Vertigo

Джисон торопливо шагал по темнеющим улицам, сжимая в потных пальцах стопку учебников и мысленно костеря себя за последнее, безрассудно-оптимистичное решение задержаться в библиотеке. Он прекрасно знал, что этот район после захода солнца — не самое безопасное место, но упрямая мысль о недоделанных задачах по термодинамике оказалась сильнее голоса разума. Теперь же, когда густая темнота уже полностью поглотила узкие переулки, а фонари встречались все реже и горели тусклым, умирающим светом, сомнения и страх начинали душить его плотнее, чем самый тугой воротник. Отчаявшись срезать путь к спасительным огням общежития, он свернул в лабиринт подворотен, и почти сразу же по спине у него пробежал рой ледяных мурашек — из-за спины донеслись четкие, несуетливые шаги, сопровождаемые приглушенными мужскими смешками. Джисон попытался убедить себя, что это просто игра воображения, что эти люди случайно идут тем же маршрутом, но его собственные ноги, будто движимые инстинктом, уже ускорили шаг. Книги он прижал к груди так, будто они могли стать ему щитом. В ответ шаги позади тоже участились, теперь они отдавались в тишине переулка зловещим, синхронным цокотом. Сердце Джисона заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он рванулся в сторону, резко свернув в следующий, еще более темный и узкий проход, надеясь запутать преследователей. Но надежда оказалась мимолетной и хрупкой, как стекло. Едва он сделал несколько шагов, запыхавшись от адреналина и страха, как сзади раздался грубый, раздраженный окрик: — Эй, сопляк! Джисон не остановился. Он почти побежал, глупо надеясь, что сможет вырваться. Но через мгновение его настигли. Чьи-то сильные, цепкие руки грубо схватили его за плечи и с размаху пришпилили к шершавой, холодной бетонной стене. Воздух с силой вырвался из его легких. Он инстинктивно зажмурился, пытаясь отстраниться от реальности, и судорожно, с присвистом вдохнул. Парень, что держал его, противно усмехнулся, одним движением вырвал из ослабевших пальцев Джисона учебники и швырнул их в сторону. Звук шлепнувшейся о землю стопки бумаг прозвучал как приговор. Заставив себя открыть глаза, Джисон увидел перед собой искаженное презрительной усмешкой лицо. — Мы, кажется, к тебе обращались, — прошипел тот, усиливая давление на его плечи, вжимая его в холодную стену. — Или ты глухой, а? Джисон, парализованный ужасом, смог лишь бессмысленно покачать головой, пытаясь найти хоть какие-то слова, но его молчание было воспринято как дерзость. Мгновение спустя в пах ему врезалась сокрушительная, обжигающая боль. Удар был такой силы, что все внутри перекосилось и похолодело. Согнувшись пополам, Джисон издал глухой стон, обе руки инстинктивно вцепились в источник невыносимой муки. — Что вам нужно… я не… — выдавил он, захлебываясь собственным дыханием. Второй парень, до этого стоявший в стороне, приблизился и ткнул пальцем Джисону в висок, впиваясь ногтем в кожу. Боль, острая и точечная, заставила его вздрогнуть и зашипеть. — Нам нужны деньги, чудила. — У меня нет денег, — прохрипел Джисон, едва стоя на ногах от накатывающих волн тошноты. Парень, прижимавший его к стене, снова грубо толкнул его, и Джисон, потеряв равновесие, едва не рухнул на асфальт. — Ну, раз не хочешь по-хорошему, то будет по-плохому, — его хриплый смех прозвучал абсолютно пусто, без единой нотки веселья. Он толкнул Джисона снова, сильнее, и два его приятеля, до этого молча наблюдавшие, коротко усмехнулись и сомкнули круг. Джисон замотал головой, отчаянное понимание безысходности ситуации сжимало его горло ледяным кольцом. — У меня ничего нет, я клянусь… — он начал бессвязно бормотать, беспомощно выставив перед собой трясущиеся руки, прекрасно осознавая, что этот жалкий жест ничего не значит против троих явно превосходящих его силой противников. Один из них, самый рослый, хмыкнул, и в этом звуке сквозила жестокость. — Тогда стоит проучить тебя, чтобы не возникал больше. Двое других одобрительно засмеялись, и внутренности Джисона сжались в ледяной ком. Он почувствовал, как по его виску стекает капля пота, рожденного чистым, животным страхом. Мир для Джисона сузился до острия боли и грубых голосов над головой. Он еще пытался что-то сказать, объяснить, вымолить, но ответом стал короткий, безжалостный удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из его легких, не успев превратиться в крик, который застрял где-то глубоко внутри, обернувшись лишь хриплым, беззвучным выдохом. Прежде чем он смог хоть как-то среагировать, в его бок, чуть ниже ребер, врезалась новая, разрывающая волна агонии — тупой, глубокий удар, от которого все внутри содрогнулось и потемнело. Ноги сами подкосились, и он рухнул на холодный, замусоренный асфальт, пытаясь инстинктивно свернуться в клубок, спрятать уязвимые места. Его очки с тихим щелчком отлетели в сторону, и очертания нападавших превратились в размытые, зловещие тени в наступающих сумерках. — Ну что, умник, где твои учебники теперь? — раздался над ним насмешливый голос. Их ноги, обутые в тяжелые ботинки, обрушились на него градом целенаправленных, методичных ударов. Острый каблук пришелся по ребрам, и Джисон почувствовал, как по всему телу разливается огненная жидкость, а в ушах звенит нарастающий набат. Он прикрыл голову согнутыми руками, пытаясь создать хоть какую-то защиту, но это лишь раззадорило нападавших. — Смотри, как клубочком свернулся! — один из них фыркнул, и следующий удар пришелся ему по бедру, заставив все мышцы болезненно дернуться. — Думаешь, спрячешься? Деньги же не в башке, — другой парень наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дешевым сигаретным дымом и перегаром, окутало Джисона. — Давай, тряхни кошельком, заучка. Обувь с силой вдавилась ему в спину, прижимая к липкому от чего-то асфальту. Еще один удар — на этот раз по почкам — вырвал у него короткий, хриплый стон. Боль уже не была отдельными вспышками; она слилась в сплошной, пульсирующий гул, заполнивший все его существо. Он не считал удары, не пытался понять, сколько времени прошло. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную полосу унижения и страдания. По его щекам, смешиваясь с грязью и потом, потекли горячие, беззвучные слезы. Они были не только от физической боли, но и от осознания собственного полнейшего ничтожества, от жгучего стыда за эту беспомощность, от ясного понимания, что все его знания, все формулы и теоремы не могут сейчас ничего изменить. Все, на что он был способен, — это вжиматься в холодную землю, сжиматься еще крепче в своем жалком клубке и беззвучно шептать в грязный асфальт одну-единственную, отчаянную мольбу, чтобы они просто остановились, чтобы они не убили его здесь, в этой грязной подворотне, в полном одиночестве. — Может, проверим его рюкзак? — предложил кто-то из них, и сердце Джисона на мгновение замерло. — Не стоит пачкаться, — лениво ответил другой, нанося ему очередной пинок по голени. — Он и так все отдаст. Эта безысходность, это холодное осознание того, что ты — всего лишь вещь, игрушка в чужих руках, была почти больнее, чем удары. Он лежал, вслушиваясь в свой собственный прерывистый, хриплый вздох и в их грубый смех, чувствуя, как по телу расползаются липкие синяки и как где-то глубоко внутри что-то важное, возможно, сломалось. Новый удар, обрушившийся на него словно тяжелый молот, пришелся прямо в уже измученный, болезненно пульсирующий живот. Боль, острая и пронизывающая, вырвалась из его горла оглушительным, разорванным криком, который, казалось, разнес тишину переулка в клочья. На мгновение ему показалось, будто нога нападающего прошла сквозь него насквозь, разрывая внутренности и вытесняя последние глотки воздуха из перекрученных в узел легких. Он инстинктивно схватился за живот, ожидая, что вот-вот перестанет дышать, что тело его окончательно сдастся под этим нескончаемым натиском. Но они не остановились. Его крик, полный настоящего, животного страдания, вызвал у них лишь новый приступ грубого, бездушного смеха. Он прозвучал так оглушительно и цинично, будто Джисон только что рассказал им самый смешной анекдот на свете, а не испускал предсмертный стон. Удары продолжали методично обрушиваться на его тело со всех сторон, превращая его в один сплошной очаг невыносимой, пылающей агонии. Иногда чей-то каблук попадал в особенно уязвимое место — по уже поврежденным ребрам, по почкам, по сведенным судорогой мышцам ног, — и тогда Джисон до хруста стискивал зубы, пытаясь сдержать новый крик, чтобы не доставлять своим мучителям очередного удовольствия. Надежда, та хрупкая мысль, что это когда-нибудь закончится, медленно и верно угасала в нем, вытесняемая леденящим душу осознанием: этому не будет конца. Они будут бить его, пока им не надоест, пока он не потеряет сознание, а может, и дальше. И в этот момент, сквозь пелену боли и унижения, в нем родилось новое, отчаянное желание — просто отключиться, исчезнуть, чтобы больше не чувствовать, не слышать, не существовать в этом аду. Очередной мощный пинок, обрушившийся на поясницу, с силой перевернул его на спину. Свет уличного фонаря, тусклый и размытый без очков, на мгновение ударил ему в глаза, ослепляя. Один из парней, самый крупный, навис над ним, перекрывая этот жалкий источник света, и его лицо исказилось гримасой нетерпения. — Ну что, все еще нет денег? — прошипел он, впиваясь в Джисона взглядом, полным презрения. Джисон заставил себя открыть заплаканные, мутные от боли глаза и коротко, едва заметно покачал головой. Он чувствовал, как что-то теплое и липкое медленно стекает по его животу, и понимал, что это кровь, его собственная кровь, пропитывает разорванную одежду. — Тогда, продолжим, — парень оскалился, обнажив желтые зубы, и выпрямился во весь рост. Джисон снова зажмурился, всем телом готовясь принять новый удар, сжимаясь в ожидании неизбежной боли, которая вот-вот должна была обрушиться на его беззащитное тело. Но удар так и не последовал. Вместо этого со стороны, из темноты в конце переулка, донесся низкий, хриплый голос, в котором слышалось нечто первобытное, больше похожее на рычание разъяренного хищника, чем на человеческую речь. — Вы что здесь устроили, уроды? Все трое нападавших замерли, как вкопанные. Их смех оборвался, а позы, еще секунду назад полные развязной уверенности, внезапно напряглись и стали неестественными. В наступившей тишине Джисон услышал лишь собственный прерывистый, хриплый выдох. Он не видел, кто пришел, но эта секунда неожиданной передышки, это мгновение, когда внимание его мучителей переключилось с него на что-то другое, показалось ему величайшим даром. Он попытался хоть как-то отдышаться, втягивая в перекрученные болью легкие холодный ночной воздух, понимая, что встать у него все равно не хватит сил, но эта крошечная пауза в аду была бесценна. В натянутой, как струна, тишине один из нападавших, тот, что поменьше ростом, вдруг дёрнулся вперёд с неестественной поспешностью. Он грубо ухватил Джисона за плечо, пытаясь придать его избитому телу вертикальное положение, поднять его с земли, будто пытаясь стереть улики с места преступления. Из груди Джисона вырвался вымученный, хриплый стон — всё его существо, каждая клетка, пронзённая болью, восстала против этого нового насилия. Он безвольно обвис на руках у парня, его голова запрокинулась назад. — Минхо! Мы просто поговорили с этим парнем, всё в порядке! — голос прозвучал фальшиво, с нотой панической подобострастности, и парень снова дёрнул Джисона, пытаясь заставить его хоть как-то стоять, но тело лишь издало ещё одно тихое, бессильное мычание, полное страдания. И тогда Минхо двинулся, всего пара быстрых, энергичных шагов — и он оказался рядом. Резким, отбрасывающим движением он толкнул того парня прочь от Джисона. — Да не трогай его, — процедил Минхо сквозь стиснутые зубы. Парень, словно обжёгшись, разжал пальцы, и Джисон начал оседать обратно на землю. Но на этот раз его падение не было болезненным столкновением с асфальтом. Минхо, двигаясь с неожиданной аккуратностью, подхватил его под плечи, помогая ему медленно и осторожно опуститься на холодную землю. От этого прикосновения, даже сквозь туман боли, Джисон снова простонал, но на этот раз в звуке было чуть меньше агонии. Он с трудом приоткрыл глаза, и его мутный, невидящий взгляд встретился с лицом Минхо, склонившимся над ним. На мгновение он уловил что-то тёмное и напряжённое в его чертах, прежде чем его веки снова сомкнулись, не в силах выносить даже этот тусклый, режущий свет. Минхо выпрямился во весь рост, и все трое парней, будто по команде, отшатнулись назад, будто между ними и им возникло невидимое силовое поле страха. Минхо глубоко, с нескрываемой усталостью, даже с оттенком брезгливости, вздохнул и скрестил руки на груди. Эта простая поза делала его фигуру ещё более массивной и внушительной. — Вы забыли правила? — его голос прозвучал обманчиво спокойно, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он сделал один неспешный шаг вперёд, и трое отступили. — Это моя территория, а вы избили невинного парня прямо на моей территории! Вам жить что ли надоело? Он рассмеялся, но этот звук был леденящим душу, лишённым малейшей тёплой нотки, чистой воды издевка над их трусостью. Один из парней, тот, что пытался поднять Джисона, поднял руки в защитном жесте и начал лепетать, запинаясь: — Мы не хотели, он сам… честно, мы не… — Закрой рот, — Минхо с раздражением закатил глаза, демонстрируя, насколько ему осточертела эта ситуация и их жалкие оправдания. — Мне плевать. Вы ответите за это, просто… не сейчас. Он повернул голову, бросив беглый, но оценивающий взгляд на согнувшуюся от боли фигуру Джисона, лежащую на земле. — Минхо, прости… Но тот, уже разворачиваясь, чтобы подойти к Джисону, отрезал, не глядя на них: — Свалите отсюда, пока я не придушил вас. Парни замерли на месте, и тогда Минхо, не сдерживаясь, крикнул на них, и его голос грохнул, как выстрел, отражаясь от стен переулка: — Сейчас же! Их ноги будто сами по себе сорвались с места. Они рванули прочь, не оглядываясь, их спешные, заплетающиеся шаги быстро затихли в ночи, оставив после себя лишь давящую тишину и тяжёлый, сладковатый запах страха. Минхо медленно опустился на корточки перед Джисоном, его фигура на мгновение заслонила свет фонаря. Он молча, почти с нежностью, которая казалась здесь совершенно неуместной, откинул с его лба темные, слипшиеся от пота и слез пряди. Джисон что-то промычал, неразборчивое и хриплое, и Минхо наклонился чуть ближе, его голос прозвучал непривычно тихо, приглушенно: — Ты как? В ответ Джисон лишь бессильно замотал головой, сжимаясь от новой волны боли, подкатившей к горлу и не позволявшей выговорить ни слова. Слова застревали где-то глубоко внутри, перемешанные со стыдом и шоком. — Встать сможешь? — снова спросил Минхо. Джисон с огромным трудом заставил себя приоткрыть глаза, и его мутный взгляд встретился с темным, пристальным взглядом Минхо. И в этой глубине он на секунду уловил что-то другое — искреннюю, неподдельную тревогу. Это заставило его найти в себе силы прошептать: — Наверное… да. Минхо молча кивнул, его лицо вновь стало непроницаемым. Он выпрямился и протянул Джисону руку — сильную, с выступающими костяшками пальцев, на которых виднелись свежие ссадины. Джисон глубоко вздохнул, собираясь с духом, и вцепился в его ладонь, чувствуя, как та смыкается вокруг его пальцев плотным, надежным замком. Он попытался помочь себе подняться, опираясь на эту опору, но едва его тело начало отрываться от земли, как тупая, разлитая по всему существу боль отозвалась в каждом мускуле, в каждом поврежденном ребре. Из его груди вырвался сдавленный, непроизвольный стон. В ответ Минхо лишь крепче сжал его руку, не давая ему упасть обратно, и слегка потянув на себя заставил Джисона подняться на ноги. Его колени предательски подкашивались, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Чтобы не рухнуть, он инстинктивно ухватился за грубую кожу куртки Минхо, цепляясь за нее, удерживая равновесие. Тот придержал его за плечи, стабилизируя его шаткое положение. — За что они так? — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и спокойный. Джисон горько хмыкнул, и этот звук больно отозвался в его ушибленных ребрах. — Деньги просили, — он поднял глаза, все еще полные влаги от перенесенной боли. Минхо сморщился, будто почувствовал неприятный запах, и притянул Джисона чуть ближе к себе, не сжимая, а просто предлагая дополнительную точку опоры. — Они получат за это. Джисон нахмурился, пытаясь в тумане сознания сложить пазл из того, что он видел и слышал. — Ты один из них, да? Уголок губ Минхо дрогнул в короткой, безрадостной ухмылке. — Нет, — он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись уха Джисона, а шепот стал тихим, зловещим обещанием: — Я намного хуже. От этой внезапной близости, от горячего дыхания и леденящего душу смысла этих слов Джисон вздрогнул всем телом. Прилив адреналина заставил его попытаться отпрянуть, отойти, создать дистанцию. — Я… эм, я пойду, спасибо за помощь, — пробормотал он, снова делая неуверенное движение назад. Но Минхо не отпустил его. Его хватка на плечах Джисона стала тверже, хотя и оставалась удивительно аккуратной, он притянул его обратно, не давая упасть. — Не бойся, я беззащитных не бью, — произнес он, и в его голосе сквозь привычную хрипотцу пробивалась какая-то странная убежденность. Джисон фыркнул, пытаясь скрыть новый приступ страха под маской раздражения. — С чего ты взял, что я беззащитный? Минхо медленно, оценивающе оглядел его с ног до головы — помятая, испачканная одежда, худощавое, трясущееся тело, заплаканное лицо — и затем вернул взгляд к его глазам. — Ни с чего, — ответил он и повернул голову в сторону огней общежития. — Тебе куда? Давай провожу. — Я сам дойду, отпусти уже, — снова попытался настоять Джисон, делая еще одну слабую попытку вырваться. Но его силы были на исходе, а хватка Минхо оказалась на удивление цепкой и несокрушимой. Понимая тщетность усилий, он в бессилии опустил руки, надеясь, что тот просто послушает и отстанет. Но Минхо даже не думал отпускать. — А вдруг еще кто-нибудь нападет по дороге? Джисон с раздражением закатил глаза, чувствуя, как накатывает волна усталости. — Я живу в общаге, тут недалеко, дойду как-нибудь. Минхо лишь кивнул в ответ, и на мгновение его руки разомкнулись. Но не для того, чтобы отпустить, а чтобы наклониться и подобрать с асфальта его очки и выброшенный ранее рюкзак. Он легко закинул потрепанный портфель себе на плечо, а затем, с неожиданной аккуратностью, бережно надел очки на переносицу Джисона. Тот замер от неожиданности, чувствуя, как дрожащие пальцы Минхо на секунду касаются его висков, и проморгался несколько раз, когда мир вокруг постепенно вернул себе четкие очертания. — Ну всё, идём, — объявил Минхо. Джисон уже открыл рот, чтобы возразить, но Минхо обхватил его за талию, и на этот раз его рука легла не как захват, а как опора, помогающая распределить вес. И Джисон, понимая, что спорить бесполезно, а идти в одиночку действительно невыносимо больно, просто выдохнул, в его голосе слышалось полное истощение: — Спасибо. И, ухватившись за плечо Минхо, он покорно зашагал, позволяя вести себя в сторону общежития, в сторону безопасности, оставляя позади темный переулок и частицу своего прежнего, упорядоченного мира. Путь до знакомого крыльца общежития показался Джисону одновременно бесконечно долгим и промелькнувшим как одно мгновение. С каждым шагом он все острее ощущал, как ладонь Минхо, лежащая у него на талии, будто прожигает ткань его куртки. Дискомфорт нарастал, и причина его крылась не только в том, что любое давление отзывалось ноющей болью в ушибленных мышцах. Их тела были прижаты слишком близко, на расстоянии, недопустимом для чужих людей, и от этого учащенно билось сердце, сбивая привычный, размеренный ритм. Пальцы Минхо, то расслабляясь, то непроизвольно сжимаясь, чтобы лучше его придерживать, цеплялись за его бок с такой уверенной силой, словно обладали правом собственности, и это рождало внутри Джисона странную, тревожную дрожь, смешанную со смущением. И вот, наконец, в поле его зрения возникли спасительные, знакомые двери, залитые желтоватым светом фонаря. Облегченный вздох сам собой вырвался из его груди. Джисон начал торопливо выбираться из объятий, которые вдруг стали невыносимыми. — Всё, дальше я сам, еще раз спасибо и… Но Минхо опередил его, разомкнув хватку с такой же внезапностью, с какой и схватил. — Я тебя не видел раньше, ты новенький? — перебил он, его голос вновь обрел привычную развязную интонацию, а на лице застыло лишь легкое, отстраненное любопытство. — Я учусь на первом курсе инженерии, — вздохнул Джисон, чувствуя, как подступает усталость. Минхо вскинул брови в ответ, но в его глазах не вспыхнуло ни искорки интереса. Он сунул руки в карманы своих потертых джинсов. — А, ясно, — сухо бросил он, словно эти слова не стоили даже малейшего усилия. — Как тебя зовут? — Джисон… Хан Джисон, — тихо произнес он. — Я Минхо, — уголки его губ поползли вверх в знакомой ухмылке. Джисон молча кивнул, мысленно возвращаясь к тому, как это имя срывалось с губ его обидчиков, окрашенное страхом. Желая заполнить неловкую паузу, он спросил: — На кого ты учишься? Минхо коротко хмыкнул, и в этом звуке слышалось презрение. — Я строитель, вроде как, — он шаркнул подошвой тяжелого ботинка об асфальт, глядя куда-то в сторону. — Но мне это неинтересно, просто я уже слишком далеко зашел, чтобы бросать, приходится терпеть. Откровенность этих слов заставила Джисона вздрогнуть. Подобное отношение к учебе, к будущему, было для него чем-то немыслимым, почти кощунственным. — А что тебе нравится изучать? — пролепетал он, пытаясь понять. Минхо усмехнулся, и эта усмешка была откровенно издевательской, словно вопрос был смешным до абсурда. — Изучать? Ничего. Джисон почувствовал, как между ними вырастает стена, еще более непреодолимая, чем разница в возрасте и физической силе. Он поджал губы и отступил еще на шаг, создавая желанную дистанцию. — Понятно… Мне пора, так что… Минхо, словно вспомнив, поспешно снял со своего плеча рюкзак Джисона и протянул ему. Его взгляд скользнул по лицу Джисона, задерживаясь на синяке, проступающем на щеке. — Береги себя, Сони. Тот просто кивнул в ответ, опустив глаза и чувствуя, как по щекам разливается жар. Он не стал поправлять это внезапное, фамильярное обращение. Минхо в последний раз окинул его быстрым, оценивающим взглядом, а затем резко развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворялся в ночной темноте. Джисон не двигался с места еще целую минуту, стоя под тусклым светом фонаря и глядя в пустоту, в которой исчез тот, кто с такой легкостью ворвался в его упорядоченный мир, спасая и одновременно разрушая все его представления о безопасности и границах.

***

Дверь в комнату общежития с тихим щелчком поддалась, впуская Джисона в знакомое, уютное пространство, которое сейчас казалось ему единственным безопасным местом на земле. Он с силой швырнул свой портфель на пол, и это небрежное движение отозвалось в его теле резкой, пронзительной болью, вырвав из груди тихий, сдавленный стон. Притворив дверь, он обернулся и сразу же столкнулся с ошарашенным, застывшим в шоке лицом Сынмина. Тот сидел на своей кровати, уставившись на Джисона широко раскрытыми глазами, в которых читался целый коктейль эмоций — от непонимания до тревоги. Джисон попытался скривить губы в подобии беззаботной улыбки, но получилось лишь болезненное подергивание уголков рта. Молча, двигаясь медленно и осторожно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, он подошел к своей кровати и принялся стаскивать с себя испачканную грязью и местами порванную одежду. Когда он стянул через голову толстовку, Сынмин не выдержал и вскочил на ноги, его голос прозвучал сдавленно и испуганно: — Боже, Джисон! — он сделал шаг вперед, его взгляд прилип к спине соседа, покрытой багровыми пятнами синяков и ссадин. — Что случилось? Твоя спина…. Джисон тяжело повернулся к нему лицом, и взгляд Сынмина немедленно упал на еще более пугающую картину — россыпь темных, уже проступающих синяков на его бледной коже груди и живота. Он непроизвольно прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержать возглас ужаса. Джисон лишь горько хмыкнул в ответ и, стянув джинсы, с облегчением опустился на край кровати. — Я в порядке, — прошептал он, но его дрожащие руки и побелевшие от напряжения костяшки пальцев красноречиво опровергали эти слова. Сынмин, постепенно отходя от первоначального шока, с недоверием поднял одну бровь и медленно опустился на свою кровать напротив, не отрывая от него пристального взгляда. — В порядке? — переспросил он, и в его голосе зазвучали саркастические нотки. — Выглядишь, будто тебя пять человек пинали. — Три, — мрачно поправил его Джисон, глядя в пол. Сынмин кивнул, будто эта конкретная цифра имела принципиальное значение, и затем, понизив голос, спросил: — Из-за чего? Мы только три месяца учимся, кому ты уже успел дорогу перейти? Джисон медленно, преодолевая пронзающую боль, откинулся на подушку и закрыл глаза, стиснув зубы. — Я их не знаю… Они просили деньги. — И…? — И у меня их нет, — простонал Джисон. Сынмин снова кивнул, и в его глазах загорелась решимость. Он резко схватил свой телефон со стола, его пальцы уже потянулись к экрану. — Тебе нужно в больницу, вдруг там что-то сломано или… — Нет! — голос Джисона прозвучал резко и неожиданно громко. — Мне точно не нужно в больницу. Ким замер с телефоном в руке, его взгляд стал настойчивым и обеспокоенным одновременно. — Почему нет? У тебя могут быть ребра сломаны! Ты не можешь просто это игнорировать! Джисон с силой прикрыл веки, пытаясь отгородиться от этого разговора, от всей этой кошмарной реальности. — Заживет, — упрямо пробормотал он. Сынмин с тяжелым, выразительным вздохом опустил телефон обратно на стол и уставился на соседа. — И что, они просто… отпустили тебя? — Просто? — Джисон горько хмыкнул, и этот звук больно отозвался в его ушибленных ребрах. — Почти… Один парень помог мне. — Что за парень? — Его зовут Минхо… Я не знаю кто он, но они его испугались и убежали. Ким коротко усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные огоньки, которые так контрастировали с мрачной атмосферой произошедшего. — А вдруг он из мафии? — с притворным ужасом предположил он. — С чего вдруг они его так испугались, а? — Я не знаю, — устало ответил Джисон, поворачиваясь лицом к стене. — И если честно, мне без разницы. Главное, что они отстали. Сынмин разлегся на своей кровати, заложив руки за голову. — Ну ты влип, Джисон. Теперь тебя будут преследовать мафиози. Джисон невольно рассмеялся, хотя смех и причинил ему новую боль. — Что ты несешь? Он просто… взрослый и накачанный. — Красивый? — Обычный, — Джисон скривился, пытаясь перевернуться на бок. — Значит, красивый, — с торжеством заключил Сынмин, словно поймал его на слове. Джисон не стал ничего отвечать. Он просто лежал, прислушиваясь к ноющей боли в каждом мускуле, и пытался вытеснить из памяти и образы, и страх, и навязчивую мысль, что все это может повториться снова. Но чем сильнее он старался забыть, тем ярче в темноте за закрытыми веками вспыхивало насмешливое лицо Минхо и его тихий, обжигающий шепот: «Я намного хуже».

***

Джисон был человеком системы до самого мозга костей. Он боготворил порядок, структуру и предсказуемость, видя в них единственный надежный фундамент для существования. Бардак и хаос, будь то в окружающем пространстве или в расписании, он на дух не переносил, потому что они вносили разлад в отлаженную работу его сознания, мешали сосредоточиться, выбивали почву из-под ног. Если его ручка лежала на столе не под тем углом, он непременно поправлял ее; если корешок учебника выступал за воображаемую линию на полке, он с легким раздражением, почти с шипением, выравнивал его с маниакальной точностью. Для него было жизненно важно, чтобы каждая вещь находилась на своем месте, создавая привычный, безопасный миропорядок. Он обожал структурировать каждый свой день, с наслаждением составляя расписание, просчитывая каждый шаг, каждую минуту. Его жизнь, его мысли, его будущее — все было аккуратно разложено по полочкам, и в этом царила безупречная гармония. Но, видимо, судьба решила, что ее планы насчет Джисона кардинально отличаются от его собственных. Проснувшись утром, он обнаружил, что его тело, этот инструмент, который всегда беспрекословно подчинялся его воле, превратилось в источник невыносимой, тупой и глубокой боли. Малейшая попытка пошевелиться отзывалась в мышцах адским, пронизывающим гулом, а особенно жестоко горели ушибленные ребра, напоминая о себе при каждом вдохе. Он медленно открыл глаза, и сразу же из его груди вырвался глухой, бессильный шипящий звук, когда солнечный свет, казалось, вонзился прямо в зрачки. Он натянул одеяло поверх головы, пытаясь создать себе темное, безболезненное укрытие, спрятаться от настойчивой реальности, которая сейчас казалась ему слишком яркой и требовательной. — Эй, ну ты как? — со стороны донесся встревоженный голос Сынмина. Джисон что-то неразборчиво промычал в ответ в складки одеяла, надеясь, что это его устроит. Но Сынмин, поняв без слов всю глубину его состояния, лишь тяжело вздохнул. — Понял… Останешься здесь? Я предупрежу преподов, — предложил он. Однако одеяло резко слетело с Джисона. Его лицо, бледное и осунувшееся, было искажено гримасой боли, но в глазах горел знакомый огонек упрямства. — Я пойду, — четко и не допуская возражений проговорил он. Сынмин с недоверием взглянул на него, приподняв брови, но Джисон уже принял сидячее положение, зажмуриваясь и стискивая зубы от новой волны неприятных ощущений, которая накатила на него, едва он изменил положение тела. — Ты уверен? — скептически протянул Сынмин. — Может, хоть один день дома посидишь? Джисон лишь фыркнул в ответ, всем своим видом показывая, насколько абсурдной ему кажется эта идея. Он потянулся к тумбочке, схватил свои очки и, водрузив их на переносицу, коротко бросил: — Нет. Опираясь на тумбочку, он с огромным усилием поднялся на ноги, непроизвольно хватаясь за бок, где боль была особенно острой. Под настороженным и полным беспокойства взглядом Сынмина он, двигаясь медленно и скованно, как марионетка с туго затянутыми нитями, направился в их общую ванную комнату. Ему нужно было привести себя в порядок, или, по крайней мере, сделать такую попытку, вернуть себе хотя бы видимость контроля над тем хаосом, в который превратилось его собственное тело. Ледяная вода из-под крана обрушилась на его лицо, словно пытаясь не только смыть следы вчерашнего кошмара, но и привести в порядок разбегающиеся, хаотичные мысли. Каждая капля, стекающая по коже, была коротким, болезненным шоком, заставляющим вздрагивать, но он терпел, надеясь, что холод сумеет прогнать остатки сна и вернуть хоть крупицу ясности. Зубы он чистил быстрыми, почти механическими движениями, а расческа скользнула по непослушным темным волосам один-единственный раз, лишь слегка пригладив их привычный беспорядок. Времени на большее не было, да и сил тоже. Он вбежал обратно в комнату и распахнул дверцу шкафа, его взгляд беспокойно скользил по содержимому в поисках чего-то подходящего на сегодня. Выбор одежды никогда не был для него предметом длительных раздумий; главными критериями всегда оставались чистота и безупречная выглаженность. Его пальцы, слегка дрожа, вытащили привычные черные штаны и простую светлую рубашку. Процесс одевания превратился в настоящее испытание: каждый раз, когда ткань касалась свежих ссадин и глубоких синяков, по его телу прокатывалась новая волна боли. Он стискивал зубы до хруста, на мгновение плотно зажмуривал веки, пережидая самый пик неприятных ощущений, и лишь затем продолжал, двигаясь медленно и осторожно. Облегчение наступило только тогда, когда последняя пуговица у горла была застегнута, окончательно скрыв под плотной тканью свидетельства его унижения. Сынмин, уже стоявший у выхода в куртке, бросил ему через плечо: — Я зайду за кофе, пойдешь со мной? Джисон лишь молча покачал головой, не отрываясь от своего занятия. Он методично, с привычной дотошностью собирал в портфель учебники и тетради, точно сверяясь с расписанием, будто эта рутинная процедура могла вернуть ему ощущение контроля. Дверь за спиной мягко щелкнула, и в наступившей тишине Джисона с ужасом осенило пугающее осознание: теперь несколько недель, а может, и дольше, ему предстоит ходить по университетским коридорам, словно побитая собака, с лицом, разукрашенным синяками, и телом, скованным болью при каждом неловком движении. Он с содроганием представил себе вопросительные, а возможно, и осуждающие взгляды преподавателей, неизбежные беседы, во время которых ему придется либо лгать, либо снова и снова переживать унижение. Мысль о том, что его безупречная, только начинающая складываться репутация прилежного и спокойного студента может быть разрушена из-за одного вечера, была невыносимой. С громким, тяжелым выдохом, в котором слышалось отчаяние, он резко застегнул молнию на переполненном портфеле и накинул его на плечо. Непроизвольная гримаса боли исказила его черты — вес сумки пришелся точно на ушибленное место. Он бросил быстрый, почти украдкой взгляд на свое отражение, и его лицо скривилось от нового приступа отвращения. Очки, слегка погнутые во время вчерашнего инцидента, сидели теперь криво, искажая восприятие и придавая ему неуклюжий, почти комичный вид. В этом искаженном образе он с ужасом уловил сходство не с прилежным студентом, каким он себя знал, а с теми самыми идиотами, что избивали его в темном переулке. Эта мысль, это стирание граней между жертвой и агрессором, между порядком и хаосом, оказалось для него хуже самой физической боли. Резко развернувшись, он покинул комнату, чувствуя, как почва его упорядоченного мира окончательно уходит из-под ног.

***

Джисон медленно брел по бесконечному, наполненному утренним гомоном коридору университета, его пальцы с навязчивой, нервной периодичностью разглаживали складки на светлой рубашке. Он пытался придать себе если не опрятный, то хотя бы приемлемый вид, вернуть себе ту невидимую броню аккуратности, которая всегда отделяла его от окружающего хаоса. Кончики его пальцев предательски дрожали, и он всячески старался не придавать этому значения, сжимая их в кулаки и снова расправляя ладони, будто мог усилием воли остановить эту мелкую дрожь, вызванную пережитым шоком и физическим истощением. Единственный вывод, который его перегруженный мозг сумел сформулировать из вчерашнего кошмара, был простым и категоричным: он больше никогда и никому не позволит так грубо врываться в его хрупкий, тщательно структурированный мир. Если понадобится, он научится быстро бегать, отрастит невидимые шипы, превратится в тень, скользящую по стенкам, — лишь бы никто и никогда снова не смог нарушить его покой, не смог прикоснуться к нему с насилием. Он мысленно кивнул сам себе, закрепляя это решение, как новый, незыблемый закон своего существования. С этим обретенным, хоть и хрупким, убеждением он толкнул дверь аудитории и поспешно, почти крадучись, устремился к своему спасительному месту за первой партой. Его движения были отточены и быстры: он аккуратно, с привычной точностью выложил на столешницу учебник по инженерной графике и толстую тетрадь в темной обложке, стараясь создать вокруг себя привычный рабочий барьер из книг и канцелярии. Внутри него теплилась слабая надежда, что никто не обратил на него внимания, не заметил синеватых пятен, проступающих на щеке под неудачным углом, искаженной походки, видневшийся из-под манжеты царапины. Он сложил руки перед собой, стараясь дышать ровно и глубоко, несмотря на тупую боль в ребрах, и уставился на еще пустую доску, с нетерпением ожидая начала занятия. Вот он, его план, его спасение. Он просто сосредоточится на учебе, как делал это всегда. Он уткнется в конспекты, вчертит линии и проекции, погрузится в мир формул и расчетов, где нет места непредсказуемости и грубой силе. Он заставит себя забыть этот момент величайшего унижения, вычеркнет его, как ошибочную строку в вычислениях. И он дал себе суровое обещание, поклялся самому себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не будет задерживаться в библиотеке допоздна, как бы того ни хотелось его жажде знаний. Его будущее, его безопасность и его безупречная репутация стоили дороже любых, даже самых блестящих, академических достижений. Пары тянулись медленно, превращаясь в настоящее испытание на прочность. Джисон не мог избавиться от навязчивого, неприятного ощущения десятков чужих глаз, буквально впивающихся в его спину. Он прекрасно понимал, что большинство окружающих так или иначе бросают на него любопытные взгляды, а некоторые даже отпускают сдержанные смешки, насмехаясь над его скованной, неестественной походкой и тем, как он инстинктивно прижимал к груди учебники, словно пытаясь защитить ушибленные ребра. Однако, Джисон изо всех сил старался игнорировать эти проявления глупости и бестактности, мысленно повторяя, что мнение случайных зевак не имеет для него абсолютно никакого значения. Гораздо важнее было то, что ни один из преподавателей не задал ему неловких вопросов о внешнем виде, не придал значения его помятости и синякам, что позволяло сохранить хоть какую-то видимость нормальности и контроля над ситуацией. Со звонком он, движимый единственной целью — найти спасительное убежище, — направился в столовую. В этой суматохе он надеялся отыскать знакомую фигуру Сынмина, чтобы спрятаться от этих бесчисленных, прожигающих насквозь взглядов за его беззаботной болтовней. Он ворвался в шумное, наполненное ароматами еды и громкими голосами пространство, и его взгляд забегал по столам в тщетных попытках выловить в толпе хоть что-то знакомое. Он даже приподнялся на носочки, чтобы улучшить обзор, и в этот момент его глаза внезапно расширились от ужаса. Вместо долгожданного соседа по комнате он заметил за угловым столиком ту самую фигуру, которую меньше всего хотел бы видеть, — Минхо. Тот сидел, хмуро уставившись в свою тарелку, и с видимым раздражением тыкал палочками в порцию риса, вполуха слушая своего собеседника, парня с вызывающими розовыми прядями в волосах. Джисон резко, почти болезненно втянул воздух, будто получил новый, неожиданный удар. Не раздумывая ни секунды, он поспешно развернулся, всем существом стремясь покинуть это помещение, исчезнуть, раствориться в толпе. Но едва он сделал первый шаг к выходу, как его окликнул хорошо знакомый голос, пробивающийся сквозь общий гул: — Джисон! Ты куда? Он медленно, с неохотой повернул голову и увидел Сынмина, который стоял с подносом в руках всего в нескольких метрах от него. Джисон с отчаянием прикрыл глаза на мгновение, мысленно умоляя судьбу, чтобы Минхо не услышал этого злополучного обращения. Однако, когда он снова открыл веки, его худшие опасения подтвердились: взгляд Минхо был теперь прикован к нему, темный, тяжелый и неотрывный. Джисон с горьким бессилием покачал головой, глядя на Сынмина, ясно давая понять, что никакой совместной трапезы не будет, и снова резко развернулся, на этот раз намеренно и быстро покидая столовую. Он никогда раньше не видел Минхо в университете, он даже начал сомневаться, действительно ли тот здесь учится. Так какого черта, по какому злому умыслу судьбы этот человек, это воплощение хаоса, появился здесь именно сегодня, чтобы вновь ворваться в его и без того разрушенный покой? Джисон почти бежал по коридору, свернул за угол и устремился к заветной двери туалета, видя в ней единственное возможное спасение. Он планировал запереться в кабинке на всю перемену, даже если она продлится все тридцать минут, лишь бы украдкой глотнуть привычной тишины и уединения, восстановить разрушенные границы и постараться не подпускать к себе тот вихрь хаоса, который олицетворял собой Минхо. Его пальцы уже тянулись к холодной металлической ручке, когда чья-то сильная ладонь резко сомкнулась вокруг его запястья, грубо разворачивая его к себе. Джисон вздрогнул всем телом, и из его горла вырвалось короткое, шипящее от боли дыхание — резкое движение отозвалось огненным спазмом в ушибленных мышцах. Перед ним стоял Минхо. Заметив, как исказилось от страдания лицо Джисона, он мгновенно разжал пальцы, отпуская его руку. — Извини, я… забыл, — пробормотал он, и в его голосе на секунду мелькнуло что-то, похожее на досаду. Джисон сузил глаза, отступая на шаг и прижимая травмированную руку к груди. — Что тебе нужно? — его собственный голос прозвучал резко. Минхо склонил голову набок, и по его лицу поползла ухмылка, пока он наблюдал, как зрачки Джисона расширяются от неподдельного страха. — Не думал, что увижу тебя сегодня, — ответил он, и его беглый, оценивающий взгляд скользнул по всему телу Джисона, с головы до ног. — Но ты, видимо, очень любишь учиться. Он нарочито сделал акцент на слове «очень», и снова усмехнулся. Джисон в ответ отступил еще на шаг, пока его спина не уперлась в прохладную стену, лишая его возможности дальнейшего отступления. — Я в норме, — выдохнул он, пытаясь вложить в эти слова как можно больше уверенности. Минхо нарочито медленно и серьезно кивнул, затем сократил дистанцию, сделав один уверенный шаг вперед. Джисон невольно вздрогнул, вжимаясь в стену. — Да, я вижу, — тихо произнес Минхо. Его рука поднялась и легла на щеку Джисона, ладонь едва касалась кожи, палец почти невесомо провел по лиловому синяку, проступающему под глазом. Прикосновение было мимолетным, и он тут же одернул руку, снова пряча ее в карман. Джисон сжал челюсти до боли, чувствуя, как по его щеке разливается жар, и плотнее прижался к стене, пытаясь создать между ними хоть какую-то дистанцию. Минхо коротко хмыкнул, наблюдая за его реакцией. — Чжун больше не полезет к тебе, не переживай. Джисон молча кивнул, глотая воздух, а затем выдохнул вопрос, который вертелся у него на языке: — А ты? Минхо озадаченно вскинул одну бровь, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Ты что, боишься меня? Джисон поджал губы, не в силах вымолвить ни слова, но этот немой ответ, казалось, лишь раззадорил Минхо. Он шагнул еще ближе, и его губы растянулись в широкой, хищной ухмылке. — О, тебе не стоит бояться меня, Сони. Я же не зверь какой-то. Джисон нахмурился, чувствуя, как учащенно бьется сердце, и затем, почти шепотом, выпалил: — Ты не… не состоишь в мафии? Он тут же сомкнул губы, с ужасом осознав, насколько глупо и абсурдно прозвучал его вопрос. Минхо на секунду замер, а затем рассмеялся — искренне, громко, запрокидывая голову назад. Он даже провел рукой по глазам, смахивая невидимую слезу. — Думаю, что нет, — наконец выдохнул он, все еще покачивая головой от смеха. — Думаешь? — Джисон расширил глаза. — Я не состою в мафии, — более серьезно повторил Минхо, оглядывая пустой коридор. — Я бы не учился здесь, если бы это было так. Джисон с облегчением выдохнул, надеясь, что на этом их мучительный диалог можно будет считать законченным. Но Минхо снова шагнул ближе, сократив расстояние до нуля. В нос ударил запах его одеколона и табака. Взгляд Джисона непроизвольно скользнул вниз, к его губам, зацепившись за маленькую серебряную серьгу, впившуюся в нежную кожу. Он тут же, с испугом, вернул взгляд на темные глаза Минхо и проговорил сдавленно: — Мне нужно… эм, мне нужно идти… Могу я…? Минхо резко взмахнул рукой, с грохотом уперев ладонь в стену в сантиметрах от головы Джисона, и наклонился к его уху. — Ты всегда так нервничаешь, когда разговариваешь с людьми? — он наклонился еще ниже, и его губы коснулись мочки уха Джисона, заставив все его тело содрогнуться. — Или только со мной? Джисон резко уперся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но его силы были ничтожны по сравнению с мощью Минхо, и этот жест оказался бесполезным. Однако через секунду Минхо сам отступил, на его лице играла легкая, довольная усмешка. Он еще раз окинул взглядом Джисона — его покрасневшее лицо, сжатые в тонкую полоску губы, взгляд, полный смеси страха, гнева и смущения, — развернулся и, насвистывая, ушел, оставив его одного в тихом, пустом коридоре, с бешено колотящимся сердцем и хаосом в душе.

***

Джисон и правда любил учиться всей душой, и это чувство было для него одним из немногих, что приносило чистую, ничем не омраченную радость. Он находил глубочайшее удовольствие в том, чтобы погружаться в строки учебника, впитывая новые концепции и факты, словно губка. Сам процесс — скрупулезное ведение расчетов, где каждая цифра находила свое логичное место, аккуратное вычерчивание линий на ватмане, создающее идеальную проекцию, даже монотонное написание докладов — вызывал у него почти что восторг. Изучать неизвестное, штурмовать очередную главу, заполнять ровными рядами букв чистые страницы конспектов — все это было не обязанностью, а страстью, которой он посвящал каждую свободную минуту. Сколько он себя помнил, он никогда не позволял себе пренебрегать учебой, всегда выкладывался на полную, и, возможно, именно в этой сфере он достигал настоящего, безупречного мастерства. Потому что во всем остальном он неизменно оказывался если не худшим, то совершенно беспомощным. В детстве, когда все мальчишки во дворе гоняли мяч, он не умел играть в уличный футбол, чувствуя себя белой вороной. Он не умел водить машину и никогда даже не садился за руль, сама мысль об управлении таким сложным механизмом вызывала у него трепет. Общение с людьми давалось ему с огромным трудом — его дотошность и неловкость неизменно отпугивали окружающих, оставляя его в одиночестве. В спорте он был совершенно беспомощен, а его внешность, как он сам считал, оставляла желать лучшего. И в этом мире, где он постоянно чувствовал себя неуместным и неправильным, учебники и конспекты стали его верными и неизменными спутниками. Они не требовали от него ничего, кроме внимания и усердия, и щедро вознаграждали его ясностью формул и стройностью теорем. Он не переживал ни о чем, кроме предстоящих тестов, и не думал ни о чем, кроме новой главы в учебнике по физике. В этом заключалась его единственная и неоспоримая правда. Учеба была для него тем самым якорем, который удерживал его на плаву в бушующем море жизненного хаоса. Она давала ему то, чего ему так не хватало в реальности: структуру, порядок и предсказуемость. Поэтому он научился выстраивать вокруг себя неприступную крепость из собственных знаний, высокие стены из формул и толстые томы законов. Он не стремился стать частью того шумного, непонятного и пугающего мира, что кипел за стенами его библиотеки. Учеба была стабильной, логичной и безопасной гаванью, и ему это нравилось больше всего на свете. Дверь в комнату с тихим, но настойчивым скрипом открылась, и Джисон, не отрывая взгляда от учебника, мысленно вздохнул, предчувствуя, что теперь его ждет вечерняя борьба за концентрацию под неизбежный грохот и бесконечную болтовню Сынмина. Тот с громким щелчком захлопнул дверь за собой и с протяжным, театрально-усталым стоном рухнул на свою кровать, отчего пружины заскрипели. Джисон невольно сморщился от внезапного шума и наклонился еще ниже над раскрытой страницей, пытаясь в который раз перечитать сложное предложение, смысл которого ускользал от него. — Ну что, сосед, какие планы на выходные? — Сынмин сладко потянулся, разминая затекшие мышцы. — Учеба. Сынмин громко фыркнул, выражая свое разочарование. — Ну еще бы… — он замялся, в поисках аргумента. — Как насчет отдыха? Сходим куда-нибудь, развеемся, в кафе там или хоть кофе попить… Джисон медленно, с выражением легкого недоумения на лице, приподнял одну бровь и повернул к нему голову. — Зачем? — Ты вечно над этими учебниками сидишь, разве тебе не хочется немного отдохнуть? — с искренним любопытством в голосе спросил Сынмин. Джисон, не видя в этом вопросе никакого рационального зерна, тут же вернул свое внимание к тетради с аккуратными колонками расчетов. — Я люблю учиться. Сынмин усмехнулся, качая головой. — Да я знаю-знаю, — протянул он и приподнялся на локтях, его взгляд стал немного умоляющим. — Но мне и так тут не с кем общаться, а ты вечно в комнате сидишь как задрот, понимаешь, как мне тяжело? Джисон скривился, чувствуя нарастающее раздражение от этого вторжения в его личное пространство и планы. — Мне искренне жаль. Но выходные я уже распланировал, мне нужно сделать доклад по электротехнике, и я думаю, что сделаю два, чтобы потом выбрать лучший вариант. Еще необходимо проработать дополнительные материалы по теории цепей и начать подготовку к коллоквиуму по высшей математике, который будет через неделю, но лучше начать заранее. Сынмин принял полное сидячее положение и уставился на Джисона с таким выражением лица, будто тот только что сообщил нечто в высшей степени омерзительное. — Какая скукота, — с чувством провозгласил он и с драматизмом закатил глаза. — А можешь как-нибудь вклинить час на поход в кафе с Сынмином? С твоим любимым соседом по комнате? Джисон нахмурился, его терпение начало подходить к концу. — То, что мне не предоставили выбора, не значит, что ты любимый. Сынмин притворно приложил руку к груди, изображая глубокую обиду, и его голос дрогнул от наигранного страдания: — Какое же у тебя ледяное сердце, сосед. Джисон в ответ лишь цокнул языком и всем корпусом, демонстративно отвернувшись, развернулся к своему рабочему столу, надеясь, что теперь, наконец, ему удастся погрузиться в тишину и докончить свои задания в столь желанном уединении, вдали от суеты и непонятных ему социальных ритуалов. Сынмин с неохотой поднялся с кровати и начал снимать с себя уличную одежду, разбрасывая вещи с характерной для него беспечностью. Его взгляд, однако, не отрывался от соседа, упрямо склонившегося над учебниками. — Ну, тогда расскажи про того парня… Минхо, да? — бросил он, и в его голосе звенела заинтересованность. Джисон стиснул зубы, чувствуя, как раздражение нарастает где-то глубоко внутри, подрывая его и без того шаткое спокойствие. Навязчивое присутствие Сынмина и его неуместные расспросы действовали ему на нервы. — Нечего рассказывать, — отрезал он, стараясь вложить в эти слова как можно больше холодности. — Как это нечего? Я видел, как он пошел за тобой, когда ты убежал из столовой. О чем вы говорили? Джисон невольно сморщился, в его памяти всплыло неприятное воспоминание о той встрече в пустом коридоре, о горячем шепоте у самого уха. — Откуда ты знаешь, что это он? — Ну, не знаю. Он выглядит так, как ты его описывал, — Ким пожал плечами. — Я никак его не описывал, — возразил Джисон. — Ты сказал, что он красивый. — Это ты сказал. Сынмин вскинул руки в театральном жесте, его лицо озарила широкая улыбка. — И я был прав! Он реально красавчик! Джисон с раздражением закатил глаза и, повернувшись к столу, пробормотал: — Круто. Теперь помолчи. Но Сынмин, уже облачившись в домашнюю одежду, снова плюхнулся на кровать и возобновил допрос с новой силой. — Эй, так что он сказал тебе? Неужели вы подружились? Джисон тут же замотал головой, его пальцы непроизвольно сжали край учебника. — Нет! — выпалил он слишком поспешно. — Он просто… просто спросил, как я себя чувствую, и всё. Он солгал и резко захлопнул книгу. Вся его сосредоточенность мгновенно испарилась, уступив место неприятному смятению. Он откинулся на спинку стула, чувствуя себя истощенным. Сынмин присвистнул, и его глаза заблестели. — Он переживает за тебя? Как мило! Вы уже назначили дату первого свидания? Джисон повернул к нему голову, и его лицо исказила гримаса искреннего отвращения. — Какого свидания… Мне не нравятся парни. — Так тебе и девушки не нравятся. — Нравятся, — упрямо пробормотал Джисон. — Да ну? И сколько у тебя их было? — Сынмин перевернулся на бок, подпирая голову рукой, и уставился на него с вызовом. Джисон поднялся с кресла и начал аккуратно, с привычной методичностью собирать свои вещи со стола, стараясь сохранить достоинство. — Не твое дело, — бросил он через плечо. Сынмин рассмеялся, торжествуя. — Вот именно! Ни одной! Джисон лишь тяжело вздохнул, оставив этот выпад без ответа. Он мысленно перебирал свои ощущения. Парни ему действительно не нравились, в этом он был абсолютно уверен. А вот девушки… С девушками ему почти не приходилось общаться, они казались ему существами из другого, сложного и непонятного мира. Но он твердо знал, исходя из логики и общепринятых норм, что его будущий партнер, когда-нибудь в далеком и распланированном будущем, обязательно будет женского пола. Это было также очевидно и неоспоримо, как законы физики, которые он так любил. Все остальное не укладывалось в его стройную, системную картину мира.

***

Джисон испытывал глубокую, почти физиологическую неприязнь к физкультуре. Он не просто не любил ее — он откровенно ее не выносил, и его собственное тело, казалось, вторило этому внутреннему протесту, с полным отторжением реагируя на любые попытки спортивных занятий. Его тело было от природы хрупким и слабым, не приспособленным к нагрузкам, и едва выдерживало даже самые легкие упражнения, отвечая на них одышкой, дрожью в коленях и учащенным сердцебиением. Еще в школе он нашел идеальный выход: договорился с учителем, что вместо кроссов и сдачи нормативов будет готовить подробные презентации и писать объемные доклады на спортивную тематику. Такое положение дел устраивало его более чем, позволяя оставаться в комфортной интеллектуальной плоскости. Однако, поступив в университет, он с разочарованием обнаружил, что этот изящный трюк больше не работает. Он даже обращался с официальной просьбой в деканат, предлагая отрабатывать занятия письменными работами, но получил категоричный отказ с разъяснением, что физкультура является обязательной дисциплиной для посещения. Теперь ему приходилось раз в неделю покорно являться в спортзал и делать вид, что он не готов задохнуться после пяти минут бега трусцой, что его мышцы не горят огнем от простейших упражнений. Даже спортивная форма была для него источником дискомфорта. Он ненавидел её грубые, непритязательные ткани и бесформенный крой. Ему, привыкшему к ощущению крахмальной, идеально выглаженной рубашки и строгих, отглаженных стрелок на брюках, было физически неприятно облачаться в мешковатые шорты и простую хлопковую футболку. Этот наряд ощущался как чужая кожа, символ навязанной ему чуждости. И вот он уже стоял в душной, пропахшей потом раздевалке, с тоской глядя на висящую на крючке форму. Внутри него теплилась слабая, иррациональная надежда, что занятие внезапно отменят — преподаватель заболеет, объявят внеплановые каникулы, случится что угодно, — лишь бы не приходилось выходить из этого помещения под открытое небо или в шумный зал, где его снова будет ждать унизительная борьба с собственным телом. Дверь в раздевалку с грохотом распахнулась, и в помещение, словно ураган, ворвался Сынмин. Его взгляд сразу же нашел Джисона, все еще неподвижно застывшего у своего шкафчика, и он, недолго думая, швырнул ему пластиковую бутылку с водой. Джисон инстинктивно выбросил руку вперед, пытаясь поймать ее, но его координация, никогда не бывшая его сильной стороной, подвела — бутылка пролетела в сантиметрах от его кончиков пальцев и с глухим стуком покатилась по бетонному полу. Сынмин коротко усмехнулся, наблюдая за этой неуклюжей сценой. — Ты почему еще не переоделся? Пара через пять минут начинается, — произнес он, развалившись на деревянной скамейке и беззаботно свесив ноги. Джисон с раздраженным цоканьем, наконец, смирился с неизбежным и приступил к мучительному ритуалу переодевания. С каждым движением последние остатки надежды на то, что занятие каким-то чудесным образом отменят, таяли, словно дым. Он натянул свободные, мешковатые шорты, и его лицо исказила гримаса отвращения при ощущении грубой ткани на коже. С дотошной аккуратностью, которая граничила с ритуалом, он сложил свою привычную одежду — выглаженную рубашку и строгие брюки, — убирая их в глубину шкафчика, как бы запирая в нем частичку своего нормального «я». Затем последовала простая хлопковая футболка, и он, надев ее, встряхнул руками, будто пытаясь стряхнуть с себя ощущение чужеродности этого всего образа. Сынмин скользнул взглядом по его фигуре и, одобрительно кивнув, изрек с ухмылкой: — Выглядишь, будто на казнь идешь. Джисон горько хмыкнул, с силой захлопывая дверцу металлического шкафчика, и развернулся к выходу, в сторону, откуда доносились уже знакомые звуки спортивного зала. — А чувствую себя еще хуже, — пробормотал он в ответ, и в его голосе слышалась неподдельная тоска. Сынмин последовал за ним. Джисон мысленно возвращался к прошлой неделе, когда ему официально разрешили отсидеться на скамейке запасных — спасибо еще не зажившим синякам и ссадинам, красноречивым свидетельствам той ночной стычки. Но с момента того инцидента прошло уже почти две недели, и физические следы его унижения почти исчезли, уступив место бледным желтоватым пятнам. Лазейка для законного отлынивания закрылась, и теперь ему предстояло лицом к лицу встретиться с тем, что он ненавидел всей душой. Перспектива снова выйти на этот позорный полигон, где его неловкость и физическая слабость будут выставлены на всеобщее обозрение, наполняла его глухим отчаянием и чувством обреченности. Дверь в спортивный зал распахнулась, и Джисон невольно застыл на пороге, его рот приоткрылся от неожиданности. Обычно его группа была немногочисленной, а уж количество студентов, регулярно посещающих физкультуру, редко превышало половину списка. Но сейчас перед ним кипела настоящая людская масса — в зале собралось, казалось, вдвое больше людей, чем было во всей его учебной группе. Сынмин, напротив, всплеснул ладонями и радостно воскликнул: — Ура! Потоковая пара со старшаками! Джисон встряхнул головой, пытаясь осознать услышанное, и медленно прошел вглубь залитого ярким светом помещения. — Что? У нас совместная пара? — переспросил он, и в его голосе прозвучала тревожная нота. — Да, крутяк же, правда? — Сынмин с энтузиазмом потер ладони, его лицо озаряла широкая улыбка. Джисон в ответ лишь скривился и беспокойно поводил головой, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Действительно, в углу зала робко жались его одногруппники, в то время как основное пространство заполонили рослые, уверенные в себе парни, чей вид и манера держаться не оставляли сомнений — это были старшекурсники. Их громкие голоса и смех оглушали, а энергия, казалось, физически витала в воздухе. Джисон сжал кулаки, пытаясь подавить накатывающую волну паники, и опустился на ближайшую скамейку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сынмин же стоял рядом, с одобрением наблюдая за шумной толпой, которую, судя по всему, нисколько не смущало присутствие младших студентов. Джисон прикрыл лицо ладонями, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота от осознания происходящего, и в этот момент в зал решительно вошел преподаватель. Он пронзительно свистнул в свисток, и оглушительный гул мгновенно сменился почти звенящей тишиной. Джисон вздрогнул и подскочил на месте, будто его ударило током, и поспешно встал рядом с Сынмином, который продолжал беззаботно улыбаться, словно выиграл в лотерею. Старшекурсники быстро и организованно выстроились в длинную шеренгу, которую замыкала немногочисленная и заметно нервничающая группа первокурсников. — Итак, — громко и четко начал преподаватель, — раз уж сегодня мы занимаемся вместе, то и тренировка будет соответствующей. Вас ждет круговая тренировка в парах. Первый этап — упражнения на пресс, второй — отжимания с партнером, третий — приседания с передачей мяча. Закрепим все парными упражнениями на растяжку. И если к концу занятия у нас останется время, — он многозначительно паузировал, — сможем поиграть в вышибалы. Джисон мрачно усмехнулся про себя. Отлично. Для полного ощущения безысходности не хватало только силовых упражнений под насмешливыми взглядами взрослых парней и перспектива быть мишенью в вышибалах. Он тихо, почти безнадежно простонал, отчего Сынмин коротко рассмеялся и ободряюще хлопнул его по плечу. Когда в зале снова воцарилась тишина, преподаватель добавил, обводя всех взглядом: — Первый курс в парах с четвертым. Делитесь. Джисон широко раскрыл глаза, и ему на мгновение показалось, что он ослышался. Его мозг отказывался воспринимать смысл этих слов. То есть ему, с его тощими руками и полным отсутствием физической подготовки, придется выполнять все эти унизительные упражнения в паре с одним из этих… этих взрослых, уверенных в себе старшекурсников? Чувство надвигающейся катастрофы накрыло его с головой. Джисон, не в силах больше стоять, снова опустился на прохладную деревянную скамейку. Весь его вид выражал полную капитуляцию перед сложившимися обстоятельствами. Сынмин, стоявший рядом, тяжело вздохнул, и на его обычно беззаботном лице появилась тень разочарования. — Блин, как-то стремно, — проговорил он, недовольно пнув носком своего кроссовка голень Джисона и скрестив руки на груди. — Я думал, мы вместе будем. — Это просто ужасно, — выдохнул Джисон, и в его голосе не было ни капли надежды. Но Сынмин, словно пытаясь найти луч в этой кромешной тьме, вдруг оживился. — А вдруг Минхо тебя выберет в пару, а? — предположил он с хитрой улыбкой. Джисон вскинул брови с таким неподдельным ужасом, будто только что услышал самый страшный прогноз в своей жизни. — Он здесь? — прошептал он, и его взгляд забегал по залу в паническом поиске. — Да, он здесь, — послышалось сзади, прежде чем Ким успел открыть рот. Минхо уверенно шагнул вперед, обходя Сынмина. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в его темных глазах читалась уверенность хищника, выследившего свою добычу. Он насмешливо поиграл бровями, глядя на Джисона, который почувствовал, как у него нервно дергается веко. Он резко вскочил со скамейки. Сынмин, быстро сориентировавшись в ситуации, с облегчением проговорил: — О, отлично, одна пара уже есть! Я тогда поищу себе кого-нибудь… С этими словами он ловко развернулся и практически растворился в толпе, оставив Джисона наедине с источником его тревоги. Краем глаза Джисон заметил, как Сынмин направился к тому самому парню с розовыми прядями, но это мимолетное отвлечение длилось недолго. Минхо сократил и без того небольшую дистанцию, подойдя еще ближе, и медленно, оценивающе прошелся взглядом по всей фигуре Джисона. — Будешь моей парой, — заявил он, и в его тоне не звучало ни капли сомнения. Джисон инстинктивно отпрянул назад, выставив перед собой ладони в защитном жесте, словно пытаясь отгородиться от этой навязчивой реальности. — Нет, у меня уже есть… ну, то есть, пока еще нет, но я найду кого-нибудь… — залепетал он, чувствуя, как щеки начинают гореть. Минхо приподнял брови в ленивом изумлении, а затем его рука молниеносно сомкнулась вокруг запястья Джисона. Резким, но точным движением он дернул его на себя. Джисон замер, задержав дыхание, а Минхо наклонился так близко к его лицу, что их носы почти соприкоснулись, и прошептал: — Это был не вопрос, Сони. Джисон шумно выдохнул прямо в его лицо, и его легкие снова заработали. Он попытался выдернуть руку, но хватка Минхо оказалась несокрушимой, стальной. Понимая полную бесполезность сопротивления, Джисон с горьким осознанием поражения сдался. — Хорошо… Минхо тут же разжал пальцы, отпуская его, и на его губах расплылась торжествующая ухмылка. — Не переживай, я буду нежен, — произнес он полушепотом. Он медленно, нарочито демонстративно, провел кончиком языка по своим губам, задевая маленькую серебряную серьгу на нижней губе, и усмехнулся, наблюдая, как Джисон мелко вздрогнул и его глаза расширились. Джисон, стараясь не придавать этому жесту никакого двусмысленного значения, просто молча кивнул, пытаясь сохранить остатки самообладания, и покорно двинулся за Минхо, чтобы выбрать место для предстоящей тренировки, чувствуя себя ведомым на эшафот. Минхо направился в самый дальний и пустынный угол спортивного зала, подальше от любопытных глаз и общей суеты. Он лениво вытащил один из гимнастических матов из общей кучи и с небрежным видом плюхнулся на него, упираясь руками позади спины, будто готовясь к отдыху, а не к тренировке. Джисон нервно огляделся по сторонам, его охватывало неприятное чувство, что в любой момент кто-то может заметить его в компании этого человека и сделать совершенно неправильные выводы. Однако, к его удивлению, никто не проявлял к ним ни малейшего интереса. Он сглотнул комок в горле, с ужасом осознавая, что всю эту мучительную пару ему предстоит провести в тесном и нежеланном соседстве с Минхо. Тот, запрокинув голову на свое плечо, с насмешливой ноткой в голосе проговорил: — Эй, садись, я не кусаюсь. Джисон резко повернул к нему голову и замотал ею, выражая безмолвный, но категоричный протест. Минхо фыркнул в ответ и, двигаясь с обманчивой плавностью, придвинулся к самому краю мата. Затем его рука молниеносно метнулась вперед, снова сомкнувшись на запястье Джисона, и резким движением он дернул его на себя. Тот, полностью потеряв равновесие, с глухим стуком рухнул прямо на Минхо, который коротко и глухо рассмеялся, ощущая его вес. Прежде чем Джисон успел опомниться, сильные руки обвили его с обеих сторон, создавая живую ловушку, из которой не было мгновенного выхода. Джисон уперся ладонями в шершавую поверхность мата по обе стороны от головы Минхо, отчаянно пытаясь оттолкнуться и создать между ними безопасную дистанцию. Их лица оказались так близко, что Джисону показалось, будто воздух вокруг них сгустился и ему нечем дышать. Минхо же, напротив, казался абсолютно невозмутимым. Он высвободил одну руку, в то время как вторая продолжала плотно удерживать Джисона, и медленно, почти с нежностью, провел указательным пальцем по его пылающей щеке. — Мне нравится, как ты смущаешься, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло кожу. Тот с силой прикрыл глаза, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается с ритма и превращается в прерывистые, короткие вздохи. Он снова сделал отчаянный рывок, пытаясь высвободиться из этих цепких объятий, но Минхо лишь рассмеялся, низкий смех которого, казалось, вибрировал в самом воздухе, и сжал его еще крепче, не оставляя ни шанса на побег. Джисон открыл глаза и вынужден был встретиться с его взглядом, в котором читалось чистейшее озорство и безудержное веселье от всей этой ситуации. — Отпусти, тут же… люди, — выдавил он, и его голос прозвучал слабо и неуверенно. — О, тебя только это беспокоит? — с притворным удивлением спросил Минхо. Его рука переместилась к шее Джисона, и он с силой, но без жестокости, прижал его лоб к своему плечу, лишая возможности видеть все вокруг. — Можем найти другое место. В тот же миг кончик его языка, влажный и горячий, нарочито медленно скользнул по нежной коже его ушной раковины. Джисон резко, почти болезненно втянул воздух, и все его тело затрепетало от этого неожиданного прикосновения. — Пожалуйста… отпусти, — прошептал он, и в голосе слышалась уже отчаянная мольба. Минхо усмехнулся, и этот тихий звук, прозвучавший прямо в ухо, заставил Джисона содрогнуться, а по его спине побежали мелкие, леденящие мурашки. И в следующее мгновение, словно подчиняясь его просьбе, но на своих условиях, Минхо разжал объятия и опустил руки. Джисон тут же, будто обжегшись, вскочил на ноги. Он лихорадочно огляделся по сторонам, с облегчением отмечая, что никто, казалось, не обратил внимания на их короткую схватку. Затем его взгляд снова упал на Минхо, который все так же сидел на мате с видом абсолютного победителя, и его губы растянулись в самой довольной и вызывающей ухмылке, которую Джисон когда-либо видел. Пронзительный свисток преподавателя снова разрезал воздух, сопровождаемый его громогласным: «Начинаем!» Джисон невольно сморщился, всем существом выражая глубочайшее нежелание выполнять какие-либо упражнения в паре с Минхо. Но тот уже поднялся на ноги с кошачьей грацией. — Давай, Сони, ты первый. Понимая, что сопротивление лишь затянет муку, Джисон с горькой покорностью развернулся и лег на мат, мысленно настраиваясь на упражнение для пресса, заранее зная, что его сил хватит от силы на несколько жалких секунд. Минхо с торжествующей ухмылкой устроился у его ног, его сильные, цепкие пальцы уверенно обхватили лодыжки Джисона, зафиксировав их на месте. От прикосновения этих горячих ладоней по коже побежали противные мурашки. Джисон тяжело вздохнул, сцепил дрожащие пальцы на затылке, чувствуя, как от неудобной позы и нарастающей паники начинают дрожать колени. — Я считаю, — объявил Минхо. Джисону пришлось подчиниться. Он сделал первый рывок, подняв корпус, и застыл, когда их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Отодвинься, — выдохнул Джисон, прежде чем опуститься. Минхо, казалось, только наслаждался его смущением. При следующем подъеме он снова не отклонился, и их взгляды столкнулись в опасной близости. — Мне так удобно, — невозмутимо заметил он. Джисон снова рухнул на спину, позволив себе на секунду задержаться в этом положении, наслаждаясь кратковременной передышкой и от упражнения, и от навязчивого присутствия напарника. Собрав волю в кулак, он снова сделал рывок вверх. Минхо улыбнулся, когда их лица снова оказались на одном уровне, и вдруг его ладони отпустили лодыжки и легли Джисону на колени. Тот тут же расцепил руки за головой и попытался сбросить эти назойливые прикосновения, но Минхо нахмурился с преувеличенной строгостью. — Эй, не мухлюй! — произнес он с упреком. Джисон с раздражением закатил глаза, но вернул руки в исходное положение. Следующий подъем дался ему еще тяжелее, он уже чувствовал, как мышцы живота горят огнем, а силы на исходе. Ладони Минхо, лежащие на его коленях, казалось, прожигали кожу, отвлекая его последние остатки концентрации. — Я больше не могу, — простонал Джисон на очередном слабом рывке. — Ты всего семь раз сделал. — Ну, этого достаточно, — фыркнул Джисон и остался лежать на спине, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но Минхо не собирался сдаваться. Его ладони скользнули вверх, сжимая бедра Джисона. От неожиданности и неприязни тот вздрогнул и приоткрыл рот. — Еще три раза, Сони, — потребовал Минхо, и в его голосе не было места для возражений. Джисон замотал головой, чувствуя, как по телу растекается слабость. — Нет, я не могу. Пальцы Минхо снова сжали его бедра, на этот раз с легким массирующим движением, которое отозвалось странным, предательским трепетом. — Можешь. Джисон, покоряясь этому напору, с трудом поднялся еще раз, двигаясь медленно, сквозь боль и усилие, и с тяжелым, почти стонущим выдохом рухнул на спину. — Еще два, — безжалостно продолжил Минхо, и его ладони поползли еще выше, скользя под свободной тканью шорт. Джисон напрягся, каждый мускул в его теле протестовал. Желая лишь одного — чтобы это закончилось, — он преодолел себя и поднялся еще раз. — Еще разок, Сони, — прошептал Минхо, и на этот раз его пальцы крепко впились в обнаженную кожу его бедер, скрытую под тканью. Собрав последние капли воли, Джисон сделал финальное, давящее усилие и поднял корпус. Едва опустившись, он резко перевернулся на живот, скидывая с себя эти обжигающие руки. Его дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи, а сердце колотилось так бешено и громко, что ему казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди и останется лежать на этом проклятом мате рядом с его унижением. Минхо, не меняя своего насмешливого выражения, коротко бросил: — Ты молодец, — он без лишних церемоний устроился на мате рядом с Джисоном. Тот инстинктивно отодвинулся, насколько позволяло пространство, стараясь сохранить хоть какие-то границы, и продолжал тяжело дышать. Его грудная клетка болезненно вздымалась и опадала, будто он только что пробежал многокилометровый кросс, а не сделал несколько жалких скручиваний. Минхо с тихой усмешкой наблюдал за этой картиной, а затем его ладонь легла на грудь Джисона, ощущая под тканью футболки бешеный ритм его сердца и частые, прерывистые вздохи. Джисон нахмурился, и его лицо исказила гримаса отвращения и протеста. — Не трогай меня. — Почему нет? — Минхо приподнял бровь, делая вид, что не понимает. Его рука, лежащая на груди Джисона, медленно и вызывающе скользнула вниз, и палец плавно обвел очертание соска сквозь тонкую ткань футболки. Джисон широко распахнул глаза. — Мне неприятно. В ответ Минхо сжал сосок Джисона двумя пальцами, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы тот прошипел от неожиданности, а по всему его телу пробежала новая, предательская волна мурашек, смешивая отторжение с чем-то еще, чего он не хотел признавать. — Неприятно? — с притворным непониманием переспросил Минхо и снова сжал, заставляя Джисона вздрогнуть. — Уверен? Джисон стиснул зубы до хруста, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда и гнева. Он резко принял сидячее положение, вырываясь из зоны его досягаемости. — Да, уверен. Прекрати. Минхо коротко хмыкнул, будто услышав шутку, и развел руками в притворной капитуляции. — Как скажешь, Сони. Продолжим? Джисон, не удостоив его больше взглядом, поднялся с мата и с раздражением отряхнул свою футболку, словно пытаясь стряхнуть с себя остатки тех навязчивых прикосновений. Он молча кивнул и переместился к ногам Минхо, стараясь сесть как можно дальше, чтобы минимизировать любой возможный контакт. Тот с той же раздражающей ухмылкой растянулся на спине, заложив руки за голову, в позе полного расслабления. Джисон вздохнул, сглотнув комок унижения, и ухватил его лодыжки, чувствуя под пальцами твердые мышцы. Он отвел взгляд в сторону, уставившись в пустоту где-то у стены, не утруждая себя даже мысленным счетом повторений. Его собственное дыхание все еще было неровным и сбивчивым, но теперь его переполняло лишь одно острое, всепоглощающее желание — чтобы этот кошмар поскорее закончился. Минхо с легкостью, почти беззвучно, выполнил три десятка скручиваний, и Джисон, упорно глядя в сторону, слышал лишь его короткие, контролируемые вдохи и выдохи, свидетельствующие о том, что для него это не составляло ни малейшего труда. Когда Минхо закончил, он сел, оперевшись руками о мат позади себя. — Я всё, — непринужденно объявил он. Джисон резко отпустил его лодыжки, будто прикосновение к ним обжигало кожу, и повернул голову, нехотя встречаясь с его взглядом. Минхо выглядел абсолютно спокойным, его дыхание было ровным, и казалось, он не испытывал ни капли усталости; единственным свидетельством приложенных усилий была тонкая, блестящая струйка пота, медленно стекавшая по его шее и исчезавшая за воротником футболки. Джисон медленно сглотнул и с вызовом приподнял бровь. — Молодец? Теперь отжимания. Минхо тихо фыркнул, и в его глазах мелькнула привычная насмешка. — Как скажете, тренер. Джисон сжал губы, подавляя нелепое желание улыбнуться в ответ, и лег на живот на прохладный пол рядом с матом, готовясь к следующему испытанию. Отжимания всегда были его ахиллесовой пятой; в лучшем случае он мог сделать несколько жалких повторений с колен, как полный новичок. Поэтому он инстинктивно выставил перед собой руки и согнул ноги в коленях, принимая упрощенную позу. — Выпрями ноги. Мы что, в детском саду? — возразил Минхо, увидев его исходное положение. Джисон нахмурился, чувствуя, как по щекам разливается знакомый жар смущения. — Я так не умею. Но Минхо лишь ухмыльнулся в ответ и придвинулся ближе, удобно устроившись в позе лотоса. — Я тебя научу. В следующее мгновение Джисон почувствовал, как его горячие ладони легли ему на живот и поясницу, и от этого неожиданного и слишком интимного прикосновения он глубоко, с присвистом выдохнул. Не в силах сопротивляться, он послушно выпрямил ноги, опершись на носки, и его руки тут же задрожали от непривычного распределения веса и напряжения. Минхо усилил давление своих рук, стабилизируя его положение, отчего дрожь в теле Джисона лишь усилилась. Минхо наклонился к его уху, и его шепот прозвучал ободряюще и в то же время требовательно: — Давай, сделаешь пять раз, и все закончится. Джисон сделал вдох и опустился вниз, сгибая руки в локтях, а затем с огромным трудом, на трясущихся руках, выпрямился. — Нет, я не могу, — прохрипел он, чувствуя, как мышцы горят огнем. Минхо в ответ сильнее прижал ладони к его животу, принимая на себя часть веса и существенно облегчая задачу. — Я тебе помогу. Джисон удержался от желания закатить глаза и снова опустился, на этот раз движение далось ему легче благодаря поддержке. Решив больше не спорить с неизбежным, он начал медленно, механически опускаться и подниматься, впервые в жизни выполняя отжимания на выпрямленных ногах. Он был абсолютно уверен, что если бы не эти крепкие ладони, которые практически полностью удерживали его, он рухнул бы носом в пол после первого же повторения и не стал бы больше пытаться. На последнем, пятом отжимании, его живот горел уже не столько от мышечного напряжения, сколько от смущающего тепла прикосновений Минхо. Закончив, он с громким, тяжелым вздохом рухнул на живот, раскинув руки в стороны, чувствуя себя полностью истощенным и морально, и физически. Минхо медленно провел ладонью по спине Джисона, ощущая под тонкой тканью футболки напряжение в его мышцах и учащенное сердцебиение. — Молодец, — произнес он, и в его голосе прозвучала непривычная, почти искренняя мягкость. Джисон хмыкнул, всем телом выражая скепсис, и перевернулся на спину, сбрасывая с себя его руку. — Ты практически сделал все за меня, — пробормотал он, глядя в потолок и чувствуя, как по щекам разливается жар от неловкости. Минхо кивнул, не став спорить с очевидным. — Но ты все равно молодец. Джисон лишь покивал, делая вид, что согласен, и прикрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм своего сердца и выровнять прерывистое дыхание. Он чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и был готов поспорить на любые деньги, что это Минхо, но в данный момент его гораздо больше волновала собственная физическая истощенность. Рядом послышалось легкое шевеление, а затем — размеренные, громкие вдохи и выдохи, свидетельствующие о начале интенсивной работы. Джисон медленно, с неохотой приоткрыл глаза и повернул голову набок. Минхо, собранный и сконцентрированный, выполнял свою часть упражнений. Его отжимания были быстрыми, уверенными и отточенными, каждое движение говорило о силе и полном контроле над собственным телом. Взгляд Джисона, против его воли, начал скользить по этой фигуре, задерживаясь на деталях. Он рассматривал рельефные мышцы рук, напрягавшиеся с каждым движением, выступающие вены на сгибах ладоней и на шее, тонкую каплю пота, скатившуюся со лба на переносицу. Он наблюдал, как работают мощные мышцы спины под мокрой от пота футболкой. И в этот момент он с внутренним, неохотным признанием отметил про себя, что Минхо и правда красив. Не просто симпатичен, а по-настоящему привлекателен в своей, чисто мужской, почти животной силе и уверенности. Девушки, вероятно, сходят по нему с ума, и если бы Джисон был одной из них, он, возможно, тоже оценил бы эту грубоватую эстетику по достоинству. Но даже эта мысль не заставила его отвести взгляд. Он продолжал разглядывать его, мысленно отмечая каждую мелочь: от темных взлохмаченных волос, открывающих строгий контур челюсти, и серебряных сережек в мочке уха и нижней губе, которые придавали его внешности дерзкий, опасный шарм, до целого созвездия мелких шрамов и ссадин на костяшках пальцев, рассказывающих без слов истории драк и падений. И, скрепя сердце, он был вынужден признать, что Сынмин оказался прав. Минхо был невероятно, почти вызывающе красив. Минхо закончил свой подход и плавно поднялся на ноги. Джисон невольно проследил за его движениями взглядом и в следующую же секунду горько пожалел об этом. Минхо тяжело выдохнул, и его рука потянулась к подолу футболки. Он поднял край ткани, вытирая пот со лба и открыв взору то, что Джисон меньше всего был готов увидеть, — идеально очерченный рельефный пресс, кожу, покрытую легким влажным блеском, и мощную грудную клетку, испещренную тенями от напряженных мышц. Джисон непроизвольно расширил глаза, на мгновение завороженный этим демонстративным проявлением физического совершенства, но тут же, охваченный волной смущения, резко отвел взгляд в сторону, уставившись в противоположную стену. Минхо опустил футболку и, заметив его реакцию, тихо усмехнулся. — Схожу за мячом, — бросил он, повернувшись к корзине с инвентарем. Джисон молча кивнул, чувствуя, как горит лицо, и приподнялся, чтобы сесть на край мата. Внутри него бушевало странное смятение. Он не понимал, почему вид мужского торса, пусть и такого атлетичного, вызвал в нем такую бурю эмоций. Да, Минхо явно занимался спортом, и это было очевидно, но Джисон и раньше видел фотографии накачанных мужчин в интернете, и они не вызывали в нем ничего, кроме равнодушия. Он с раздражением встряхнул головой, пытаясь отбросить эти навязчивые и ненужные мысли, и опустил взгляд в пол, лелея слабую надежду, что Минхо затеряется в толпе и не вернется. Но уже через несколько секунд в его сторону мягко прилетел баскетбольный мяч, ударившись о плечо. — Вставай, — снова раздался смех Минхо. Джисон цокнул языком, выражая раздражение, но послушно поднялся и поднял мяч с пола. Затем, собрав всю свою силу, он швырнул его обратно в сторону Минхо, проговорив сквозь зубы: — Идиот. Тот ловко поймал мяч одной рукой, его смех стал лишь громче. — Ты милый. Он снова кинул мяч Джисону, и на этот раз тот поймал его, сжимая в руках так, будто хотел выдавить из него воздух, и скривился от отвращения. Он тут же отправил мяч обратно, уже почти со злостью. — Замолчи. Минхо поймал снаряд, но на этот раз оставил его у себя и сделал несколько быстрых шагов вперед, сократив дистанцию. Он склонил голову набок, и в его глазах заплясали насмешливые огоньки. — А то что? — тихо спросил он. — Накажешь меня тестом по физике? Джисон стиснул зубы и сделал выпад, пытаясь вырвать мяч из его рук, но Минхо лишь крепче сжал его. — Если не перестанешь, то да, — выдохнул Джисон, чувствуя, как учащается пульс. — Заставлю тебя выполнять лабораторные работы до конца семестра. Минхо усмехнулся и поднял мяч над головой, заставляя Джисона потянуться за ним. Их взгляды встретились. — Как скажешь, — сдался Минхо, но его тон был игривым. — Что ты любишь делать, кроме своего задротства? Джисон хмыкнул, отступая на шаг. — Точно не люблю, когда какие-то высокомерные засранцы меня достают. Минхо притворно ахнул, изображая досаду, и сделал еще один шаг вперед. Он бросил мяч в сторону, словно тот был ему больше не нужен, и схватил Джисона за подбородок, приподнимая его голову. — А мне нравится доставать милых заучек, — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Джисона. — И смотреть, как они краснеют и говорят, что им это не нравится. Джисон вырвался из его хватки и отступил на шаг, пытаясь восстановить контроль над дрожащими руками. — Ты себе что-то придумываешь. — Я ничего не придумываю, — парировал Минхо, снова приближаясь. — Я лишь анализирую факты. Джисон усмехнулся. — Ты вообще знаешь, что значит слово «анализировать»? Минхо снова сократил дистанцию между ними, наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Вообще-то, нет, — прошептал Минхо. — Но ты можешь мне объяснить. Где-нибудь в кафе. Как-нибудь завтра, в восемь вечера. Джисон отшатнулся с выражением неподдельного ужаса на лице и выставил перед собой руки, словно пытаясь отгородиться от этой идеи. — Что ты несешь? — Ничего такого. Просто прошу, чтобы ты объяснил мне слова, которые я не знаю, — Минхо пожал плечами с преувеличенной невинностью. Джисон замотал головой, готовый выпалить яростный протест, но в тот самый момент, когда он открыл рот, оглушительный свисток преподавателя разрезал воздух, а его громовой голос возвестил об окончании занятия, оставив предложение Минхо висеть в пространстве между ними, неотвеченным и тревожным.