это было давно и неправда

в темноте раздаётся мягкий скрип, будто тянется завиток сливочного масла. темнота не выдаёт своих секретов, как бы помутневшие от слëз глаза не царапались об её обитые ватой пороги, но аластор — аластор сдаёт её с потрохами, сияя красными бликами из-за портьеры. когда он там появился? уже обнажив своё присутствие, он показывается сам. надменно улыбается — черт различишь эмоции на его пластиковом лице, — медленно, по-хозяйски вышагивает из тени. канал чувств — просыревшие спички. люцифер не может даже заискриться яростью. он ничего не говорит. горло опухло и снова пропал голос: его возраст не оставляет ни лазейки для самообмана, его тело давно отказалось подыгрывать желанию казаться крепче, чем он есть. аластор останавливается в шаге от расправленной кровати, разглядывает бархатное одеяло на полу, сбитые пуховые подушки и между этим всем — люцифера, его заплаканное лицо, разбрызганные волосы, покрасневшую кожу, без единой эмоции, точно так же, как рассматривает кресло, в котором тот сидит. — какого дьявола ты здесь, — глухо шепчет люцифер, и горло саднит. аластор наслаждается его слабостью, пойманной врасплох. щурит глаза в улыбке, отводит взгляд, мычит что-то почти довольное, думая над ответом. — хотел спросить у вас кое-что, но вы так долго лили слëзы, что я забыл, что. — любишь смотреть на чужие страдания? — язвительность даёт непростительную осечку, потому что аластор, смотря прямо в глаза, отвечает: да. — но разве ж у вас страдания? так, жалость к себе. бесконечная, тянущаяся с самого сотворения. потому что с сотворения становится только горше. люцифер не отвечает. под травящим взглядом стирает дорожки слез с лица, вслепую поправляет волосы, поднимается с кресла. аластор видел всю эту истерику? или блефует, что только часть? — пора бы забыть её. слова толкают в спину не насмешкой — он бы выдержал насмешку, — но жестокой, ножевой правдой, от которой сердце превращается в металл. тело действует быстрее, чем мозг: отрицательно качает головой. люцифер замечает это только через несколько секунд, и вся злоба, все проклятия, готовые обрушиться на аластора, теряют силу. люцифер отворачивается, чтобы найти свет. за спиной аластор опускается в его кресло, перекидывает ноги через подлокотник. спичек хватает на пару свечей, она едва выцарапывает из мрака бешеную улыбку. искреннюю, злую. слëзы очищают: люцифер прислушивается к собственным чувствам и не находит ни гнева, ни злости, ни обиды. бесконечная, тянущаяся с сотворения усталость. пламя робко вылизывает пыль на паркете, и стоит поднять глаза, как аластор качает ногой в знак собственного веселья. люцифер молчит, глядя на него. — ты никогда никого не любил, аластор? — это было давно и неправда, — смеется тот, но люцифер не улыбается. не злится. — любовь это слабость, ваше величество, а я не допускаю слабостей. — но я король, — говорит люцифер бесстрастно, отрешенно, и от этого факты соглашаются с реальностью, — а ты мертвец, связанный оковами… — с чего вы взяли, что я связан? — перебивает аластор, мрачнея. его проклятие — оленьи уши, дрожащие от любой эмоции. одной жизни хватит, чтобы научиться выдерживать взгляд, не меняясь в лице, но люцифер поднимает глаза на его темя, и аластор, конечно, злится. этого взгляда достаточно, чтобы каждый понял. люцифер вздыхает и снова смотрит аластору в глаза, встречаясь со знакомым презрением, но теперь что-то читается ещё: то ли от их диспозиции, то ли от блеска свечи, но люцифер ставит на карту — он напуган. — бедный мальчик, — шепчет он без иронии. без жалости, и знает, что это ранит сильнее, чем яд и крик. — кому кого жалеть, люцифер, — цедит аластор. — мои мысли свободны, руки развязаны. я не плачу по ночам от тоски, не навязываюсь тем, кто не хочет меня видеть. я один в ответе за свои решения, и, возможно, я имею гораздо больше власти над самим собой, чем вы, мой король. — тебе страшно даже допустить, что что-то пойдёт не так, как ты планировал. — о нет, я люблю хаос. — но боишься чувств. что, если не они, есть истинный хаос? аластор спускает ноги на пол, откидывается на спинку и смотрит взглядом рептилии, старым, как мир, и мёртвым, как смерть. люцифер хочет спать. в своей слабости — вдруг оба это понимают — он оказывается сильнее, чем когда-либо был. это глубокое чувство прокляло его с самого начала, став крестом и голгофой, нагорной проповедью и молитвой. но сила парадоксально требует силы её выдержать, а истощенное тело сдаётся, едва попробовав. всё, на что его хватает — словесная перепалка глухим голосом, разглядывание чёрных дыр там, где должны быть зеркала души. люцифер берёт свечу с собой на прикроватный столик, игнорируя аластора снимает жилет, сменяет рубашку на ночную сорочку, поднимает с пола одеяло и укладывается в кровать. аластор течёт по паркету тенью, материализуется у самой кровати. папа! в моей комнате чудовища. не бойся, милая. папа рядом. больным напоминанием — пятилетняя шарлотта, стоящая так же, так же заглядывающая в глаза, когда приснился кошмар. аластор опускается на колени, чтобы доставить себе удовольствие выплюнуть ядом в лицо, но, когда он открывает рот, там не находится волчьих клыков. — будь у вас выбор… — начинает он тихим и ясным голосом, будто электричество вдруг отключилось, — разве вы бы не сделали по-другому? — ты знаешь, что я отвечу, аластор. в глазах аластора впервые проскальзывает что-то вроде искреннего понимания. или свеча, догорая, дурманит воздух дымкой. он растворяется так же внезапно, как появился.