Крылья

      На следующее утро я просыпаюсь от нежных поцелуев. Лежу совершенно голый и — никак не подобрать иного слова — затраханный. Наша ночь не желала заканчиваться. Я засыпал, сжимая Поттера в объятиях, и через некоторое время просыпался от ласк. Он целовал меня в затылок, шею, спину, перемежая поцелуи каким-то сладостным шёпотом, и я, не особо вслушиваясь в слова, просто позволил себе плыть в густом мареве наслаждения и неги. Всё повторялось заново. Казалось, я сгорал несколько раз до тла, а потом возрождался, чтобы гореть снова. Поттер неутомимо нежил меня всю ночь, проникал в меня пальцами, языком, членом, душой, взглядом, словами. Иначе, чем сумасшествием, я не могу назвать то, что со мной случилось. Будучи всегда человеком довольно сдержанным, я помню, как стонал, как шептал ему на ухо непристойные нежности, жадно шарил руками по его телу и умолял… Мерлин! Умолял его…       Щёки мои опаляет румянцем, и Гарри, внимательно наблюдающий за мной, тихо усмехается:       — Уже поздно смущаться.       С утра всё выглядит слегка иначе, чем горячечной, безумной ночью. Кажется, что с полночью приходит конец всему, заканчивается жизнь и можно не думать о последствиях. Но любая ночь имеет конец, и вместе с серым утром приходит осознание всего произошедшего.       Гарри лежит рядом, выцеловывает на мне какие-то узоры, улыбается, гладит меня по плечам, рукам, волосам, животу. Я весь обласкан, мурашки прокатываются сладостной волной по телу. Закрываю глаза.       — Как ты, Северус? — спрашивает он негромко, играя кончиками моих волос. Он говорил, что больше всего любит во мне именно волосы, хотя, что в них особенного, до сих пор не могу понять.       Смотрю на него из-под ресниц.       — Ты меня заездил. У меня всё болит.       Он окидывает меня озабоченным взглядом, потом встаёт с кровати и идёт в ванную. Я любуюсь его стройным обнажённым телом. Поттер хорошо сложен, хоть и невысок. Меня посещают волнующие воспоминания о прошедшей ночи, никак не могу перестать думать об этом. Запрокинутая голова, зажмуренные от наслаждения тёмные глаза, моё имя сорванным голосом едва слышно падает во влажную, жаркую полутьму. И его руки повсюду, сильные, нежные, совершенные. Я подаюсь им навстречу и вместо потолка спальни вижу звёздное небо…       Поттер возвращается с высоким флаконом перламутрового зелья и чайной ложечкой, присаживается на кровать, наполняет ложку и протягивает мне. Послушно открываю рот: от зелья пахнет мятой и ромашкой.       — Обезболивающее и мышечный релаксант, — легко определяю, — кто варил?       — Я. Полежи спокойно. Сейчас всё должно пройти. Пожалуй, мы слегка увлеклись ночью.       Усмехаюсь:       — Я этому рад. — Ломота во всём теле начинает постепенно отпускать. — Хорошее зелье. Только ты забыл лепесток белладонны, тогда бы эффект был мягче. Когда это ты так натаскался?       Поттер поворачивает меня на бок, осматривает. Я вяло протестую, но он держит крепко. Действительно, поздно смущаться, когда меня всего, с моего же разрешения и к моему же удовольствию, рассмотрели в подробностях.       — Ты меня с ума свёл, Северус, — расстроенно говорит он. — Больно?       — Не до такой степени, чтобы настолько волноваться. — Я ложусь обратно на спину. — Ты не ответил.       Он закутывает меня в одеяло, хотя в комнате жарко, и отходит, чтобы вернуть на место флакон.       — Я по зельям в школе авроров был единственным отличником. Меня здорово твой учебник выручал.       — То есть ты жульничал.       — Выполнял рекомендации не профессора, а твои, — он с нежностью отводит волосы с моего лица и целует в щеку, потом в нос и в лоб. Лежу, не двигаясь. Мне хочется схватить его и сжать в объятиях, но я сейчас сверх всякой меры мягкотел и расслаблен. — Многие рецепты знаю наизусть, твои, я имею в виду. Они меня не раз выручали.       — Почему?       Он слегка вздыхает и отстраняется.       — Я в первый год, когда поступил на службу в аврорат, не особо берёгся. В меня какие только проклятия не попадали. Несколько раз чуть на тот свет не отправился. В итоге я сам наловчился себя лечить. По пустякам уже в больницу не обращался.       Внимательно его разглядываю. Он не хотел жить, вот и лез везде, где погорячее. Поттер хорошо умеет разгадывать мои взгляды, поэтому слегка краснеет, но мы не говорим об этом. Я словно невзначай роняю:       — Надеюсь, ты понимаешь, что больше я тебе не позволю так безалаберно относиться к себе.       Он только улыбается, потом каким-то совершенно беззащитным жестом откидывает волосы со лба, ложится рядом и утыкается в моё плечо.       Завтракаем мы все вместе. Гарри снова готовит яблочный штрудель. Его очень любит малышка Лили. Он щедро сдабривает его сливками, раскладывает по тарелкам. Поттер весь светится изнутри, крутится юлой по кухне и постоянно норовит ко мне прикоснуться. Я принимаю эти знаки внимания со сдержанной улыбкой. Джеймс смотрит на отца слегка насмешливо, с пониманием, но ничего не говорит и после завтрака уносится гулять с Марией и друзьями.       Мы же, прихватив с собой бутылку лимонада, солёные крекеры и плед, располагаемся на пляже и лежим на солнце. Я наслаждаюсь теплом ласковых лучей, мимолётными прикосновениями Гарри. Он всё никак не может насытиться мной. Гладит и ластится, даже смотрит иначе: с прежней любовью, но теперь с оттенком восхищения, желания. И постоянно целует: плечо, висок, руки, кончики волос…       — Поттер, уймись. Мы кувыркались всю ночь. Мне больше пятидесяти, имей совесть.       Он усмехается.       — Благородный старец Северус Снейп, — произносит он, за что получает подзатыльник. — Я должен испытывать ужасное отвращение.       — Это вряд ли. Ты ждал меня пятнадцать лет, а потом лишил невинности.       — И теперь я обязан жениться? — веселится Поттер.       — Конечно. Теперь ты от меня не отделаешься.       Некоторое время лежу с закрытыми глазами и не сразу понимаю, что тишина поменяла оттенок. Приоткрываю глаз. Поттер смотрит на меня без улыбки, с каким-то болезненным выражением лица. Приподнимаю брови в немом вопросе.       — Я ждал тебя пятнадцать лет, — шепчет он.       Притягиваю его к себе и целую в губы.       — Я здесь.       Мы долго лежим на песке, пока солнце не прихватывает кожу загаром, потом Поттер стаскивает с себя шорты.       — Пойдём купаться, Северус. — И, взметнув песок, срывается с места. Подбегает к Лили и Алу, лепящим у кромки моря песочного снеговика, подхватывает дочь на руки, и она заливается смехом.       Ал бежит за ними в волны. Они плещутся втроём довольно долго, Гарри ныряет, отфыркивается, изображает кита, и Лили катается на нём, хохоча и взвизгивая. Мне тоже становится жарко.       Ступив в воду, я внезапно ощущаю невыразимый восторг. Прохлада песка нежит босые ноги. Мягкий ветер овевает лицо, и я невольно закрываю глаза. Сердце бьётся, как сумасшедшее. Чувствую себя живым. По моим жилам течёт кровь, лёгкие наполняются воздухом при каждом вздохе, в груди жадно и гулко бьётся человеческое сердце.       Иду вперёд. Каждый шаг — борьба с сопротивлением волн, которые игриво обхватывают ноги. Вода поднимается всё выше, одаривая свежестью и лаской. Достигает пояса, и я останавливаюсь, дышу глубоко, свободно, чувствуя аромат морских волн и нагретого солнцем воздуха, замираю, ощущая себя частью этого огромного, чудесного мира.       Впереди — бескрайний простор, позади — золотой, пышущий жаром пляж. Шум прибоя оглушает и кажется самой красивой на свете музыкой, древней и прекрасной. Дымчатая линия горизонта сливается с расписанной солнечным золотом водой.       Внезапная волна толкает меня в грудь, и я улыбаюсь. Замечаю Гарри, он стоит поодаль, отправив детей греться на берег, смотрит на меня с пониманием. Как будто чувствует через меня моё тихое волнение, мою заново открываемую «человечность».       — Море, Северус, — говорит он неопределённо, но я киваю. Понимаю.       Поднимаю лицо к высокому небу, по нему ленивыми каравеллами плывут большие облака.       — Больше всего в посмертии я любил свои крылья, — говорю тихо, — приходил на рассвете на побережье, призывал их и взлетал. Не было ничего прекраснее, чем чувствовать, как они раскрываются за спиной, как в них вибрирует воздух. Это как вдохнуть жизнь полной грудью, как расправить плечи после долгого заточения.       Первый взмах — танец с ветром. Я отдавался полёту, свободному парению, и он подхватывал меня, вознося всё выше и выше. Внизу оставались облака, а я взмывал, поднимался над землёй, туда, где раскрывается бесконечное пространство, где чувствуется дыхание самого Творца.       Я любил смотреть, как подо мной раскидываются города, словно игрушечные домики, как извиваются реки, как зеленеют леса. Иногда я спускался ниже, почти касаясь верхушек деревьев. Чувствовал их прохладу, слышал шёпот листьев. И понимал, зачем мне эти крылья. Не только для того, чтобы летать в вышине, но и для того, чтобы быть ближе к тем, кого я должен оберегать. Я знаю, что частичка меня навсегда останется в этом бескрайнем, прекрасном небе.       Гарри легонько касается моей руки мокрыми пальцами. Лицо его такое, словно он увидел перед собой величайшее сокровище миров. Я долго его разглядываю. Красивый, стройный, с тонким белым шрамом на лбу, чёрные волосы, облепившие шею, пронзительные зелёные глаза. Протягиваю руки и беру его лицо в ладони, вглядываясь в него, как в манящий омут.       — Прости, — вдруг оживает Гарри, — у тебя больше нет крыльев, Северус. Мне очень жаль.       Касаюсь его солёных губ своими.       — Есть. Ты мои крылья, глупый.

***

      «....Вчера пришёл домой, а ты спишь. Красивый такой: одна рука свесилась с подлокотника, волосы твои чудесные рассыпались по плечам и по спинке кресла. Ты знаешь, что у тебя длиннющие ресницы? Чёрные, густые, совершенно безумные! Я с ума схожу по тебе… Сел возле кресла и смотрел целый час, как ты спишь. А потом, когда ты пошевелился, сбежал на кухню. Ты бы проснулся и снова стал бы насмехаться: влюблённый Поттер, носится как с писанной торбой! А что я? Я просто тебя люблю. Ты ведь знаешь…»       «Джеймс никак не может забыть Марию. Хандрит. Джинни спрашивает у меня, что я такое сделал с беззаботным жизнерадостным рёбенком, что он теперь не ест и не пьёт, только пишет без конца что-то в своей комнате. А он мне рассказал по секрету: книгу пишет. Может, станет писателем? На мой вопрос ответил: пишу о морских сражениях и пиратах. И где только нахватался этих историй? Хотя, да, помню, как ты рассказывал мне, что Джеймс несколько раз ходил на судне в море. С ума сойти. Если б Джинни узнала, я был бы уже проклят чем-то ужасным. Насколько я знаю, они с Марией переписываются по обычной магловской электронной почте. Не знаю, как они будут дальше, ведь любая техника перестаёт работать в Хогвартсе. Но не сомневаюсь, уж мой сын что-то придумает…»       «Джинни с кем-то начала встречаться. Слава Мерлину, может, теперь она немного оставит в покое детей. Альбус от её заботы уже не знает, куда деться. Вечно жалуется, что ему не дают и минуты побыть в одиночестве, постоянно донимают самыми разными вопросами. Ты начал заниматься с ним окклюменцией, и мальчик, наконец, стал похож на обыкновенного ребёнка, а не на маленького взрослого. Ушла его напряжённость и нелюдимость. Ему теперь намного легче находиться среди волшебников. Ты варишь ему зелья, выравнивающие магический фон, вы много времени проводите вместе. Я даже слегка ревную: мой сын тебя очень любит…»       «Эффект от твоего сенсационного возвращения в мир живых сравним только с тем, если бы вдруг Волдеморт восстал из могилы. Или Дамблдор. Что, в принципе, почти одно и то же. Гоблины Гринготтса и несколько сотен галеонов творят чудеса. Газетчики двенадцать дней осаждали наш маленький домик на побережье. Кстати, я ещё не сказал тебе, но я всё-таки купил его окончательно. Тебе нравится этот дом, и я вижу, что ты бы не хотел покидать его. Он стал нашим, ведь тут началась наша история. Ты долго отмалчивался, мы столько времени посвятили тому, чтобы составить правдоподобную легенду твоей мнимой смерти и чудесного возвращения. А потом двухчасовая пресс-конференция, которая разорвала волшебный мир: «Возвращение героя войны: почему знаменитый зельевар решил вернуться?», «Министерство магии подтверждает: Северус Снейп жив», «Тайна раскрыта: профессор Снейп выжил после битвы за Хогвартс!», «Где скрывался гений», и заголовок Придиры, бьющий все мыслимые рекорды по абсурдности: «Северус Снейп: новый исследователь среды обитания морщерогих кизляков!».       Когда ты увидел последний, только хмыкнул и выразил свою догадку, что, по мнению Ксенофиллиуса Лавгуда, ты мог так надолго пропасть только для того, чтобы благородно и безвозмездно изучать морщерогих кизляков. Я чуть живот не надорвал от смеха…»       «Я встретился с Марком. Сначала не хотел тебе говорить, но потом рассказал, и ты только кивнул. После продолжительного молчания, ты наконец поведал, что рад этому. К моему облегчению. Ты как будто до сих пор читаешь всё у меня в душе, Северус. Мне было не по себе от того, как я расстался с Марком. Я стал таким счастливым, а его как будто выбросил в утиль, словно ненужную вещь. Не хочу, чтобы так было, и чтобы он так думал. Мы поужинали вдвоём в ресторане, как старые друзья. Марк необычайно лёгкий, понял всё ещё до того, как я сбивчиво начал извиняться. Только сказал, что читал газеты и что безумно рад за меня. От этих его слов мне стало совсем паршиво. А он только рассмеялся.       Когда мы прощались, он сжал мою руку так нежно и отчаянно. Я знаю, что ранил его в самое сердце, что рана эта не затянется ещё очень долго, хотел как-то его утешить, но все слова казались издевательскими. Стоял и просто молчал. Он держал мою руку долго, словно застыв, потом попрощался и ушёл. Мне было так плохо… Я виноват…»       «… Почему ты раньше не рассказал мне о миссис Томпсон? Я послал ей огромный букет ромашек. Такой, что влезет, разве что, в ведро. В ответ получил письмо, в котором она выразила восхищение пополам с недоумением. Моё имя ей незнакомо, и уж конечно, она недоумевает, откуда я знаю, что ромашки — её любимые цветы. Я назвал в ответном письме твоё имя… Короче, мы приглашены на ужин в сочельник. И, похоже, обзавелись престарелой доброй тётушкой, которая будет выносить нам мозг, трепать за щёки и учить жизни по поводу и без. Прости, Северус…»       «Вчера на очередном концерте балетной школы Лили я видел, как ты украдкой вытирал глаза. Тебе всего сорок, а ты уже сентиментален, словно старик. Хотя ты до сих пор склонен считать все свои года, включая те пятнадцать лет твоего ангельского посмертия. Я же их не считаю. Думаю, что у тебя всегда было доброе сердце, просто ты его тщательно скрывал под несколькими слоями чёрных одежд. Малышка в балетной пачке танцевала с особым старанием, подозреваю, потому что ты пообещал прийти на её концерт. После того, как всё закончилось, она не утерпела, слетела со сцены и, пробежав по проходу между стульями, влетела в твои объятия. «Мистер Снейп, тебе понравилось?» — из моих детей только она обращается к тебе на «ты». Ты важно кивнул и пригладил её залитые лаком рыжие волосы. Вокруг растроганно вздыхали мамаши… Джинни перенесла всё это стоически. Даже не очень громко скрипела зубами…»       «Я люблю то, как ты поворачиваешь голову. Да, представляешь? Такая ерунда, а я люблю тебя лишь за это. Глаза твои чёрные, беспросветные, глубокие и затягивающие. Волосы, нефтью разливающиеся по плечам. То как ты двигаешься: плавно и тягуче, словно представитель крупных кошачьих. Гепард? Леопард? Тигр? Как наклоняешься над котлом, как внимательно вчитываешься в собственные записи: ты работаешь над каким-то сложным экспериментальным зельем. Мы оборудовали лабораторию. Это был мой подарок тебе на наше первое Рождество, и ты, хоть сначала и не выказал особого восторга, потом с лихвой компенсировал моё разочарование в спальне…»       «Мне кажется, я любил тебя всегда. Не помню ни дня из собственной жизни, чтобы это чувство не билось в моём сердце. Ты со мной, Северус, везде, где бы я ни был, куда бы ни пошёл. Что бы ни сделал. Что бы ни сказал. Ничто на свете не может убить во мне меня самого. Я смотрю в тебя, как в самую суть моей жизни, и вижу многое. Как тебе нелегко принять новые правила, новые отношения, как ты злишься иногда и плюёшься ядом по привычке. Твои ошибки и промахи. Я вижу также, как ты стараешься, как иногда наступаешь себе на горло и буквально затыкаешь себе рот, чтобы не сказать лишнего. Бьёшь себя по рукам, чтобы не сделать непоправимого.       Глупый. Любимый мой профессор Снейп. Ты ничего не можешь сделать, чтобы оттолкнуть меня. Что бы ты ни совершил, это не сможет причинить мне большей боли, чем те пятнадцать лет, что я прожил в тоске по тебе. И ты знаешь это. Ты сказал мне однажды, что я нахожусь в очень уязвимом положении, потому что люблю тебя больше, и это делает меня слабее. Тот соблазн, который дарит тебе такое моё положение, может совратить на жестокость и пренебрежение. На гордыню. Но я не боюсь. Я вижу, как ты дорожишь мной и тем, что нам уже удалось выстроить вместе. Я всегда, всегда буду тебя любить.       Мой Северус, моя жизнь и смерть. Мои Крылья…»       Гарри пишет мне письма по привычке. Для него это уже что-то вроде дневника. Я прочёл их все и продолжаю читать. Он смеётся, говорит, что я не могу спокойно жить, если не контролирую всё на свете, даже то, что творится в его голове.       Да, я жуткий собственник, ничего не поделаешь. Поттеру придётся смириться.       Переворачиваю последнюю исписанную страницу. Впереди ещё много чистых. Гарри сентиментален и романтичен до неприличия.       А я, кажется, счастлив.

Конец