Piano.

Лёша — ворох безумных мыслей и неожиданных решений. безалкогольные коктейли со вкусом рома. «нет, нельзя приехать, Нур, я тут дачу хуячу, устал жуть» в трубке. Лёша изучен на два процента. хотя Нурлан и думал, что знает его на миллион и два.       — я хочу стать умнее и лучше, правда, — Лёша прямолинейно играет в гляделки, не отводя глаз. смотрит снизу вверх, лёжа у Нурлана на коленях. спина приятно утопает в последней в этом году зелени травы.       — зачем? — Нурлан чуть насмешливо обводит большим пальцем по краешку чужие губы.       — для тебя, — будто само собой разумеющееся выдаёт. смотрит распахнутыми своими серыми глазами с длинными светлыми ресницами вокруг. и быстро добавляет для снижения градуса ванильности, — ну и образ быдловатого неуча надоел уже.       — я всё равно безвозвратно на тебя залип. так что необязательно, — у Нурлана так сильно теплеет в груди, что даже толстовка нагревается немного будто. чтобы отвлечь(ся) от смущения, он пальцами прочёсывает светлую чёлку, нежно потягивает и ерошит Лёшины волосы, превращая их в окончательный беспорядок на макушке.       — знаю. но всё равно хочу, —  задумчиво прикусывает губу, его любимая вредная привычка, — я хочу быть как ты. Нур знает, что Лёша знает — они с разных буквально планет. когда Нур боксировал в ринге в спортивной школе по правилам — Лёша дрался исключительно по пацанским понятиям, за гаражами и до первого перелома. когда Нур зубрил учебники к зачётам в универе — Лёха драил плац и красил траву в армейской части где-то в глухомани. когда Нур спокойно отходил и не распалял конфликт дальше — Лёша мог влезть в заваруху как в старые добрые. пофигу, что всем уже далеко за тридцать.       — как я? это каким, интересно, — Нур усмехается, но получается горько. стать тревожником с гиперконтролем, приступами паники, иногда бессонницей и порой бесконтрольным заливанием в себя алкоголя? вряд ли Лёша бы хотел стать прям таким.       — серьёзным. неосуждающим. тем, кто видит весь мир, какой он есть, а не закрывает глаза на то, чего боится, — Лёша почти не задумываясь выдаёт всё это. значит, давно держал это в голове. обхватывает руку Нура за запястье и поглаживает пальцами горячий пульс. любимый жест, чтобы удостовериться, что тот рядом. Нур не спорит. если Лёша чего-то захотел, то хоть убейся, он это получит. поэтому Нурлан просто благодарно очерчивает большой ладонью скулы, ухо и кромку волос приятно поглаживает. прикладывает к грудной клетке вторую руку, обводя область гулко стучащего сердца. склоняется пониже и касается тёплых сухих губ. терпением и чувствительностью он научил Лёшу не дёргаться как от огня и не ругаться на проявления нежности — это уже офигеть какое достижение. каким бы ни был Лёха — придурошным, спонтанным, нелогичным, вспыльчивым, валяющим дурака, тяжелохарактерным — рядом с ним у Нурлана всё равно замирало сердца. каждый божий раз. Нур с улыбкой открывает кружочки из почти пресс-тура с порше, где Лёха с просторов австрийских лугов вопит «охуеть» и «как же тут красиво» примерно тысячу раз. хотя раньше он всегда был мнения, что в гейропе вообще ничего интересного и в гробу он всё это видел. улыбается ещё шире, когда Лёха с восторгом отчитывается, что у него стали получаться простые пьесы на фортепиано. оказывается, классика не для слабаков и хлюпиков. видит, что Лёша настроен серьёзно, когда застаёт его в гостиной с томиком Толстого (и с ногами на спинке огромного дивана, естественно). «блин, оказывается, Толстой это не такая уж нудятина». Нурлан понимает, что у него есть риск влипнуть ещё сильнее. потому что круче громкого и простецкого Лёши может быть только вот такой Лёша: притихший, в мягком (Нурлановом) свитере, задумчиво грызущий карандаш для пометок в книге. потому что никогда не поздно признать, что прошлая версия тебя устарела. и пора её апгрейднуть до более усовершенствованной. стать лучше — никогда не поздно. учитывая факт, что любят неизменно за что-то другое. любят не за совершенство. за окном — сумерки раннего ноября. на первом этаже просторного дома Нурлана впервые за годы раздаются осторожные фортепианные аккорды. это, пожалуй, единственное, где Лёха не влетает с ноги, а аккуратно касается. будто боится навредить, ошибиться. а может и правда боится. Нурлан пытается вспомнить, где он ещё мог видеть такого Лёху. подходит тихо со спины, встаёт вплотную к нему, смотрит с высоты своего роста на изящные пальцы, которые бережно касаются клавиш дорогой белой ямахи. а ведь раньше ямаха для Лёхи была исключительно маркой мотоциклов. Лёша чуть отклоняется назад и прислонятся лопатками к Нурлану — он всегда слышит, когда тот подходит. от волос легчайше пахнет ванилью и табаком. Нурлан вспоминает. он уже видел такие трепетные прикосновения — раз в жизни — к нему самому. неуверенные. осторожные. боязливые и едва ощутимые. когда много лет назад Лёша впервые коснулся его с надеждой на ответ.       — а я хочу быть как ты, Лёш. спонтанным. открытым. с огромным сердцем и любопытством ко всему новому. может быть, даже бросить бухать, — Нур ладонь перемещает на переднюю часть шеи Лёши, поглаживает прохладную кожу, согревая и поднимая толпу мурашек. от этого простого движения Лёшу перекрывает непозволительно сильно. он летит вниз и не хочет открывать парашют подольше, чтобы насладиться свободой настоящего полёта. когда не нужно скрывать свои чувства. когда можно прижаться ближе и позволить чужим рукам гладить как угодно и где угодно. тонуть в этом каждый раз — и не иметь желания выплыть. склонясь пониже, Нурлан обеими руками окутывает Лёшу по линии ключиц, словно забирая себе насовсем. и тихо произносит на ухо:       — ты сыграешь мне «колыбельную»?