это было давно и неправда

— это случилось недавно, — вдруг понимает люцифер. аластор меняется в лице, упустив возможность солгать. — ты любил. — не выдумывайте, — шипит он, но его сдаёт голос, его сдаёт взгляд, его сдают плечи. они стоят в коридоре напротив королевской спальни, на стенах во весь рост развешены картины лилит и шарлотты. аластор появился из тени, когда люцифер думал, смотря одну из них — посмеялся из темноты над сентиментализмом, над романтикой. кто тебя обидел? разве кто-то может меня обидеть? это случилось недавно. что бывает после капитуляции? тишина. в коридоре тускнеют огни, пока они, сохраняя молчание, разглядывают друг друга будто в первый раз. так вот, кто ты такой. такой же, как и я. разные достоинства одной масти. люцифер отказывался признавать их схожесть, пока аластор первым не подсветил её в тех слезах: большое чувство, оставившее след. как отражение отражения, они заключены по разные стороны одной серебряной посуды. и что-то остаётся на периферии зрения, в тени, деталь пазла неизвестной формы. — не думайте, что вы что-то поняли, — тычет иглой аластор, но она ломается ещё до укола. он замолкает. не выдерживает взгляда. рваные, нетеатральные, непродуманные фразы — не его поле. потом находится, смотрит в лицо с вызовом: — в аду нет любви и дружбы. кому, как не вам, это знать. — кому, как не мне знать, что есть, — тихо произносит люцифер, и радиопомехи почти скрадывают его фразу. никогда не видел аластора таким. и в пору бы ощутить триумф, что враг повержен, но не хочется ни веселиться, ни издеваться, потому что под доспехом вдруг проступает такая же плоть, как твоя собственная. люцифер знает это, но аластор знал это раньше. — что случилось, аластор? не врагу подавать топлёное молоко, но голос теплеет согласно собственным ощущениям. да и какой это враг? раненый мальчик. такой же, как и я. аластор почти рычит. — обмануться в чужом небезразличии самая страшная ошибка. выстрел себе в ногу. глупо надеяться, что с тобой будет иначе. — но ты надеялся. — я потерял бдительность. поверил чужим словам про мою особенность. вы знаете, как это бывает, когда ты самолюбив, — люцифер, не меняясь в лице, кивает, и аластор чуть снимает оборону, — хочется верить, что это правда. а потом человек просит у тебя что-то, и отказать уже сложно, потому что вы теперь «друзья». «семья». обязательства, на которые ты никогда не соглашался. сладкий яд слов, для которых даже стараться не нужно. слушать комплименты, чтобы потом быть использованным? вселенский негласный договор: буду пресмыкаться, пока ты тешишь моë эго. это даже в концепции не работает. — аластор, — мягко зовёт люцифер. — иди сюда. он разводит руки в стороны, приглашая, и аластор ожидаемо смеётся. он смеётся, пока люцифер делает шаг ближе, затем ещё один, смех становится ниже, резче. люцифер делает ещё один шаг, смех становится тише, глубже, превращается в биение воздуха о нëбо. его истерику люцифер ловит в свои руки, и смех выливается на его плечи, неконтролируемый, жестокий, бешеный, как стук сердца. аластор упирается ладонями в чужую грудь, толкается пальцами и прекращает попытку, пальцы комкают края жилета, собираются в кулаки. он задыхается в своём смехе, потому что не знает ничего другого. и первая ассоциация от его голоса, душащего, жаркого, оказывается верной не только для люцифера. — ничего страшного, — тихо говорит люцифер, поглаживая его острые лопатки, — тшш. аластор замолкает. остаётся только треск, затем — только тяжёлое дыхание. он прячет лицо и шипит в сторону, чтобы невозможно было услышать, но в то же время оставляет на это шанс. — я любил его. люцифер сжимает объятия сильнее.