Свой среди чужих: новый этап

Им никогда не исправиться. Не зажить спокойной жизнью и не состариться, радуясь бесконечным лесным просторам и подрастающим щенкам, которые однажды покинут этот дом, чтобы найти своё место в мире. Их стая была слишком маленькой, слишком сломленной и слишком разной, чтобы просто существовать. Поэтому за их спинами всегда происходило что-то, что с легкостью могло толкнуть их на новые приключения. Может быть Чан поэтому был плохим лидером? Он никогда не знал таких, как они все. Но всё равно тянулся к неизведанному. Хенджин, грациозный, тонкий, нежный; аристократ, никогда не живший в стаях, потому что это дико и мерзко. Чанбин, привыкший к тому, что в тридцать сородичи ещё являются щенками, потому что впереди ещё так много лет, что можно забыть о понятии смерти. Джисон, переживший нападение альф, изуродавших его душу настолько, что он боялся выпустить наружу своё существо и стать однажды точно таким же. Феликс, оказавшийся так далеко от магически ледяного дома, что ничто в этих краях не могло напомнить ему о том, кто он такой и откуда взялся. Сынмин, не знавший, что в жизни нужно что-то чувствовать. Минхо, одичавший от вечного голода и страха. И Чонин. Пахнущий яркими фруктами. Выносливый и терпеливый. Не похожий ни на человека, ни на волка. Вожак по праву рождения. Оглядываясь назад, Чан мог бы назвать себя извращенцем-коллекционером. Подбирал по всему свету беспомощных и потерянных, словно это могло сделать сильнее его самого. Но по правде говоря, Бан знал, что никогда не был хуже других. Он никогда не был слабаком. И не был плохим человеком. И как бы тревожные мысли не сжирали его ночами, в одном он был уверен точно. Он способен справиться со своей ношей. И никому и никогда он не позволит «облегчить его жизнь», если это означает, что его стая лишится вожака. Чонин был способным учеником, хорошо сложенным волком, пытливым умом и изворотливым хитрецом. Но не против Чана. И его клыки были острее, лапы тяжелее, а решимость внушительнее. Он налетает на него в упор, упираясь мордой прямо в грудь, и валит на спину, задевая по пути стол, на котором Хенджин выставлял сооруженные щенками вазы или безделушки. Под лапами слышался треск, когда когти цеплялись за деревянный пол, но потерять опору было нельзя. Едва ли он лишится земли под ногами, тогда уж точно не встанет, Чонин не позволит ему. Потому что именно так учил его Чан. Где-то на фоне слышится крик. Чан не может понять кому он принадлежит, потому что кровь стучит в ушах громче. Чонин падает на бок, обнажая свой живот. Страшнейшая ошибка. Но он выворачивается через себя в другую сторону, ложась прямо на обломки, но не замечает, как они впиваются в плоть. Его тонкие зубы, ещё не такие крепкие, как у бывалого охотника, с которым он вступил в схватку, царапают морду вожака. Этому его тоже учил Чан. «Если ты будешь в опасности и будешь понимать, что проигрываешь, рань морду, целься в глаза. И если выйдет – бросай всё и беги домой так быстро, как только сможешь, мы спасём тебя». И даже теперь, когда его собственные уроки применяли против него самого, он всё равно гордился своим щенком. Но этого было недостаточно, чтобы заставить его проиграть. Чан кусает в шею, недостаточно глубоко, но пугающе. Чонин скулит раньше, чем он успевает сомкнуть клыки. Он паникует, впервые столкнувшись не с шутливым альфой, а с чудовищем, правящим лесом. Его лапы бьют по бокам вожака, не задевая когтями, потому что перепуганный щенок забыл о них. -Разнимите их уже! – их недавний гость наконец выходит из себя. И пропадает его язвительная улыбка и загадочный тон. Время поджимает, он погружается в панику. Что странно для человека, который здесь лишь для того, чтобы помочь. Чану хочется его крови.

***

Феликс несётся сквозь лес так, словно его ноги ступают не по снегу, а по раскаленной лаве. Он ещё не знает что должен делать, но он помнит, что когда-то был рожден ради этого. Он бежит не просто вперед, он возвращается к своей судьбе. Неповоротливые туши охотников-альф за его спиной едва ли поспевали за ним даже в виде зверей. Он знал, что зря позвал с собой именно Чанбина и Джисона, оставив дом только на гончих и вожака, но сам боялся не справиться. Он лишь надеялся, что недооценивал силы Сынмина и собранность Хенджина. Они должны были справиться, права на ошибку просто не было. Или они справлялись сейчас все вместе, или же… -Быстрее, нужно найти его, - Феликсу было холодно и это единственное, чем он мог оправдать дрожь своего голоса, когда увидел наконец перед собой брошенные сани. Альфы, едва ли дыша, струями выпусками пар из ноздрей, но медлили. Они уже были здесь, когда расставляли свечи вокруг связки гончих. Что ещё можно было здесь найти? Но Феликс уже тянул руки к поводьям. Чужак не мог оставить тело Минхо где-то далеко, иначе он просто бы не успел выпить его крови. Это нужно было сделать сразу после того, как он лишит его стаи, когда оторвет его от всего мира, привязывая только к себе. Волки встрепенулись. Двое из них, находящиеся ближе всего к саням, оскалили свои зубы на омегу с белоснежными волосами. Но Ли не было страшно. Взыгравший в крови адреналин ударил по нервным окончаниям, словно двадцатисантиметровая игла вонзилась в основание мозга. Феликс скалился в ответ, забыв о том, что не перевоплощался. Ему казалось, что он может броситься на этого волка голыми руками, но перед ним встаёт Джисон. Яркий свет свечей касается его рыжеватой шерсти, превращая в подобие персонажа детской сказки, который носил на своей шкуре следы солнца. Джисон рычит, заявляя о своей силе, гончие поднимаются одна за другой, словно только сейчас заметили их. Феликс доверяет ему. Он лезет прямо в сани, практически кувырком оказываясь внутри. И в этот момент запряженные волки срываются на рык протяжный и угрожающий, словно они – единый организм. Омега забывает обо всём, что происходит за пределами его укрытия. Слышит только как дергаются поводья и как срывается наконец с места и Чанбин. Гончих слишком много, альфы сильнее и выносливее, но их лишь двое. Единственное их преимущество – свобода. Веревки не дают гончим взять разгон, не дают увернуться, не позволяют уйти слишком далеко от саней, к которым они практически приросли. И Феликсу хочется заплакать. Закат окрашивает небо в цвет крови, холод колотит его тело, а по земле ползет тьма. Никогда такого не видели в этом лесу. Момент, когда схлестнулись тьма, свет, холод и зло. И в это мгновение омега кажется себе таким маленьким и беспомощным. Его тонкие руки ворочают шкуры, устилающие дно и каждый раз ему кажется, что вот-вот он увидит дерево, но шкур не становится меньше. И как бы он не отбрасывал их в стороны, они не исчезают. Он не справляется. Он просто не может спасти Минхо. Слабый. Бесполезный. Пустой. Ему нужно исчезнуть. Просто раствориться. Никогда не существовать. Все в этом мире заслуживают жизни. А он нет. Его трясет так сильно, что он случайно роняет одну из свечей. Она катится ближе, но огонь её не касается ни кожи Феликса, ни дерева саней, словно от фитиля исходит только свет. Чужак боялся тьмы. Чужак несся сюда, пытаясь обогнать её. Он заставил их залить светом дом и сани, чтобы спастись от неё. Тьма не его сторонник. Не его слуга. Феликс с трудом выпускает надрывный вздох из легких. И лишь одна слеза скатывается по его щеке. Он собирается свечи вокруг себя. Не так много, но сколько они только смогли найти в доме. Семь штук. Их пламя не трогает ветер, оно не гаснет от дыхания омеги. Оно создано магией крови. И только кровь сможет потушить их. Феликсу казалось, что он наконец-то понял что должен делать. Понял, как нужно просить и кого. Его глаза поднимаются к алому небу. Свет. Свет всегда был частью жизни. Свет помогал рождению, он спасал от опасности. Оборотень поднимается на дрожащие ноги и заглядывает вглубь чащи, где только тьма, густая и угрожающая. Минхо никогда не был ребёнком света. Жизнь ненавидела его, пламя пугало, а тепло оставляло раны. Свет ему не родитель. «Пожалуйста, прошу тебя. Я знаю, что ты ищешь своего сына. Я знаю, что ничего в мире тебя не волнует, кроме его жизни. Я знаю, что ты любишь его так, как люблю я. Когда-то мы забрали его себе, отняв навсегда от твоей руки, мы заперли его, уча жить нашими традициям. Это мы виноваты, что он забыл, кем является. И правда в том, что мы искренне этого желали. Но он твой. И всегда был и будет твоим. Я знаю, это ты. Ты решила показать нам кто мы на самом деле. Дикари, звери, жестокие хищники. Но я не виню тебя, ты не могла сказать нам иначе. И если это цена его спасения, я клянусь тебе, я навсегда откажусь от света, от жизни, от всего, о чем ты меня попросишь. Я буду твоими глазами, я буду твоими руками, я буду сердцем, что бьется лишь для тебя и твоего ребенка. Прости за всё, что мы позволили себе. Дай нам помочь тебе его спасти и я обещаю, у тебя будет не один сын, а восемь.» Слезы струились из глаз Феликса безостановочным потоком, они раздражали его подбородок, затекали в рот, размазываясь по губам. Они душили его. Его взгляд на мгновение нырнул за пределы саней. Гончие повалили на спину Джисона, замахиваясь на него когтистыми лапами, они стеной отгородили альф друг от друга, расправляясь с ними по одиночке. Омега кусает себя за ладонь. Так сильно, как только может. Это больно, его тошнит от вкуса собственной крови, но остановиться сейчас означает проиграть навсегда. Он заносит руку над светом свечей, кровью своей туша их одну за другой. Боль пульсирует в кончиках пальцев, она рвет кожу от ногтей и выше, словно что-то вырывается из него наружу, сбрасывая оболочку. И лишь когда остается одна свеча, он наконец рискует взглянуть во тьму ночи. «Пожалуйста» Последняя свеча погасает сама. Вокруг мгновенно исчезает жизнь. Нет звуков, нет запахов, нет ничего. Феликсу кажется, что он ослеп. Его тело валится на пол. Но вместо шкур под ним неожиданно оказывается что-то ещё. И он, обезумев то ли от страха, то ли счастья, хватается за тело под ним, едва ли теплое, но так знакомо пахнущее лавандой. Он целует его слепо, сжимая окровавленными руками грудь, плечи, лицо. И он плачет навзрыд. Словно только сейчас позволил своей боли случиться с ним. Но это не страшно. Ночью все чувства обостряются. Ночью секреты становятся известны всем. Тьма защитит его и сбережет. Ему больше нечего бояться. Омега слышит чужое дыхание. Оно тяжелое, горячее и столь злое, что заряжает воздух вокруг. Поводья трескаются с оглушительным шумом, словно это не просто веревка, а настоящая сталь. На секунду всё замирает. Пока мир не взрывается оглушительным воем освобожденных гончих. Они желают крови, страданий и мести.

***

Пришедшего старика звали Диа. Когда-то давно так обращались к нему те, кого давно нет на свете. Может быть, если сильно постараться, он смог бы вспомнить своё имя, которое так давно не приходилось произносить вслух, что оно и вовсе стёрлось из истории. Его жизнь полна была боли, уроков и выводов, которые могли бы вывести душу его к спасению, но в том и прелесть человека, что у него всегда есть выбор, кем ему стать. Обратись мы к его личности раньше, чем случилась эта история, может, удалось бы и оправдать некоторые его поступки. Но сейчас, в данном промежутке истории, он вряд ли мог бы стать кем-то, кроме злодея в чужой жизни. Природа учила принимать любовь такой, какой она была послана. Со всеми изъянами, обидами, ранами и привычками. И всё, что довелось вам встретить на своём пути – всего лишь её инструменты. Сам же Диа тоже был её инструментом, изуродованным, затупленным, сломанным и уже изжившим весь свой потенциал. Потому от него пора было избавиться. Но он ещё боролся. Уже не ел, а питался только кровью оборотней, не жил, а воровал чужие судьбы, не умирал, а шел ко дну, утягивая за собой невинных. Он и правда был родом из мест, откуда когда-то сбежал Феликс. Он был обучен жертвовать собой, чтобы спасать чужие жизни, но слишком быстро устал от этой работы. И сошел с ума от власти. Крал сильнейших телом и слабейших духом, обещая им спасение рядом с собой. Но превращал в рабов. Так и запряженные гончие, пережившие уже свои семьи и стаи, однажды пришли к нему за помощью, но так и не смогли вернуться домой. Минхо должен был стать венцом его коллекции. Но волки вцепились в него слишком сильно, практически вросли в кожу, заменили легкие и сердце, конечности и мозг. Он пытался оторвать от организма кусок, но слишком быстро наткнулся на ответную реакцию. Он должен был остановить вожака. Убийство младшего оборотня означало для него крах. Если он свяжет их кровью, то связь с котом удастся разорвать. Минхо станет его собственностью, его новой важной и прекрасной игрушкой. Но вы когда-нибудь пытались встать на пути разгневанного лидера, потерявшего контроль над своими щенками? Нет? Попытайтесь отнять у медведицы ее потомство, умножьте результат на три и, может быть, вы поймёте, что сейчас происходило в доме стаи. Смешавшийся в одну мелодию разъяренный рык и тоскливый вой, били по ушам, словно молот по наковальне. Звук, после которого ты уже не сможешь нормально воспринимать тишину, всегда теперь тебе будет чудиться этот крик. К моменту, когда щенок оказывается на полу, а старшая гончая ныряет в драку, словно потерявши свой рассудок, Диа понимает, что в доме слишком мало света. Он сжирает сам себя, лопая стекло и разрезая воск. Этот дом ещё борется. С собой ли или с ним самим, не понятно до конца. Полы заливает кровь, не так много, чтобы напугать старика, проводящего обряды с ней ежедневно, но достаточно, чтобы понять, что конец близко. Конец близко. Даже если сейчас старик начнёт свой обряд, даже если попытается выбежать из дома, тьма не отпустит его. Сожрёт, не пожалев, закапывая остатки трупа в снег. Надо же, а он ведь когда-то обещал себе, что не умрёт на снегу, как все его «соплеменники». Наверное, это и есть мудрость, когда учишься мириться с любым исходом. А Диа эту мудрость уже скорее перерос, чем достиг. Эта семейка убьёт его. В драку лезет вторая гончая, уж очень хилая и молодая, но проворная достаточно, чтобы оттеснить сцепившихся омегу и альфу от самого младшего. Ему, похоже, вожак прокусил шею, оставляя метку принадлежности на молодой коже. Что же, на самом деле, неплохой вариант. Будь Диа моложе лет так на сто, когда вера в добро и бескорыстие ещё могли существовать в его мире, он, наверное, посчитал бы это лучшим раскладом. Слишком уж вожак берег своих волков, позабыв, что стая должна жить по законам иерархии. Оставь он свои метки раньше, пробуди связь вовремя, крови молодого альфы не пришлось бы вскипать, ударяя по сосудам и нервам, чтобы поставить всё наконец на свои места. Раз вожак не может взять за них ответственность, значит, в стае должен родиться новый лидер. В комнате почти не остаётся свободного места. Всюду или кровь, или тьма. И одно от другого уже не отличить. Лопнули лампочки, погас огонь. Лишь пара свечей отделяет чужака от прощальных минут. Из глубины леса слышится вой. Оглушающий, удушающий, болезненный. Это за ним. Его грехи идут к нему, чтобы воздать за всё. Молодец мальчик, догадался что нужно делать. А значит, однажды, он станет таким же, как и Диа. Однажды жажда крови вытеснит из него веру в спасение и любовь. Однажды история повторится. И с этим осознанием тело вдруг наливается болью и слабостью, кожа старика трескается, волосы истончаются и выпадают прямо в ладони. Он оставляет притихших оборотней, сбившихся в кучу, чтобы защищаться, позади. И наконец выходит на улицу. Впереди тьма. Густая, холодная. Из неё слышится топот и рык. Диа не помнит, что было первым. Что именно его убило? Темнота или острые клыки? Он даже не помнит кричал ли в этот момент.

***

Это было похоже на конец света, но Чан ещё никогда не видел мир так четко. Словно разделенный по кадрам сюжет. Упавший на колени Хенджин, что прислонил к себе голову Чонина. Уже не волк. Маленький, беспомощный человек, так сильно уставший от своей природы. Его шея испачкана в собственной крови, но он дышит, пряча нос в шее одной из своих омег. Сынмин, вытирающий безудержные слезы, родившиеся то ли от страха, то ли от облегчения. На улице развернулась сцена, от которой хотелось бы отгородить свою стаю. Кровь, куски плоти, перепачканные в алой жидкости дикие гончие и тьма, наступающая на них с последними лучами заката. Но внутри всё встаёт на свои места. Он часть своей стаи, они часть него. И если завтра всё же наступит, оно принесёт вместе с осознанием и прощением что-то куда более важное. Что-то, что Чан пока ещё не разглядел. Что-то, о чем он подумает потом, когда поможет несущимся домой Джисону и Чанбину, на спине которого Феликс так бережно обнимает кого-то своими тонкими руками.