и стулом Мэдоки и буквально вылетаю в коридор красный как рак. Грудь судорожно вздымается, а сердце отплясывает чечетку.
***
Склад спортзала Урна. Обычная, металлическая, с широким черным зевом. Она стоит в углу, всего в двух шагах от меня. От неё тянет пылью, старой бумагой и чем-то кислым - запахом школьной жизни. Я замираю. Рука, сжимающая пестрый сверток, зависает в воздухе. Это так просто. Господи, это же так безумно просто. Никто не смотрит. Нужно всего лишь разжать пальцы. Одно движение. Секунда слабости. Сверток упадет на дно с мягким, глухим стуком. Розовая ленточка смешается с обертками от батончиков и скомканными черновиками и прочим, прочим мусором. И всё. Проблема исчезнет. Исчезнет необходимость подходить к нему. Исчезнет этот парализующий страх перед его насмешливым взглядом. Мне не придется стоять перед ним, как побитая собака, и протягивать "подношение". Я буду свободен. Но... Я представляю, как это будет вечером. Кухня. Теплый желтый свет лампы. Бабушка возится у плиты, напевая что-то себе под нос. Она повернется ко мне, вытирая руки о передник, и ее лицо расцветет в той самой улыбке, от которой мне всегда хочется выть. -Ну как, Такаюки? Спросит она. -Мэдока-кун попробовал? Ему понравилось? И я совру. Я кивну, глядя ей прямо в глаза - в эти добрые, полные надежды глаза, которые видели во мне только свет, игнорируя всю ту тьму, что кишит внутри. -Да, бабуль Скажу я. Голос будет твердым. Я научился врать. Я всю жизнь вру. -Он сказал, что очень вкусно. Он даже удивился, что ты сама пекла. Она обрадуется. Безумно обрадуется. Возможно даже похвастается всем своим знакомым.. Она скажет: «Вот видишь! Я же говорила! Путь к дружбе начинается с заботы». Она будет спать спокойно, думая, что её внук наконец-то нашел друга. Что её печенье сотворило маленькое чудо. А печенье в этот момент будет гнить в школьной помойке. Её труд. Её время. Те часы, что она простояла на кухне, несмотря на больные ноги, вымешивая тесто, добавляя шоколадную крошку, следя, чтобы ничего не пригорело. Она вложила в этот дурацкий бумажный пакет свою душу. Свою любовь. Свою наивную веру в то, что мир добр, а люди - хорошие. Если я выброшу этот сверток, я выброшу не еду. Я выброшу её заботу. Я смешаю её любовь с мусором. К горлу снова подступает тошнота. Едкая, горькая. Я смотрю на сверток в своей руке. Розовая ленточка кажется удавкой. Я - мразь. Я знаю это. Я трус, я сломлен, я гнилой изнутри. Я принимаю таблетки, чтобы не сойти с ума, и мечтаю исчезнуть. Но смогу ли я быть настолько гнилым? Представить её лицо в момент, когда я буду врать... Нет. Это хуже. Это страшнее Мэдоки. Мэдока может унизить меня. Он может растоптать мою гордость, высмеять, превратить мою школьную жизнь в ад. Но это внешнее. Это просто боль. К боли я привык. Боль - понятная, предсказуемая. Она пройдёт. А ложь бабушке... Эта ложь разъест меня изнутри. Она будет жечь сильнее, чем кипяток. Каждая её радостная улыбка будет как удар ножом. Каждый раз, когда она будет вспоминать об этом («А помнишь, как Мэдоке понравилось печенье?») Я буду умирать. Заново и заново. Этот стыд я не выдержу. Он сожжет меня заживо. Я медленно отвожу руку от урны. Пальцы сводит судорогой, так крепко я вцепился в пакет. Нет. Я не могу. Я не имею права. Она спасла меня из того ада. Она - единственное, что держит меня на плаву. Предать её доверие ради собственного комфорта? Ради того, чтобы избежать пары минут позора? Пусть Мэдока смеется. Пусть он выкинет это печенье сам, у меня на глазах. Пусть скормит его голубям или швырнет в стену. Но я его отдам. Ему в руки.. Я выполню её просьбу. Я буду хорошим внуком. Плевать. Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Воздух кажется спертым, тяжелым. Боль в животе не уходит, но теперь она кажется заслуженной. Наказанием за то, что я вообще посмел подумать об урне. -Прости, ба Шепчу я одними губами, глядя на розовый бантик. -Я чуть не... Прости. Мой монолог прерывает хлопок двери. !!! Кто это был? ЧЕРТ. КТО ЭТО?! ЭТОТ КТО ТО, ОН ЧТО ЗАШЁЛ СЮДА?? Сердце, которое только начало успокаиваться, подпрыгнуло к самому горлу и забилось там, как пойманная птица. Я резко обернулся, пряча руку со свертком за спину. Рефлекторно. Словно школьник, пойманный с сигаретой. В дверном проеме, в узком прямоугольнике яркого света из коридора, стоял он. Мэдока. Его здесь только не хватало.. Он тяжело дышал. Грудь под идеальной белой рубашкой ходила ходуном, будто он только что пробежал стометровку. Галстук чуть сбился набок, а челка, обычно безупречно уложенная, прилипла к влажному лбу. Он выглядел... растрепанным. Не идеальным. Не насмешливым. А каким-то слишком... человечным. Его глаза лихорадочно шарили по полумраку склада, пока не нашли меня, вжавшегося в угол между стопкой гимнастических матов и пыльной урной. Как только наши взгляды встретились, на его лице что-то дрогнуло. Выражение неподдельной тревоги, которое я успел заметить, мгновенно сменилось привычной маской радостной улыбки. Он выпрямился, пытаясь восстановить дыхание, и небрежно отряхнул рукав, хотя там не было пыли. -А... Вот ты где. Я тут просто.. Эээ.. Мяч хотел взять? Выдохнул он. Голос звучал хрипло и нервно, но он старался придать ему ленивые, скучающие нотки. Получалось плохо. Взгляд метался по помещению пока наконец не уцепился за волейбольные мячи в сетчатой корзине. Понимая свой провал блондин неловко трёт запястья и быстро пытается перевести тему. -Ты чего так рванул из класса? Будто за тобой демоны гонятся. Он шагнул внутрь, и дверь за ним с тихим щелчком закрылась, отрезая нас от шума перемены. Полумрак сгустился. Теперь мы были одни. Запах пыли и резины стал острее. -Я... Слова застряли в пересохшем горле. - Мне нужно было... выйти. Я крепче сжал сверток за спиной, чувствуя, как хрустит цветочная салфетка. Зачем он здесь? Он шел за мной? Нет, бред. Зачем королю школы бегать за плесенью? Но.. Как будто другого объяснения из сложившейся ситуации не выцепить... Мэдока медленно прошел вглубь склада, огибая козла для прыжков. Он смотрел на меня, не мигая. В его взгляде больше не было насмешки. Там было что-то другое. Что-то тяжелое, изучающее. -Выйти. Повторил он эхом. -На склад? Интересный выбор для прогулки. Обычно сюда приходят либо целоваться, либо прятать трупы?.. Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой, нервной. -Ты бледный, Аоки. Еще бледнее, чем обычно. Все в порядке? Он подошел ближе. Слишком близко. Я почувствовал запах его парфюма - дорогой, холодный, с нотками цитруса. Он перебивал запах пыли. -Да Соврал я, отступая назад, пока не уперся лопатками в шершавую стену. -Это же неправда... Голос стал жестче. Он остановился в метре от меня, скрестив руки на груди. Я заметил, что его пальцы слегка подрагивают. -Я видел, как ты держался за живот на уроке. И ты так вылетел из класса ... Я думал, ты... Он оборвал фразу на полуслове, словно испугался того, что собирался сказать. «Думал, что я сдохну?» «Думал, что я пойду резать вены?» Что он там себе надумал? -Я просто искал тишину. Прошептал я, глядя в пол, на носки его дорогих туфель. -Тишину... Он выдохнул, проводя ладонью по волосам. -Ну, поздравляю. Ты её нашел. И меня напугал до чертиков. Слова вылетели прежде, чем он успел их остановить. Он резко отвёл взгляд, словно смутился своих же слов. Повисла пауза. Тягучая, странная. Мэдока напугался? Из-за меня? Этого не может быть. Это какая-то шутка. Он кашлянул, явно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Его взгляд упал на мою руку, которую я всё еще прятал за спиной. -Что у тебя там? Спросил он, кивнув. -Ты что-то прячешь. -Ничего. -Аоки. В его голосе зазвучали приказные нотки. Тот самый Мэдока, которого я ещё никогда не видел. Серьёзный, без этой тупой, натянутой до ушей улыбки на лице. -Покажи руки. Я замер. Если я покажу... пути назад не будет. Но если не покажу.. Он подумает, что я там держу нож или наркотики. Или ещё что похуже. И тогда он точно не отстанет. Я все равно решил что сделаю это, что уж тянуть... Но я думал что будет хоть немного времени "подготовиться"! Ладно черт с ним. Я медленно, очень медленно вывожу руку из-за спины. И затем грубо пихаю печенье ему в грудь, опережая его последующие вопросы. В полумраке склада розовая ленточка казалась почти серой. Сверток выглядел жалко. Помятый, с чуть надорванным краем салфетки - результат моей борьбы с желанием выкинуть его в урну. Мэдока уставился на пакет. Его брови поползли вверх. -Это... что? -Печенье Мой голос был тихим, как шелест бумаги. -Печенье? Переспросил он, словно я сказал «плутоний». -Бабушка... испекла. Я зажмурился, ожидая взрыва хохота. -Это для меня, серьёзно? Мэдока смотрел на помятый сверток так, будто это была самая удивительная вещь, которую он видел в своей жизни. Его губы приоткрылись, но он молчал. Вся его напускная бравада, вся его маска высокомерия треснула и осыпалась, обнажив растерянность и кривую уродливую, но настоящую улыбку. -Для меня, да?.. Едва слышно, почти шепча повторил Мэдока. Его голос был наполнен щенячьим восторгом. Он начал вертеть сверток в руках. Внимательно разглядывая. -Почему сразу не отдал? -Я не хотел... чтобы ты смеялся. Слова вывалились раньше, чем я успел их осознать. Мэдока поднял глаза на меня. В них не было смеха. Там была какая-то странная, глубокая тень. Он прижал помятый пакет к груди словно сокровище и тихо тихо одними губами произнёс. -Спасибо.. Затем он посмотрел на меня. Серьезно. Без тени улыбки. -Я бы не стал смеяться над этим, Аоки -Никогда. Это слово повисло в пыльном воздухе, тяжелое и значимое. Вместо облегчения меня накрыло новой волной паники. Ледяной и липкой. Он не смеялся. Он был серьезен. И от этого мне стало еще страшнее, чем если бы он ударил меня. Это было... слишком. Слишком интимно. Слишком честно. «Что я наделал?» Мысль ударила в голову, как пуля. Я стоял перед ним и отвечал. Отвечал на каждый его вопрос, как под гипнозом. Зачем я сказал про бабушку? Зачем признался, что боюсь его смеха? Зачем вообще открыл рот? Я же всегда молчал. Молчание было моим щитом, моей единственной защитой. А сейчас... я сам, своими руками... Я показал ему, где у меня болит. Я показал ему свой страх. Я был искренним с хищником. Воздуха в складе вдруг стало катастрофически мало. Стены, заставленные матами, словно начали сжиматься, давя на виски. Я почувствовал себя голым. Разоруженным. Преданным собственным языком. «Бежать. Нужно бежать отсюда. Немедленно». -Мне... Я развернулся и попятился, нащупывая спиной холодную ручку двери. Голос дрожал, срываясь на жалкий писк. -Мне пора. Скоро звонок. Я не стал ждать его ответа. Я рванул дверь на себя. Яркий свет коридора ударил по глазам, ослепляя. Шум школьной жизни - смех, топот, чьи-то крики - ворвался внутрь, разрушая ту ватную, опасную тишину, что была между нами секунду назад. Я выскочил в коридор, едва не споткнувшись о порог. Не оглядываясь. Я боялся, что если оглянусь, то увижу, как в его глазах загорается торжество. Торжество игрока, который наконец-то подобрал ключ к сложному замку. Я бежал по коридору. Подальше от склада. Подальше от этого взгляда. Я влетел в мужской туалет, едва не сорвав дверь с петель, и вцепился в раковину побелевшими пальцами. В зеркале отразился идиот. Бледный, трясущийся идиот с расширенными от ужаса зрачками. -Зачем ты ему отвечал? Прошипел я едва слышно своему отражению, глядя в собственные глаза. «Зачем ты был честным?» Я буквально вложил ему в руки инструкцию по собственному уничтожению. Я плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть этот позор, но вода не помогала. Я сделал это. Я отдал печенье. Бабушка будет довольна. Но внутри всё кричало о том, что я только что совершил самую большую, фатальную ошибку в своей жизни....
