Бегущий в лабиринте:в лабиринте наших сердец

(От лица Томаса) Мы стояли в тени старого, полуразрушенного здания на окраине города, вглядываясь в толпу, которая текла по улице, как река, как бесконечный поток масок и пальто, как вода, которая не знает, куда течет, но течет все равно. Город жил своей жизнью — огни небоскребов, скользящие по рельсам поезда, люди, спешащие по своим делам, не зная, что происходит за стеной, не зная, что где-то там, в этом стеклянном раю, прячется ад. Я смотрел на них — на этих людей в масках, на их уставшие глаза, на их размеренные шаги, на их маленькие, уютные жизни, которые они строили на костях тех, кто остался за бетоном. И я чувствовал, как внутри меня закипает что-то горячее, неконтролируемое — не гнев, нет, что-то другое. Боль. И тоска. И странная, неуместная надежда. Рядом со мной стояли Ньют, Галли и Бренда. Только четверо. Остальные остались в ангаре — ждать, надеяться, молиться, чтобы мы вернулись. Я не знал, вернемся ли мы. Я не знал, увижу ли я их снова. Но я знал, что должен это сделать. Ради Коди. Ради Минхо. Ради всех, кто ждал нас за этой стеной. — Ты уверен, что хочешь этого? — спросил Ньют, стоя за моей спиной. Его голос был тихим, напряженным, с той хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты самого сильного стресса. — Это опасно. Она может предать нас снова. — Я знаю, — ответил я, не оборачиваясь. Мои пальцы сжимали край стены так сильно, что костяшки побелели, а вены вздулись под кожей. — Но у нас нет выбора. Она — наш единственный шанс попасть внутрь. Она знает все ходы и выходы. Она знает, где держат Коди и Минхо. Без нее мы не справимся. — Ты веришь ей? — спросил Галли, и в его голосе прозвучала горечь, смешанная с усталостью. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и его глаза — темные, глубокие, с красными прожилками от бессонных ночей — смотрели на меня с тяжелым, испытующим взглядом. — После всего, что она сделала? После того, как она привела ПОРОК в наш лагерь? После того, как из-за нее погибли люди? — Нет, — честно ответил я, и мой голос был ровным, почти безжизненным, хотя внутри меня бушевала буря. — Но я верю, что она не хочет, чтобы Коди и Минхо страдали. Я верю, что в ней осталось что-то человеческое. И я надеюсь, что это поможет нам. Я не сказал им главного. Не сказал, что я скучаю по ней. Не сказал, что каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу ее лицо — то, каким оно было в Лабиринте, когда мы были молодыми и глупыми, когда верили, что сможем выжить, когда смеялись у костра и делились едой, когда она смотрела на меня так, будто я был для нее всем миром. Я не сказал им, что даже сейчас, когда я знаю, что она предала нас, я все равно хочу увидеть ее. Поговорить с ней. Понять. Бренда стояла рядом, ее плечо почти касалось моего, и я чувствовал ее тепло, ее присутствие, ее беспокойство. Она не говорила ничего, но я знал, что она думает. Я знал, что она чувствует ко мне что-то большее, чем дружбу. Я знал, что она боится за меня, что она хочет защитить меня, что она готова идти за мной в огонь и в воду. Но я не мог ответить ей тем же. Не сейчас. Не после того, как я понял, что мое сердце все еще принадлежит другой. — Я пойду один, — сказал я, поворачиваясь к ним. — Если она увидит вас, она может испугаться. Может позвать охрану. Я должен поговорить с ней наедине. — Это безумие, — сказала Бренда, и в ее голосе прозвучала тревога, смешанная с болью. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, что я не мог прочитать — страх, надежда, ревность, все вместе. — Если она предаст тебя... — Тогда я умру, — перебил я, и мои слова прозвучали жестче, чем я хотел. Я не смотрел на нее, когда говорил это. Я не мог. Потому что знал, что увижу в ее глазах то, что не хочу видеть. — Но я не хочу, чтобы вы рисковали. Ждите меня здесь. Если через час я не вернусь... уходите. Без меня. — Томас, — начала она, но я перебил ее. — Я знаю, — сказал я, и мой голос стал мягче, почти нежным. Я повернулся к ней и посмотрел в ее глаза — карие, теплые, полные того, что я не мог дать ей. — Я знаю, что ты беспокоишься обо мне. Но я должен это сделать. Ради Коди. Ради Минхо. Ради всех нас. Я повернулся и пошел к толпе. Я чувствовал их взгляды на своей спине — Бренды, Ньюта, Галли. Я чувствовал их страх, их сомнения, их надежду. Но я не остановился. Я должен был сделать это. --- Я ждал ее у светофора, стоя в толпе, надвинув капюшон так низко, чтобы никто не мог увидеть моего лица. Рядом со мной стояли Ньют, Галли и Бренда — они держались чуть поодаль, чтобы не привлекать внимания, но я знал, что они рядом. Я знал, что если что-то пойдет не так, они будут готовы действовать. Я смотрел на красный свет, который горел, как глаз разъяренного зверя, и считал удары своего сердца. Вокруг меня текла толпа — люди в масках, люди с портфелями, люди с телефонами, люди, которые не знали, что происходит за стеной, которые не знали, что где-то там, в этом стеклянном раю, прячется ад. Я чувствовал их запах — дешевых духов, пота, усталости. Я слышал их голоса — обрывки разговоров, смех, проклятия. Я был частью этой толпы, но я был чужим здесь. Я был призраком. А потом я увидел ее. Она шла по улице, задумчивая, уставшая, с опущенными плечами, с сумкой в руке, с пальто, которое было слишком легким для этого холода. Она была бледнее, чем я помнил, с темными кругами под глазами, с выражением лица, которое я не мог прочитать — смесь усталости и боли, вины и отчаяния. Мое сердце пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой, выстукивая в груди какой-то дикий, неконтролируемый ритм. Я чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как пальцы, сжимающие край капюшона, немеют от напряжения. Я чувствовал, как Бренда смотрит на меня, как она чувствует мою реакцию, как она знает, что я чувствую. Но я не мог остановиться. Она остановилась у светофора, не заметив меня. Она смотрела вдаль, не видя ничего, погруженная в свои мысли. И я смотрел на нее — на эту женщину, которую я когда-то любил, которую я все еще любил, которую я ненавидел за то, что она сделала, и которую не мог забыть, несмотря ни на что. «Ты сошел с ума, — сказал я себе, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Ты не должен был приходить. Ты должен был забыть ее. Ты должен был отпустить. Она предала тебя. Она предала всех нас. Ты не можешь доверять ей. Ты не должен доверять ей». Но я не мог уйти. Я стоял как вкопанный, глядя на нее, и чувствовал, как внутри меня борется что-то старое и что-то новое, любовь и ненависть, надежда и отчаяние. «Она скучает по тебе? — спросил я себя. — Она думает о тебе? Она жалеет о том, что сделала? Или она просто забыла?» Я не знал ответа. И это было хуже всего. Я отвернулся и начал уходить. Я не мог больше на нее смотреть. Не мог стоять рядом с ней и чувствовать себя таким слабым, таким беспомощным, таким разбитым. Я знал, что Ньют и Галли наблюдают за мной, что они готовы действовать по моему сигналу. Я знал, что Бренда чувствует мою боль, что она хочет обнять меня, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Но я не мог позволить себе эту слабость. Не сейчас. Но она увидела меня. — Томас! — крикнула она, и ее голос эхом разнесся по улице, пробиваясь сквозь шум толпы, сквозь гул машин, сквозь все, что было между нами. Я остановился. Я не хотел оборачиваться. Я боялся, что если увижу ее лицо, то не смогу уйти. Но я обернулся. Потому что я не мог не обернуться. Она бежала ко мне, расталкивая людей, не обращая внимания на крики и проклятия, которые летели ей вслед. Она бежала так, будто от этого зависела ее жизнь. Будто я был единственным, что имело значение. Я вошел в пустую арку, где не было никого, и она последовала за мной. Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовал ее дыхание, ее запах, ее присутствие. Я чувствовал, как мое сердце колотится, как в груди тесно, как хочется закричать или зарыдать или просто упасть на колени и попросить прощения за то, что я чувствую. — Томас, — сказала она, и ее голос дрожал. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь быть. Если тебя поймают... — Я пришел к тебе, — сказал я, и мой голос был ровным, почти безжизненным, хотя внутри меня бушевала буря. — Я скучал. — Ты не можешь здесь быть, — повторила она, и в ее голосе послышалась паника. — Это слишком опасно. Тебя убьют. Или хуже — тебя схватят, и тогда... — Ты хоть жалеешь? — спросил я, перебивая ее, и мой голос стал жестче, острее. Я хотел, чтобы она страдала так же, как страдал я. Я хотел, чтобы она почувствовала то же, что чувствовал я, когда узнал, что она предала нас. — Ты хоть понимаешь, что сделала? Ты предала нас. Всех. Коди, Минхо, Ньюта, меня. Ты привела ПОРОК в наш лагерь. Из-за тебя погибли люди. Из-за тебя они страдают. Из-за тебя я не знаю, живы ли они. Она опустила глаза. Я видел, как дрожат ее плечи, как слезы текут по ее щекам. Я видел, как она пытается сдержать их, как она борется с собой, как она сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться. — Немного, — сказала она, и ее голос был тихим, почти беззвучным. — Я жалею. Очень. Но я не знала, как иначе. У меня не было выбора. Они сказали, что если я помогу им, они не тронут вас. Что вы будете в безопасности. Я поверила им. Я была глупой. Я... — Ты была предательницей, — перебил я, и в моем голосе не было злости — только усталость. Такая глубокая, что она отдавалась в моих словах, в моем дыхании, в том, как я стоял перед ней, сломленный, но не сдавшийся. — Но я не пришел, чтобы осуждать тебя. Я пришел, чтобы сказать... Я шагнул к ней. Вплотную. Так близко, что я чувствовал ее дыхание на своем лице, ее запах, ее тепло. Я смотрел в ее глаза, в эти карие глаза, которые я помнил так хорошо, которые снились мне каждую ночь, которые я ненавидел и любил одновременно. — Я пришел, чтобы сказать, что ты еще можешь все исправить, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты знаешь, где держат Коди и Минхо. Ты знаешь, как туда пробраться. Помоги нам. Пожалуйста. — Томас... — начала она, но не договорила. В этот момент Галли появился из тени. Я видел, как он двигался — бесшумно, быстро, как тень, как призрак. Мешок из грубой, пахнущей химией ткани, который я принес с собой, но не мог надеть на нее сам. Он накинул его на голову Терезы, и она попыталась закричать, но мешок сдавил ей горло, перекрыл дыхание. Я смотрел на нее, на эту женщину, которую я когда-то любил, которую я все еще любил, которую я ненавидел за то, что она сделала, и которую не мог забыть, несмотря ни на что. Я смотрел, как ее тело обмякло, как она потеряла сознание, как Галли подхватил ее, не давая упасть. — Прости, — прошептал я так тихо, что никто не услышал. — Мне жаль. Но у меня нет выбора. Я повернулся к Ньюту и Бренде. Они стояли в тени, готовые действовать. Ньют смотрел на меня с пониманием, с той усталой мудростью, которая была в нем всегда. Бренда смотрела на меня с болью, с той болью, которую я не мог исцелить. — Уходим, — сказал я. — Быстро. Мы двинулись в темноту, оставляя позади огни города, оставляя позади Терезу в руках Галли. Я знал, что сделал правильный выбор. Но это не делало боль меньше. (Если вам не сложно, зайдите на мой блог и прочитайте мой пост, буду очень ждать обратную связь, очень вас люблю!🫶🏻)