Код моего одиночества

Место: Личные апартаменты Алисы в «Аэропорту». Комната Алисы была идеальной, как картинка в журнале: ни одной пылинки, ни одного лишнего предмета. Всё было выдержано в холодных, серебристо-белых тонах. Тишина здесь была не пустой, а густой, натянутой, как струна. Эту тишину разорвал весёлый голос. — Алиса, смотри, что я нашла! Дверь распахнулась без стука, и в стерильную чистоту комнаты ворвался вихрь в образе Хильды. В её коштановые волосах запутались опавшие листья, а в руках она сжимала потрёпанную коробку с настольной игрой. — Это же «Монополия»! Настоящая, из старого мира! Давай сыграем? Алиса, сидевшая с чашкой чая за компьютером, даже бровью не повела. Она лишь отодвинула клавиатуру. — Убери песок с ботинок. И положи эту... вещь на стол. Аккуратно. Хильда послушно, как маленькая девочка, вытерла ноги о коврик и бережно поставила коробку на идеальную столешницу. Она была единственным существом во всём «Аэропорте», кто мог позволить себе такое бесцеремонное вторжение. Пока Алиса нехотя расставляла фишки, Хильда устроилась на диване, поджав под себя ноги, и достала из кармана пакетик с зефирками. — Хочешь? — протянула она одну Алисе. Та посмотрела на липкую сладость с тем же выражением, с каким изучала отчёт о нарушениях. — Нет. — Твоя потеря, — Хильда щёлкнула пальцами, и на кончике её пальца вспыхнул маленький, тёплый огонёк. Она аккуратно поджарила зефир и с удовольствием съела его. Алиса наблюдала за этим ритуалом. Для всех остальных магия Хильды была угрозой. Для Алисы — всего лишь частью её неуёмной, хаотичной натуры. Как ветер или дождь. Они начали играть. Хильда хитрила, смеялась, скупала все улицы подряд. Алиса действовала с холодной, безжалостной логикой, выстраивая свою финансовую империю. Они были полными противоположностями. — Я выигрываю! — радостно объявила Хильда, поставив отель на Зелёной улице. — Ещё нет, — парировала Алиса, подсчитывая её ресурсы. — У тебя недостаточно денег для следующего хода. Ты проигрываешь. Хильда надула губы, но в её глазах не было обиды. Было понимание. Такова была природа Алисы — всё приводить к порядку, даже игру. Внезапно, Хильда отложила свою фишку и замолчала. Она смотрела в окно, на тёмное, искусственное небо «Аэропорта». — Знаешь, Алиса, — её голос вдруг потерял всю свою детскую игривость и стал тихим, задумчивым. — Иногда мне снится... другой свет. Не такой, как здесь. Он более жёлтый, тёплый. И пахнет... дымом. Не от пожара, а приятным, как от костра. И кто-то зовёт меня... но не «Хильда». Другой имя. Она повернулась к Алисе, и в её глазах была невыразимая, древняя тоска. — Как ты думаешь, откуда эти сны? Алиса смотрела на неё. Её безупречное лицо не дрогнуло, но в глазах, этих ледяных озёрах, что-то едва заметно шевельнулось. Словно треснул самый тонкий лёд. — Это просто сны, Хильда, — сказала она, и её голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Твоё воображение слишком активно. — Наверное, — Хильда снова улыбнулась, но улыбка была уже не такой беззаботной. Она потянулась к красному камню на своей шее, сжала его в ладони, как будто ища в нём утешения. Она снова стала той самой весёлой Хильдой, собрала игровые деньги и принялась рассказывать какой-то бессмысленный анекдот. Но Алиса уже не слушала. Она смотрела на эту девочку, которая могла сжечь весь её мир, но боялась собственных снов. Она видела в ней не инструмент и не угрозу, а... потерянное дитя, которое прибилось к её холодному, упорядоченному берегу, потому что другого пристанища у него не было. — Ладно, я пошла! — Хильда прыгнула с дивана. — Мне надо... поджечь что-нибудь интересное. Увидимся! Она выпорхнула из комнаты так же стремительно, как и появилась, оставив за собой запах жжёного сахара и тишину, которая теперь казалась ещё громче. Алиса медленно подошла к столу и взяла в руки ту самую подожжённую Хильдой зефирку, которую та так и не доела. Она была тёплой. Почти как тот свет из её сна. Она простояла так несколько минут, держа в руках этот крошечный, тёплый комочек хаоса, а потом аккуратно положила его в пепельницу.Комната снова была идеально чистой и абсолютно тихой. Но теперь эта тишина была совсем другой. Она была тяжёлой. Потому что в ней осталось эхо чужой, необъяснимой грусти.