Боязнь света / Fear of light

Дом в Кичидзёдзи. Вечер. Щелчок замка звучит в тишине подъезда, как выстрел. Я медленно поворачиваю ключ. Дверь подается тяжело, выпуская наружу спертый, теплый воздух квартиры. Пахнет старыми книгами, лавандовым кондиционером для белья и... жареной рыбой. -Я дома. Я выдыхаю. Впервые за день я по-настоящему выдыхаю. Плечи, которые были напряжены до каменного состояния весь этот бесконечный день, наконец опускаются. ​Здесь безопасно. Здесь нет взглядов, нет шепота, нет Мэдоки. -Такаюки? Медвежонок, это ты? ​В коридор, шаркая мягкими тапочками, выходит она. Моя бабушка. В своём любимом свитере, несмотря на апрель, и в длинной юбке с цветами. Она щурится, поправляя очки, и её лицо расплывается в улыбке. ​В этой улыбке столько света, что мне становится физически больно. Я этого не заслуживаю. Я - комок нервов и дефектов, который сегодня чуть не задохнулся от паники, а она смотрит на меня как на самое дорогое сокровище мира. Голос выходит хриплым. Я откашливаюсь, пытаясь придать ему хоть немного жизни. -Да, это я.. Снимаю обувь в генкане. Аккуратно. Ботинки носками к двери. Мое тело все еще гудит после действия транквилизаторов, мышцы ватные, но дрожь отступила, оставив после себя только липкую, тяжелую усталость. -Ты поздно. Мягко говорит она, подходя ближе. Ее рука по привычке касается моего лица. А я.. Я таю. Как лед на солнце. Это единственные руки в мире, которые не причиняют боли. Они теплые. Они пахнут кремом и домом. Я наклоняюсь, позволяя ей погладить меня по щеке, и на секунду прикрываю глаза, впитывая это тепло. -Задержался в библиотеке. Ложь срывается с языка привычно, как выдох. Я не могу сказать ей про учительскую. Не могу сказать про приступ. Если она узнает, то.. Она снова будет волноваться. Снова будет чувствовать себя виноватой.. А я лишь хочу, чтобы ей было хорошо. Это вранье во благо. Она поправляет очки всматриваясь в мое усталое лицо. Линзы бликуют, скрывая выражение её глаз, и я задерживаю дыхание. -Ты такой бледный. Опять ничего не ел в школе? -Ел. Сэндвичи. ​Я стараюсь не отводить взгляд. Если отведу она все поймет. Секунда тянется как вечность, но потом морщинки у её глаз разглаживаются. Она верит. Или просто решает оставить эту тему на "потом". ​-Ну хорошо. Она легонько хлопает меня по плечу, отпуская напряжение. -Идем. Ужин остынет. ​Мы проходим на кухню. Это её царство. Маленькое, теплое, заставленное до отказа: подоконник уставлен горшками с геранью, на полках теснятся фарфоровые статуэтки кошек и ангелочков, повсюду вязаные салфетки. ​Передо мной с легким стуком опускается тарелка. Рис. Мисо-суп, от которого поднимается пар. Кусок рыбы в густом соусе. И всё это с горкой. Рис буквально вываливается за края, а рыба едва помещается. Я поднимаю глаза и вижу, как она ждет. Она готовила это для меня. Она старалась. Бабушка ставит рядом свою тарелку - там сиротливо лежит крошечный кусок рыбы, ложка риса и немного овощей. Контраст порций выглядит почти комично. Словно она пытается за один ужин откормить меня за все прошлые годы. ​Если я не поем, она расстроится. Она подумает, что я заболел. Она начнет переживать, у неё поднимется давление, а сердце... Доктор говорил, ей нельзя волноваться. ​Я беру ложку. Рука кажется тяжелой. ​-Пахнет восхитительно, ба. ​-Ешь, ешь, тебе нужно расти. Ты совсем исхудал, одни кости да кожа. ​Я заставляю себя есть. Каждый глоток дается с трудом, но я улыбаюсь ей через силу. Я должен быть сильным. Она забрала меня из того ада, когда мне было восемь. Она спасла меня. Я не имею права быть ей обузой сейчас. Я должен быть нормальным внуком. Хотя бы ради неё. Бабушка садится напротив. Она не ест. Она смотрит. Подпирает щеку кулаком и наблюдает за каждым движением моей ложки, будто проверяет, не исчезнет ли еда магическим образом. «Это просто еда. Это топливо. Запихни это в себя». Первый кусок рыбы встает поперек горла. Гортань, обожженная желудочным соком после сегодняшней рвоты в школьном туалете, отзывается резкой болью. Я делаю глоток воды, проталкивая комок вниз. -Вкусно? С надеждой спрашивает она. -Очень, ба. Спасибо. Я жую рис. Он кажется бумажным. Она начинает говорить. Её голос тихий, убаюкивающий, как шум дождя. -Как школа? Как ребята? Спрашивает она, подливая мне чай. ​В голове вспыхивает лицо Накамуры-сэнсэя. «Я поставлю вопрос о твоем пребывании в школе». ​Я сжимаю ложку так, что костяшки белеют. Нельзя говорить. Нельзя расстраивать. ​ -Хорошо. Голос звучит почти ровно. -Там... спокойно. Учителя строгие, но объясняют понятно. ​-А тот мальчик? Мэдока? ​Я давлюсь рисом. Делаю быстрый глоток воды. ​-Он... нормальный. Веселый. ​ -Вот видишь! Она радостно хлопает в ладоши, чуть не опрокинув салфетницу. -Я же говорила. Тебе просто нужно время. У тебя обязательно появятся друзья. ​Мне хочется кричать. Мне хочется уткнуться ей в колени и разрыдаться словно маленькое дитё, рассказать, как мне страшно, как я ненавижу это все, как я хочу спрятаться в шкафу и никогда не выходить. ​Но вместо этого я киваю: -Да, ба. Конечно. Миссис Аоки делает глоток чая и, помолчав, продолжает: -Я к чему это: сегодня встретила соседку, госпожу Ямада. Она спрашивала, как тебе новая школа. Пожалуйста, не надо. Только не это. Только не говори что ты обсуждала меня с ней?.. Я сказала, что "Канрё" - это лучшее место. Там строгая дисциплина. Там не допустят того, что случилось в "Хигасидзаве". При упоминании прошлой школы моя рука замирает. Фантомная боль простреливает сломанную когда-то кость. -Да.. Выдавливаю я, повторяя как мантру: -Там безопасно. -Вот и славно. Я доедаю половину. Больше не могу. Физически не могу. -Я наелся. Спасибо. -Но ты оставил самое вкусное... Ну ладно. Ладно. Оставлю тебе на утро. После ужина мы идем в гостиную. Это наше время. Я достаю учебники. Я уже не маленький, мне семнадцать, но я сажусь на пол у столика, а она устраивается в кресле рядом. ​-Что сегодня? Математика? ​ -Ага. Неравенства. ​Я открываю тетрадь. Буквы и цифры, которые в школе плясали перед глазами, здесь, рядом с ней, становятся чуть понятнее. Она не разбирается в программе старшей школы так хорошо, но она всегда старается вникнуть. В эти моменты словно молодеет. Книги и учеба - это то, что она всегда любила больше всего. Ей важно участвовать. Ей важно чувствовать, что она помогает. Мы решаем пару примеров в тишине. Слышно только шуршание грифеля по бумаге. -А как у тебя с английским? Вдруг спрашивает Миссис Аоки. ​Внутри все холодеет. Рука замирает над уравнением. Английский. Танака. Туалет. Вкус желчи во рту. ​-Нормально. Быстро говорю я, утыкаясь носом в тетрадь, словно это самое интересное чтиво в мире. -Мы просто читали текст. ​ -Мэдока-кун тебе не помогал? ​Хрусть. ​Карандаш с сухим треском ломается в моей руке. Грифель отлетает на ковер, оставляя на бумаге черный рваный след. ​ -Такаюки?.. ​Я тупо смотрю на обломки в своих пальцах. Сердце пропускает удар. Я не хотел. Рефлексы. Чертовы рефлексы. ​ -Прости Шепчу я. -Сильно нажал. ​ -Ты устал. Делает вывод она. В её голосе нет упрека, только бесконечная жалость. ​Она наклоняется и осторожно разжимает мои пальцы, забирая сломанный карандаш. Её ладони, сухие и теплые, накрывают мои трясущиеся руки. Она начинает поглаживать костяшки, успокаивая дрожь. -​У тебя красивые руки, Такаюки Тихо говорит она. -Пальцы длинные. Как у музыканта... Или писателя. ​Она замолкает на секунду, словно отгоняя какие-то свои мысли, и твердо добавляет: -Ты вырастешь добрым человеком. Я это вижу. ​Я чувствую, как к горлу подступает ком. Не от тошноты. От стыда. «Если бы ты знала, ба. Если бы ты знала, какой я внутри гнилой. Как я ненавижу людей. Как я глотаю таблетки, чтобы не сойти с ума. Ты бы так не говорила». ​-Ба... Тихо зову я. ​-М? ​-Спасибо тебе. За ужин. И... вообще. ​Она улыбается, и морщинки у глаз становятся глубже. Она гладит меня по голове, перебирая волосы. Это прикосновение возвращает меня в детство, в тот день в больнице, когда она впервые пришла за мной. -Глупый. Ласково говорит она. -За что спасибо? Ты моя радость. Ты - моя жизнь. Она встает, опираясь на подлокотник, словно вспомнила что-то важное. -Ох, точно! Печенье. Миссис Аоки шаркает на кухню и возвращается с небольшим бумажным свертком, перевязанным ленточкой. ​ -Возьми завтра в школу. Угостишь Мэдоку-куна. Это поможет укрепить вашу дружбу. ​У меня внутри всё снова холодеет. Угостить Мэдоку. Подойти к нему самому. Протянуть этот сверток в цветочной салфетке.. Я представляю его лицо. Его идеальную, насмешливую улыбку. ​Я хочу отказаться. Хочу закричать «Нет!». Но я смотрю на Миссис Аоки. Она пекла это. Она старалась. Она так хочет, чтобы я подружился хоть с кем то. ​Спорить бесполезно. ​-Хорошо. Я возьму. ​ -Вот и умница. Она целует меня в макушку. -Доделывай и иди спать. Тебе нужно высыпаться. ​Она уходит в свою спальню. Дверь тихо закрывается. ​Я остаюсь один в комнате, освещенной желтым светом лампы. Смотрю на сверток с печеньем. Он лежит на учебнике математики, как чужеродный объект. Как бомба замедленного действия. ​Я ненавижу математику. Я ненавижу печенье. Я ненавижу то, как сильно я её люблю, и как сильно эта любовь меня душит. ​