Крылья

      Поттер похож на морскую волну. Рождаясь где-то внутри исполинского тела моря, она поднимается на поверхность, набирает силу и высоту, собирает водную гладь в складку, катит водную мощь к берегу неотвратимо, с силой и упорством. Её не останавливают ни ветра, ни яростные дожди, ни палящее солнце. Она точно знает, чего хочет: накатить на берег, смочить сухой, жаждущий песок, а потом уйти обратно в море. Раствориться, чтобы через некоторое время родиться вновь и вновь начать свой путь.       Чем больше я наблюдаю за Гарри, тем больше понимаю его.       Поттер порывист, склонен рубить с плеча, делать поспешные выводы, вспыхивать и моментально гаснуть. Он чересчур эмоционален, но также склонен глубоко оценивать свои состояния. Необычайная трепетность мешается в нём со сдержанностью, доброта и нежность гасятся спокойствием. Поттер кажется одновременно и скалой, и водой: каменным и податливым одновременно. Он полон внутренней тихой силой, какой-то совершенно непоколебимой верностью, терпением, упрямством, бесстрашием. И в то же время он мягок, нежен, и нежность эта точит камни и разрушает скалы.       Подходит к концу третий день моего человеческого преображения. Я сходил в душ, обжёгся, потому что совсем забыл, как это, когда вода горячая. Вышел в спальню в чём мать родила, и Поттер, перестилающий мою кровать, торопливо отвернулся. Я лишь улыбнулся, потом надел новую одежду. Человеческую, не мою, которая опостылела за пятнадцать лет. Мягкие брюки и льняная рубашка. Я поднёс ткань к лицу: она пахла чистотой, едва уловимым цветочным ароматом кондиционера для белья. Долго мял в руках одежду, прислушивался к тому, как она тихо шуршит, потом надел. Брюки были мне слегка коротковаты.       — Нужно купить тебе нормальные вещи. Мантии, брюки, рубашки, пижаму, бельё… Я составлю список и сегодня же аппарирую в Косой переулок. Не можешь же ты ходить в моей одежде, она на тебе, как фрак на шпале. Скажи мне, что тебе ещё нужно? И надо ещё что-то придумать с твоими документами. Ты официально умер, тебя не существует, но не думаю, что ты захочешь новое имя. Ты Северус Снейп, чёрт побери, и останешься им. Или я — не Гарри Поттер. Мы найдём способ воскресить тебя.       Этот его монолог заставляет меня улыбнуться. Он так быстро и ненавязчиво взял за меня ответственность, что я даже не успел понять, как это произошло. Чай по утрам до завтрака, мой любимый — и откуда только знает? Синие простыни. Синие! И на ужин он изжарил мне стейк. Сам. Без магии.       — Если ты будешь с таким вниманием провожать каждый кусок в мой рот, я подавлюсь.       Мы сидим за столом, и я никогда ещё так не наслаждался едой. Мясо прожарено не до конца, кровь не ощущается, лишь намёк. Оно мягкое, нежное, прекрасно оттенено специями, и я несколько раз хвалю кулинарный талант Поттера. Он смотрит, как я режу мясо ножом, улыбается, подперев рукой щеку, и совсем ничего не ест сам.       — Ты держишь пост? — Приподнимаю брови, и улыбка его становится шире.       Потом он подкладывает на мою тарелку ещё овощей, картофеля и подливает вина в бокал.       — Знаешь примету? Как мужчина ест, таков он и в постели.       Я ухмыляюсь:       — Ну и каков я, по-твоему?       Он молчит некоторое время, цедя вино из своего бокала, а потом совершенно откровенно говорит:       — Ненасытный.       — Это потому что я… не ел пятнадцать лет.       Моменты флирта возникают постоянно. Я сам не знаю, как так получается, что мы ходим вокруг да около темы секса. Мне нравится провоцировать Гарри, колоть его намёками, а он, похоже, не прочь мне отвечать. Мне не требуется никакой ангельской магии, чтобы понимать: Поттер по уши в меня влюблён. И хочет меня до безумия.       Я знал это и раньше, но сейчас я чувствую, и это меняет всё. Я чувствую тепло его ладони, когда он касается моей руки. Я чувствую мягкость его губ в те редкие моменты, когда он целует меня, всегда так нежно, осторожно, будто я хрустальный. Он никогда не настаивает, не начинает сам и, по-моему, обходил бы меня по дуге, только бы я не подумал чего лишнего. Поттер обходится со мной с такой деликатностью, что это даже чуть раздражает. Будто я дама девятнадцатого века, а он покушается на мою честь.       Он поддаётся лишь на откровенно высказанную просьбу, и вчера, перед тем, как погасить свет в спальне и уйти на диван в гостиной, он по своему обыкновению спросил, не нужно ли мне чего. И я вдруг ни с того ни с сего сказал:       — Нужно. Поцелуй героя.       Щёки его вспыхнули так, будто ему не за тридцать, а какие-то семнадцать лет, и он стоит передо мной — юный, трепещущий, робкий. А я — его опытный, сильный, старший партнёр.       Смерть стёрла года между нами. Теперь я старше совсем ненамного, но он по-прежнему воспринимает меня, как раньше. Здесь и сейчас мы будто застряли, мы будто плывём в бесконечности временного пространства, где важны только чувства. Уж мне ли не знать, насколько это на самом деле правда.       — Не играй со мной, Северус, — просит он тихо, после того как нежно коснулся моих губ своими.       Я схватил его вчера за плечи, обнял, поцеловал. Он отвечал нежно, не поддаваясь моему напору, и в конце концов сбежал. Оставил меня одного, с тяжёлым дыханием, в совершенном раздрае.       Когда я начинаю анализировать своё бешеное, иррациональное желание провоцировать его, непременно возникает недоумение. Должно быть, так реагирует мой разум, который говорит: «Северус, с чего это вдруг ты интересуешься мужчинами?»       Но чему-то более сильному и могущественному во мне всё равно. Мне хочется вкусить его любви, узнать, что она такое и как это, когда тебя настолько вожделеют. Со мной это впервые. Моя душа всеми своими фибрами тянется к нему — человеку, который полюбил меня без прикрас, такого, каков я есть, принял меня, смирился со мной, оплакал меня и встретил совсем другим с той же самой любовью, незамутнённой и чистой, не пошатнувшейся и первозданной.       Абсолютной.       Обретя плоть, мне отчаянно хочется прикосновений. Мне нравится, когда Поттер берёт меня рассеянно за руку, пока работает. У него это получается неосознанно. Он, находясь в собственных мыслях, бегло печатая статью на ноутбуке, просто нашаривает мою руку, потому что я почти всегда остаюсь рядом. По привычке сижу в своём кресле, в котором наблюдал за этой семьёй две недели. Поттер сжимает мои пальцы бережно, мнёт их задумчиво, иногда подносит к лицу. Не целует, просто прислоняет к щеке и сидит так некоторое время. А потом будто понимает, что делает, и смущённо улыбаясь, выпускает руку, и щёки его розовеют.       Его тело знает, чего оно хочет, и я отзываюсь.       В первую ночь, когда он уснул буквально на мне, мне было так сладко…       И чёрт, мне всё равно, что рано, иррационально, неправильно, странно — что ещё? Какие ещё причины можно назвать? Всё к чёрту, потому что я хочу. Хочу, чтобы он был рядом со мной. Всегда. Хочу это его обожание лишь для себя одного. Хочу, чтобы его взгляд был устремлён только в мою сторону. Хочу его руки, губы, хочу позволить ему всё, чего бы он ни пожелал…       Мои желания пугают меня самого, но потом я думаю, что глупо бояться сумасшествия, когда оно уже наступило.       — Что с тобой? — Поттер смотрит на меня, чуть наклонив голову к плечу, и я возвращаюсь в реальность.       — Всё в порядке. О чём ты говорил?       — О том, что знаю, с какими гоблинами связаться, чтобы тебе снова сделать документы и обставить всё, как и не смерть вовсе. Конечно, есть свидетели, но твой гроб опускали в могилу закрытым, тело видели лишь немногие… Где ты витаешь?       Демонстративно подпираю ладонью подбородок и дарю ему откровенный взгляд. Поттер вздрагивает и краснеет. Обожаю это его выражение лица, когда он точно знает, о чём я думаю, но не позволяет себе в это поверить.       Тихий свист оповещает о том, что активировался камин, и вот из гостиной уже слышатся голоса. Я мгновенно напрягаюсь. За всеми волнениями и размышлениями я как-то забыл, что мы с Поттером не одни в мире. Он накрывает мою руку своей. Улыбается успокаивающе. И я мгновенно понимаю, что больше не одинок.       Нас двое отныне.       Отныне у меня есть он.       Смеясь и что-то бурно обсуждая, в кухню входят дети. Джеймс в алой мантии драконозаводчика — должно быть, подарок Чарли Уизли; Альбус, какой-то весь всклокоченный и загорелый, с опалёнными бровями; и малышка Лили, которая первая видит меня.       — Мистер Ангел! — вскрикивает она, и повисает тишина.       Я поднимаюсь на ноги. По привычке смотрю на трёх Поттеров своим коронным взглядом, будто на мне чёрная широкая мантия преподавателя Хогвартса, будто я их профессор, а они — провинившиеся ученики. Окинув меня взглядом, Гарри иронично улыбается.       Некоторые вещи не меняются.       — Мистер Снейп, маленькая мисс, — поправляю я мягко девочку, и она округляет губки в идеальном изумлённом «о».       Джеймс смотрит сначала на меня, отмечая короткие домашние штаны и льняную рубашку, которая чуть велика мне в плечах, потом переводит непонимающий взгляд на отца. А вот Альбус почти не выглядит удивлённым.       — Вокруг вас сильная аура, сэр, — говорит он негромко, — разрешите рассмотреть её?       Я киваю.       — Альбус Северус Поттер, полагаю?       — Да, сэр, — учтиво откликается мальчик и подаёт мне руку.       Я её пожимаю. Он обходит меня кругом, внимательно глядя сквозь, в пространство. Что он видит, для всех остаётся загадкой.       — У вас такая же золотая магическая аура, как у отца, — сообщает он после паузы. — Профессор Флитвик говорил, что люди со схожей аурой — большая редкость. Обычно она может быть одного цвета, но разного узора. А ваш узор почти полностью совпадает с папиным. Это невероятно!       — Ты видишь ауру, Ал? Почему ты никогда не говорил мне об этом? — обескураженно спрашивает Гарри.       Бросаю на него косой взгляд. Как ему новость? Его сын — довольно сильный врождённый легилимент. Однако любой алмаз нужно огранять.       — Должно быть, вам было всё это время нелегко, так ведь, молодой человек? — спрашиваю отстранённо. — Головные боли, недомогание и некоторый дальтонизм. Перенасыщение волшебством. Вы очень восприимчивы. Вам нужно учиться закрывать свой разум от влияния чужой магии, иначе ваш собственный потенциал так и останется нераскрытым.       Альбус кивает со спокойствием удава, и я снова слегка удивляюсь его необычной зрелости в столь юные годы.       — Я догадывался, что море не оранжевое, а небо — не фиолетовое, — говорит он с улыбкой, — профессор Флитвик объяснил мне, кто я такой. Он даже давал мне несколько уроков окклюменции, но он не большой специалист в этом, профессор Снейп.       — Почему Филиус не прислал мне сову? — снова подаёт голос Поттер. — Я должен был знать, что происходит с моим сыном.       — Он прислал сову маме, она в курсе, — говорит Альбус, — я не стал тебя беспокоить ещё и этим.       Смотрю на Гарри, который оказался совершенно обезоружен словами сына. У него такое лицо, словно его внезапно выбросили за борт с корабля, и я успокаивающе дотрагиваюсь до его плеча.       — Теперь мне всё понятно, — пространно продолжает Альбус, хотя присутствующим непонятно решительным образом ничего.       — Поясните, что именно, — прошу я негромко, и лицо Ала чуть мрачнеет.       — Уже много дней я видел вас здесь, профессор Снейп, только не понимал, что именно вижу. Это было похоже на сгусток чистой энергии. Профессор Флитвик говорит, что иногда так проявляют себя разного рода сущности. Но характер свечения не был похож ни на привидение, ни на полтергейст, ни на любое другое проявления отпечатка души. Когда Лили заговорила об ангеле… — Он кидает взгляд на сестру. Её рыжие волосы текут по плечам сплошным потоком, а большие и восхищённые зелёные глаза прикованы взглядом ко мне. — Я понял, что мы в доме больше не одни.       Подхожу к мальчику, присаживаюсь возле него на корточки и смотрю ему в глаза. Так проходит несколько мгновений, а потом глаза Ала округляются.       — Ого! — выдыхает он.       — Что происходит? — спрашивает Гарри тревожно. Но я оборачиваюсь и улыбаюсь:       — Мы поговорили.       — Профессор Снейп сказал, что с удовольствием обучит меня защите разума, — говорит Альбус уже более живо. — Я много читал о вас, сэр. Вы — величайший менталист современности, и для меня будет честью учиться у вас.       С этими словами Альбус церемонно склоняет голову, и я не удерживаюсь от улыбки.       Джеймс в абсолютном изумлении спрашивает наконец:       — Снейп? Тот самый Северус Снейп? Но… — Под моим внимательным взглядом он вспоминает о вежливости. — Простите, профессор…       — Не стоит, мистер Поттер, — говорю я насмешливо, поднимаясь на ноги, — продолжайте.       — Вы же умерли! – выпаливает он сконфуженно.       Похоже, к объяснению моего чудесного воскрешения прилагается и долгая история кризиса личности, через который прошли оба: и я, и их отец. А других слов у нас нет. Искоса наблюдаю, как Поттер пытается понять, как всё представить детям, но ситуацию спасает Лили.       Со свойственной ей непосредственностью она кидается вперёд и обнимает меня за ноги, запрокидывая голову:       — Ангел, ты живой! — лепечет она, игнорируя мои предыдущие слова о том, как нужно ко мне обращаться. — Ты теперь всегда будешь с нами!       Нагибаюсь и поднимаю её на руки. Она лёгкая и солнечная. Ощущая гибкое, тёплое тело девочки на руках, улыбаюсь так, как не улыбался, наверное, никогда в своей жизни.       «Ты меня простила, да, Лили?» — спрашивает моё сердце у мисс Эванс.       Небеса глухи. Душа давно умершей женщины тоже не отзывается, но мне становится легко.       — Если папа позволит, тогда останусь.       И все смотрят на Гарри.       Джеймс выглядит до того сбитым с толку, что даже смешно. Альбусу не терпится меня расспросить с научной точки зрения. Думаю, что мы ещё не один час проведём в разговорах о ментальной магии и аурах волшебников. У него потрясающий талант! А Лили… Лили обнимает меня маленькими ручками за шею, и я никогда ещё не чувствовал себя таким мягкотелым.       Гарри подходит, кладёт ладони на плечи Джеймсу и улыбается.       — Если ты сам захочешь остаться, Северус.       И я понимаю: я хочу.

***

      — Ты не обязан быть со мной только потому, что я вернулся.       — Давай попробуем.       Останавливаюсь.       Меня постоянно гложут сомнения. Отношения, сложившиеся так быстро, получающиеся на удивление тёплыми, начинают меня пугать. Лишившись вечности, я потерял способность мыслить кристально и видеть вглубь. Гормоны, перепады настроения, бесконечные колебания — всё это выводит меня из равновесия, и я начинаю раздражаться на самого себя. Когда делюсь этим с Гарри, он только хмыкает.       — Добро пожаловать обратно в человеческий мир, Северус.       Люди — крайне нестабильные существа. Мы склонны постоянно кидаться из крайности в крайность, идти на поводу у своих телесных желаний или соблазнов. Слабы, слегка безвольны, ленивы, и я уже забыл, сколько душевных сил нужно, чтобы с этим справляться. Кое-что приходит само: например, легилименция, магический потенциал, зельеварческие таланты, знания, навыки… Но я забыл, что резко включённый свет может ослепить, воду в душе нужно настраивать, ходить босым по раскалённому песку — больно, что не стоит приближаться вплотную к огню, а на мокром паркете можно здорово поскользнуться. Если упасть, будет синяк. Если долго лежать на солнце — обгоришь, если раскрыть кому-то душу — сделают больно…       Мы снова идём по побережью вдвоём. Эти тихие вечера останутся со мной до самой смерти, я знаю. Море, шум прибоя, мягкий шорох песка под ногами и Гарри, идущий рядом. Меня как будто укрывает тёплым одеялом чувство умиротворения. Почти сорок лет жизни, пятнадцать лет смерти, и я там, где должен быть.       — Ты уверен, что хочешь этого? — спрашиваю серьёзно. — Если мы будем продолжать отношения, ты окажешься в крайне уязвимом положении.       Гарри внимательно смотрит на меня, и я понимаю, что должен пояснить.       — Пройдёт время, схлынет лишняя романтика, и ты узнаешь, кто я такой. Со мной… непросто.       — Я догадываюсь. — Он иронично улыбается, склонив голову к плечу.       — Боюсь, что нет, — возражаю я мягко. — Я старше. Разница в возрасте сыграет свою роль, её нельзя недооценивать. Кроме того, меня совсем нельзя назвать благородным человеком, и то, как ты ведёшь себя… в какое положение себя ставишь… — очень тщательно подбираю я слова. — Боюсь, у меня нет столько благородства.       Хмурюсь. Не уверен, что выражаю свои мысли правильно, но Гарри снова только улыбается.       — Ты о том, что я люблю тебя сильнее?       В точку.       — Я бы выразился не так прямолинейно.       — Северус, я знаю, что ты не отвечаешь мне взаимностью в полной мере. Знаю, что ты не скоро ещё сможешь сделать это. Но я готов дать тебе сколько угодно времени. Ждать я умею. И ухаживать тоже. — Он усмехается и лукаво добавляет: — Тебе понравится. И потом: разница в возрасте, серьёзно? Мне почти тридцать три, я вырос. Тебе тридцать восемь — ты застрял. Разница сократилась.       — Я ведь не изменился со времён твоей учёбы в Хогвартсе, Гарри. Ко мне стремительно возвращаются мои привычки и дурной характер. Я тяжёлый человек, который всегда был в одиночестве. Ты сбежишь, как только поймёшь это.       — Ты не изменился, Северус? — переспрашивает Гарри. Потом переплетает наши пальцы на руках и прижимает к груди. — Ты бы мне позволил это раньше? А это? — Он целует мои бледные запястья. Сначала одно, потом другое.       Мне становится неловко. Я осторожно высвобождаю руки.       — Прекрати… Я не об этом.       Гарри выпускает мои ладони и прячет руки в карманы шорт. Потом спрашивает:       — Ты предпочитаешь женщин?       Решаю помучить его небольшой паузой.       — Я предпочитаю тебя.       Ему нравится мой ответ, я вижу искры, разлетающиеся в его взгляде.       — Ты только что говорил, что отношения между нами невозможны.       — Когда? Я сказал, что ты сбежишь.       — А, ну тогда всё в порядке.       Гарри старательно сдерживает смех, даже губу закусил, и я качаю головой, признавая поражение.       — Ты всё превращаешь в какой-то цирк, Поттер.       Он целует меня глазами, потом на миг прислоняется ко мне плечом, и мы снова идём по пляжу, как когда-то давно, в прошлой жизни. Когда я ещё не мог чувствовать тепло ласкающего солнца, ветер, путающийся в волосах, и запах моря.       — А правда, Северус, — всё-таки спрашивает он, — у тебя раньше не было связей с мужчинами? Ты не знаешь, как это бывает?       Хочу съязвить, что мне шестой десяток, и я по определению не могу не знать, как это бывает, но удерживаюсь.       — Ну, скажем так: на Слизерине были достаточно свободные нравы, намного более свободные, чем на других факультетах, потому что детей из чистокровных магических семей там было всегда больше. Чистокровные не подвержены предрассудкам маглов относительно гомосексуальных связей. У волшебников могут быть наследники по магии, по вступлению в род, поэтому союз мужчины с женщиной не столь важен, так что всякое случалось. Но не со мной. Я был слишком отталкивающим и долгое время совсем не интересовался отношениями.       — То есть эта мысль тебе не кажется неприемлемой?       — Нет. Не кажется.       — Но ты невинен, как агнец, Северус?       — Я бы так не сказал.       — Расскажешь?       — Зачем?       — Так не честно. Ты знаешь про меня всё с момента рождения, а я — нет.       Перестаю улыбаться.       — Не надо тебе обо мне знать всё, Гарри.       Его улыбка тускнеет. Он хорошо понимает, что я имею в виду в собственном прошлом, чего бы точно не хотел показывать никому.       — Я надеюсь, что ты когда-нибудь сочтёшь меня достаточно близким, чтобы поделиться и этим.       Я не отвечаю, но его слова трогают что-то в душе. «Никто бы этого не захотел, кроме него», — приходит внезапная мысль.       Гарри отворачивается и долго молчит, а потом всё-таки задаёт вопрос, которого я ждал всё это время:       — Северус, мне хочется знать: ты что-то чувствуешь ко мне? Хотя бы немножко?       Я обнимаю его сзади за плечи, опускаю подбородок на вихрастую макушку. Его волосы, тревожимые ветром, щекочут мои губы. Мы оба смотрим в море.       — Я чувствую себя обласканным и сильным от того, что ты в меня влюблён. Я и подумать не мог, что это может быть так. Мне всегда казалось, что любовь делает людей слабыми и уязвимыми, но сейчас я понимаю, что происходит с человеком, который любим: он всемогущ и свободен. И если можно так сказать, я бесконечно благодарен тебе за это чувство. Знаю, это неправильно — благодарить за любовь. На любовь нужно отвечать. И я готов, я могу тебе дать всё, что ты попросишь. Только ты должен чётко отдавать себе отчёт, с кем вступаешь в отношения. Подумай, Гарри, нужен ли тебе старый, ворчливый зельевар.       — Но всё это немного рано для тебя, так ведь? — Поттер находит в моём сбивчивом монологе самую суть и ожидаемо отмахивается от «старого и ворчливого». — Северус, ты не обязан быть со мной только потому что вернулся. — Он возвращает мне мою же фразу, и я слегка усмехаюсь. — Я тебя ни к чему не принуждаю.       — Я знаю, — киваю. — Но, Гарри, я знаю кое-что ещё: ты ждал пятнадцать лет, и я здесь перед тобой. Возьми всё, если хочешь, я не буду тебе препятствовать. Ты предложил попробовать. Давай попробуем, хоть я пока совсем не уверен, выйдет ли из этого что-то хорошее.       — Давай просто остановимся на том, чтобы стать друг для друга кем-то, а потом посмотрим. — Он с улыбкой разворачивается в моих руках. В его лучистых глазах расплескалось солнце. — Я хочу, чтобы всё было взаимно. Ты ведь ко мне не привык.       — Привычка вырабатывается в процессе.       Я улыбаюсь с намёком, и Гарри качает головой, ласково гладит меня по щеке, но больше беседу в этом ключе не поддерживает.       Мы молча бредём рука об руку, уютно молчим, думаем каждый о своём. Я размышляю о том, насколько извилиста дорога судьбы человека и насколько своеобразное чувство юмора у Бога. Гарри Поттер… кто бы сказал мне об этом раньше. Проклял бы.       Мы доходим до прибрежного кафе, которое уже закрыто в такой поздний час, и до нас доносится звук звонкой пощёчины, а потом недоумённый тихий вскрик.       — Ничего себе! Ты серьёзно?       Голос Джеймса выражает только изумление, ни капли злости. Две тонкие фигуры угадываются под навесом. Они сидят за крайним столиком, который стоит уже на песке, а не на деревянном полу. Девушка вскакивает из-за стола и хочет бежать, но Джеймс цепко хватает её за руку.       — Оставь меня!       — Да погоди ты, объясни, что происходит? Ты меня игнорируешь уже два дня. Я прихожу и вижу, что тебя обнимает этот бугай Саймон! Что я сделал?       Она ещё вырывается некоторое время, но мальчик хватает её то за руки, то за плечи и настойчиво разворачивает к себе.       — Не смей приближаться ко мне без моего согласия, Джеймс Поттер! — шипит Мария, и мы с Гарри, взглянув друг на друга, не сговариваясь, бесшумно отходим в тень, за угол. — Ты думаешь, если нравишься мне, можешь вот так просто хватать меня руками? Кем ты себя возомнил?       Согласно киваю, прячась рядом с Поттером за углом в зарослях дикого винограда.       — Справедливое замечание.       — Она ударила моего сына ни за что! — так же шёпотом возмутился Гарри.       — Она девушка, Поттер, ты помнишь, как строить отношения с девушками?       — Поэтому я и гей.       Мы снова заинтересованно наблюдаем за разворачивающейся драмой и замолкаем. Счастье, что луна зашла за тучу, и побережье погрузилось в полумрак. При свете нас, конечно, было бы видно. А в нескольких шагах от нас Джеймсу удалось наконец слегка успокоить Марию.       — Прости, прости меня, я не должен был так. Но ты… не обращаешь на меня внимания. И я не понимаю, что происходит.       — Тебя не было два дня! Ты даже не дал мне свой номер телефона. Наврал, что его у тебя просто нет!       — Но у меня правда его нет.       — Ерунда какая, Джеймс! — Она всплёскивает руками. Во мраке я вижу только тонкий девичий стан, прижатый рукой мальчишки к его телу, и кошусь на Поттера. Тот смотрит во все глаза. — У всех есть мобильный телефон. Ты просто не хочешь общаться.       — А здесь я сейчас тоже потому, что не хочу общаться? — задаёт вполне резонный вопрос Джеймс. — Да, я не появлялся два дня, потому что неожиданно пришлось уехать, и не было времени предупредить. А потом заболел папа, и…       — Ну конечно. Ври больше, Джеймс. Ты просто… просто я тебе не интересна! Думал, поцеловал меня, так всё, можно больше и внимания не обращать?       — Что ты такое говоришь, Мария?!       Но она уже полностью поглощена своими переживаниями и ничего не слышит. Уперевшись Джеймсу ладонями в грудь, девушка рассерженно продолжает:       — Ты уедешь через несколько дней, и что? Ты уедешь в Лондон, а потом в свою закрытую школу, о которой не хочешь ничего мне рассказывать. Мы даже не увидимся больше. А на следующий год ты обо мне и не вспомнишь! Лучше сразу расстаться.       Она отталкивает его так сильно, что мальчик едва не падает, запнувшись о порог возвышающегося над землёй деревянного настила, на котором стоит кафе, и бежит к морю. В этот момент луна выходит из-за тучи и освещает всё вокруг тусклым светом. Я торопливо отхожу подальше за угол, но Гарри не успевает. Глаза отца и сына встречаются. Одно краткое мгновение Гарри стоит растерянный, а потом прижимает палец к губам, решительно показывает на Марию и прижимает обе руки к груди, имитируя сердечные терзания.       Мне от этой пантомимы становится смешно, но я прячу улыбку. Слава Мерлину, Джеймс не видит меня, а то бы смутился окончательно.       — Ступай за ней, — шепчет Гарри едва слышно, а потом пытается жестами показать нечто вроде признания в чувствах. — Давай, девчонкам это нравится, — добавляет он чуть более громким шёпотом.       Рискнув выглянуть из-за угла, я вижу, как Джеймс бегом догоняет Марию, ушедшую совсем недалеко, как ловит её за руку и притягивает к себе.       Что он ей говорит, нам не слышно, но девушка неожиданно обмякает в его руках, и мальчик, наклонившись, целует её в губы. Две тоненькие фигуры надолго приникают друг к другу. Поттер, наблюдая эту картину, вздыхает:       — У меня взрослый сын.       — Да, объясни ему, что такое презервативы.       Он ошалело смотрит на меня.       — Ему четырнадцать!       В ответ я лишь показываю ладонью на целующихся подростков. Они отрываются друг от друга, Джеймс ещё что-то шепчет на ухо смущённой Марии, потом обнимает её за плечи, и они медленно идут вдоль побережья, совсем как мы получасом ранее. Мальчик вдруг оборачивается, находит отца взглядом, видит и меня рядом с ним, потом, ничуть не смутившись, криво улыбается.       Поттер усмехается, подняв вверх большой палец.       — Да, ты прав, — говорит Поттер, глядя, как Джеймс кладёт руку Марии на тонкую талию. — Надо было провести «тот самый разговор» чуть раньше. Теперь, боюсь, меня поднимут на смех.

* * *

      Ночь подкрадывается в сказках, читаемых для малышки Лили, в тихо гаснущем солнце, в морском ропоте и медленной, уютной, звёздной темноте. Я держу книжку слегка неловко, чувствую себя чуть непривычно в новой для меня роли: никогда ещё не читал сказок на ночь для юных леди. Лили заявила после ужина, что укладывать её спать сегодня буду я, и никто не стал возражать. Она лежала в пижаме, разрисованной единорогами, прелестной головкой у меня на груди, и сияющими глазами смотрела на иллюстрацию Питера Пэна, окружённого мальчишками, феями и русалками. Она и сама была как русалка. Её длинные волосы рыжей медью струились по моему плечу, пахли морской солью и чем-то сладким. Сама девочка спать даже не собиралась. После каждого предложения непременно комментировала то или это. В ней таилось великое множество различных затей, шалостей, детских забав и наивных вопросов. Она смотрела на меня широко раскрытыми, восхищёнными глазами, полными доверия и любви, а я никак не мог понять, чем заслужил подобную любовь. Как будто она унаследовала её от своего отца незамутнённой, такой, какой, наверное, её задумывал сам Господь.       Дочитав очередную главу и взглянув на часы, я решительно закрыл книгу.       — Вам пора спать, маленькая мисс.       — Мисс Поттер, — поправляет она меня лукаво. — Моих братьев ты называешь мистерами, почему не называешь меня?       — Вы мой друг, Лили.       Она радостно улыбается, совершенно неожиданно целует меня в щеку, потом укладывается под одеяло, прихватив игрушечного Флаффи.       Я гашу свет в комнате, желаю ей доброй ночи и когда почти ухожу, слышу:       — Боженька, спасибо тебе за то, что позволил мистеру Снейпу остаться. Теперь папочка не будет таким грустным, и мы все станем счастливыми.       Счастье родителей определяет счастье детей.       Я могу развернуться и уйти, больше никогда не появляться в их жизнях, но колесо уже катится. Поттер будет знать, что я жив, и будет спокоен, будет способен дышать полной грудью. Джинни, видя счастье бывшего супруга, тоже сможет сдвинуться с мёртвой точки собственных обид. Будут счастливы их дети, лишь потому, что родители больше не объяты ненавистью и горем.       Приваливаюсь плечом к стене. Насколько велик был замысел Его, не так ли? Всего лишь случайная встреча на морском побережье, и шесть спасённых душ…       Я понял, в чём было моё предназначение: я должен был пожелать жизни.       Я больше не слышу Песни на рассвете, не ощущаю благодатного тепла, но я вижу Его везде. В цветах, рассеянных, словно веснушки, по полям, клумбам, обочинам дорог, в шуме деревьев и шелесте трав. В море и в воздухе, в грозе и абсолютном штиле. В глазах зелёных, любящих и столь преданных, что замирает душа, в двух удивительных мальчиках и их маленькой сестре. В белом доме. В собственном сердце.       — Ты чего здесь стоишь?       Оборачиваюсь. На лестнице, нелепый и смешной, домашний и уютный, как потрёпанный тёплый плед, застыл Поттер. У него влажные после душа волосы и лучистый взгляд. Мотаю головой, сглатывая сухим горлом.       — Ничего. Идём спать.       Он не возражает. Уже в спальне я ложусь на кровать, а он устраивается рядом. Медленно проводит рукой по моим волосам, и я ощущаю… О, Мерлин, я чувствую тёплую упругость его пальцев, его нежные поглаживания, то, как он пропускает пряди, осторожно, чтобы не потянуть, мягко отпускает кончики и повторяет. Пальцы погружаются вновь, скользят, чуть тянут.       Ощущение заставляет меня замереть. Мурашки расползаются вдоль позвоночника и жар, рождающийся в теле, оседает на щеках.       — Приятно? — спрашивает он тихо, и слова тонут в тишине бархатной ночи. Руками продолжает гладить мои волосы, раз за разом начиная сладкую пытку заново.       — Да.       Поттер полусидит, прислонившись к изголовью кровати и вытянув ноги, я подвигаюсь и кладу голову к нему на колени. Нежная рука возвращается раз за разом, и я закрываю глаза. С каждым разом ощущения, которые я испытываю, становятся всё сильнее. Он просто гладит меня по голове, а я чувствую, как внутри всё подбирается, теплеет, чтобы распуститься лёгким возбуждением. Пока лёгким.       — У тебя красивые волосы, Северус.       — В самом деле?       Следует пауза, в которой он, наверное, кивнул.       — Мягкие и блестящие. Я не думал, что они будут такими на ощупь.       — А какими они, ты думал, должны быть?       Если б мне кто-нибудь сказал однажды, что я после смерти и воскрешения буду обсуждать с Гарри Поттером красоту своих волос…       — Почему ты улыбаешься?       Голос у Поттера едва слышный. Он вплетается в тишину, как золотая нить — в белоснежное кружево. Я не знал раньше, что можно чувствовать такое волнение, лишь услышав чей-то голос.       — Ничего.       Рука исчезает, погладив в последний раз, волосы падают мне на лицо, и он рассеянно отводит их пальцами, задевая меня по щеке ногтями. Мои плечи расслабленно опускаются, и Поттер чуть наклоняется ко мне:       — Что, Северус?       Он как будто настроен на меня, на мои эмоции, на самый лёгкий вздох, едва заметное движение ресниц — он всё замечает.       Открываю глаза и вижу его лицо, со следами прожитых лет. Морщинки на лбу и между бровями, чуть уставшее выражение в зелёных глазах. От мальчика, которым я его помню, нет почти ничего. «Улыбка, — понимаю вдруг отчётливо, — улыбка всё та же. Мальчишеская».       Долго смотрю на него, скольжу взглядом по лбу со знаменитым шрамом, носу, щекам, губам. Я как будто его запоминаю, как будто я художник, и мне нужно рисовать его лицо по памяти. Гарри позволяет мне себя рассматривать, и взор у него такой… Будто он счастлив только от одного моего взгляда.       — Поцелуй меня.       Уголки губ его приподнимаются, но исполнять просьбу он не торопится. Снова прикасается к моей макушке, отчего меня обволакивает теплом от его ладони.       — Северус…       Помню, что он любит моё имя. Он говорил однажды в тёмную ночь, что считает его красоту идеальной, а я стоял рядом и слушал, не понимая, что это он обо мне. Как же он любит меня… Я стал это забывать. Но сейчас вспоминаю.       — Гарри.       Он наклоняется и касается губами моего лба, скользит к щеке и целует, целует моё лицо. Глаза я снова закрываю. Каждое лёгкое касание возносит меня куда-то вверх, совсем как возносили мои крылья, мощными рывками сквозь воздух и облака.       — Гарри…       Наконец, он целует меня в губы, и это то, чего я хотел. Тихий стон вырывается из груди. Внутри меня как будто медленно разгорается пламя из одного-единственного уголька.       Приподнимаюсь на кровати, тянусь к нему, углубляю поцелуй, требую, беру и настаиваю. Он осторожно подхватывает меня под спину обеими руками, поддерживает, целует уже по-настоящему, страстно, не сдерживаясь. Перед глазами у меня вспыхивают какие-то яркие пятна, сознание мутится, ощущения такие сильные, что в голове не остаётся ни единой мысли.       — Ещё, Поттер. Гарри, ещё…       Я обхватываю его за плечи, привлекаю к себе так, что ему становится неудобно, и он вынужден лечь рядом. Перекатываюсь на бок, приникаю к его губам, целую его сам, требовательно и жёстко, почти грубо. Он мою атаку не принимает, только нежно ловит лицо в тёплые ладони. Я нависаю над ним, укладываю его на спину, целую в шею, потом отрываюсь и говорю прерывисто:       — Хочу тебя, хочу… Пожалуйста.       Он чуть улыбается, смотрит ласково, но не делает никаких попыток поддержать любовную игру. Я вижу и чувствую, как резво его тело откликается на мои прикосновения, но Гарри только осторожно отводит назад мои волосы, вновь погружаясь в них пальцами.       — Северус, ты ко мне не привык, я не могу… вот так…       Закрываю ему рот поцелуем, который чуть не лишает нас обоих сознания. Не знаю, что такое со мной случается, кажется, я ни разу в жизни никого настолько не желал. Беру его руку и кладу себе на плечо. Волосы снова падают вперёд, и я резким движением откидываю их за спину. Целую загорелое запястье.       — Ты ждал этого, верно? Сколько раз ты мечтал обо мне в твоей постели? Неужели не поддашься желанию, когда я сам прошу?       Удивительно, как тело вспоминает всё то, что когда-то делало раньше. Пальцы чутко скользят под воротник его рубашки, успевают расстегнуть несколько пуговиц ловкими движениями. Я точно знаю, как трогать, чтобы сводить с ума, какие точки целовать и как касаться, чтобы тело подо мной начало дрожать от возбуждения. Но сейчас я хочу почувствовать всё это сам.       Лицо Гарри румяное, губы раскрыты. Ладонь несмело крадётся по моему телу вниз. Я не отпускаю его взгляда. Мягко обхватив его за плечи, ложусь на спину, тяну Гарри с собой и укладываю сверху, не давая вывернуться. Его глаза слегка расширяются, в них мелькает понимание. Я улыбаюсь.       — Ты…       — Хочу тебя, Гарри. Хочу, чтобы ты сделал со мной всё, что хочешь и как хочешь. Хочу позволить тебе всё.       Его дыхание сбивается на миг, мне кажется, я слышу стук его сердца — такое оно отчаянное и взволнованное. Он гладит меня по плечам, обнимает поперёк груди, потом сползает ниже, кладёт голову мне на живот.       — Северус, я… но ты ведь…       — Я видел твоё сердце. Я читал твою душу. Пока я помню всё это, и человеческая жизнь ещё не отняла у меня память того существа, которым я был — я хочу почувствовать. Я знаю тебя, Гарри. Знаю так, как никто из людей. Я видел самую суть твоей любви ко мне и теперь не упущу ни времени, ни судьбы, ни счастья.       Мне больше не нужно иметь исполинских крыльев за спиной, чтобы понимать, что он чувствует и о чём думает. Он смотрит на меня, как годами бродивший по подземельям человек смотрит на солнце: будто не может поверить, что оно есть.       — Я здесь, — жарко шепчу я ему на ухо, — это действительно я. Сколько ты сказал мне, Гарри, сколько твоих признаний я выслушал, не подозревая, что они предназначены мне? Какие слова ты подбирал... Я помню их все, всё, что ты говорил мне, все твои самые сокровенные, стыдные, безумные желания. Не прячь глаза, ну-ка, чего ты вздумал пугаться? Это уже произошло, я знаю о них всё и чувствую тебя, чувствую их в тебе.       Его сотрясает дрожь, которая передаётся и мне. Теперь мы вместе горим в огне и воскресаем, как фениксы. Тень сомнения всё ещё читается в его глазах, и я прижимаю его к себе, быстро целую в губы и, оторвавшись на полдюйма, говорю:       — Возьми всё, что хотел.       То, что происходит потом, останется со мною на всю жизнь. Нежные, трясущиеся от волнения и нетерпения пальцы, объятия — жаркие, невыносимые, желанные. Поцелуи в тех местах, где, мне казалось, нельзя поцеловать. Он накрывает меня собой, как нагретый на солнце песок накрывает морская волна. И покачивает, раз за разом накатывая и отпуская. Ласкает, проникает, забирает в сладкий плен. А я просто сдаюсь и чувствую себя победителем.       Руки, бережно подхватывающие под спину, губы, ловящие мой первый стон: «О-о-о…». И сбивчивый, прерывающийся страстным дыханием шёпот:       — Я буду любить тебя, любить так сильно, как только могу, от макушки до пят, всего, всегда. Моё божество, моё совершенство. Мой Северус…