это было давно и неправда

лицо каждого прохожего отвратительно до тошноты, поэтому король не покидает своей башни. лицо короля скорбно до плевка под ноги, время не помогает, поэтому приближённых у короля — пара могил за пределами пентаграммы. и дочь, затерянная в собственной жизни провинциалки, городской благодетельницы. без статуса, без титула. франты гоэтии выглядят помогущественнее. помнят о своей семье посильнее. вот бы перестать быть королём, но корона, даже заплесневевшая от темноты, это крест, который он несёт. никуда от неё не деться, и аластор снова зовёт его, издеваясь: — ваше величество. не отрываясь взглядом от мрачнеющего лица, улыбаясь от невозможности опровергнуть. бросить бы эту субординацию, но не с ним, ни за что не с ним, и в то же время — только с ним. — что тебе нужно? аластор скользит на шаг позади вечной дразнящей опасностью удара, когда знаешь, что не посмеют. даже жаль. на этот раз люцифер бы не сопротивлялся, но кому нужна полупрозрачная, выцветшая, не бьющая крылами мошка? живи себе, карабкайся. — вы знаете, что пишут о вас? — в газетах? аластор замирает на секунду. тянет елейным голосом: — в поэмах. за дверьми холла, вне взглядов шарлотты люцифер весь — недоверие, тревожность, ожидание подвоха. не любит молчание, но сам думает над ответом слишком долго; и аластор ждёт, выдавая интерес одним движением бровей. — что бунтовать неправильно. аластор не стесняется рассмеяться. потом, собравшись в одну помеху под мрачным взглядом люцифера, начинает свою длинную балладу, как болит голова от его голоса, душного, как самый центр ада. — возжелав власти, архангел стал примыкаться перед владыкой, надеясь когда-нибудь занять его трон. когда владыка созвал всех ангелов, чтобы представить своего совершенного сына, архангел не стерпел и поднял восстание. он замолкает, всматриваясь в чужое лицо. скажет что-то ещё, но для начала насладится унижением, которое оказывает его пересказ. — и проиграл. люцифер сглатывает, не говоря ни слова. — зависть, лебезятничество, гнев. слабости, — возводит глаза к потолку, чтобы затем обрушить молотом в крышку гроба, — и потом любовь. — чего ты хочешь? — он теперь не способен на бунт. против провокаций борется прямыми вопросами. аластор неопределённо ведёт плечом и мнётся, мол, ты первый скажи. из-за гордости тут нечем гордиться: люцифер заранее дозволяет себе все реакции, которые может придумать тысячелетнее тело. отвернуться и уйти, оставив без внимания пусть и поединок, но не войну. не терять достоинства в своём всепринимающем молчании, когда-то ему наскучит быть подростком, возможно, позже, чем он снова умрёт. но что-то пересиливает внутри, и, сделав шаг, он круто разворачивается на каблуках. — как же так вышло, что она вас бросила? люцифер замирает на месте. — не случилось любви до гроба? по коже идут мурашки. в груди всё рушится. — кто кого использовал? он оборачивается через плечо. слова застревают на уровне мыслей, душат горло набухшим хлопком. люцифер сомневается в собственной памяти, сомневается в собственном слухе и собственном разуме, но выражение лица аластора говорит само за себя. — мы любили друг друга, — только и может сказать он. — это была любовь. — любовь не выжила в аду. какая трагедия. — она не выжила, потому что мы не смогли обсудить наши проблемы вовремя, — голос теряет силу, становится хриплым. аластор снисходительно мычит. — она была мертворождëнной, люцифер, вам ли не знать? вы нуждались в лилит для власти над человечеством, а теперь не можете принять, что она не захотела быть орудием и покинула вас. просто признайте это. — это неправда. кожа горит от злости. размазать бы его улыбающуюся бесчувственную рожу по стене, только шарлотте не понравится, да, шарлотте, моей девочке. люцифер закрывает глаза и делает вдох, затем медленный выдох. разлепляет кулаки (на ладонях горят полумесяцы ногтей). снова смотрит на аластора, вот кому бы быть королём ада, настоящим созданием бездны, а не влюблённому раненому шестикрылому птенцу. — ты никогда никого не любил. аластор ухмыляется.