7/∞

Тишина того утра была обманчивой. Она не была пустой — ее заполняло пение птиц за окном, последние осенние трели перед долгим молчанием зимы. Солнечный свет, жидкий и золотой, заливал гостиную, ловился в пылинках, танцующих в воздухе, и мягко ложился на спинку дивана, где когда-то любил сворачиваться калачиком Джисон. Минхо проснулся рано. Не от будильника, а от привычки, въевшейся в подкорку. От того самого внутреннего календаря, что отмечал красным, огненным днем эту дату. Семь лет. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался к странной пустоте внутри. Она была тяжелой, физической, как камень в груди. Но сегодня он не позволил бы ей себя раздавить. Он встал, принял душ, оделся в темное, но элегантное пальто. Погода была на редкость ласковой, словно сама природа делала ему одолжение, давая силы дойти. Сначала — цветочный магазин. Он вошел, и знакомый аромат влажной земли и зелени ударил в нос. — Букет, как обычно, — тихо сказал он продавщице, и та, уже зная, кивнула с печальной, понимающей улыбкой. Ромашки и белые хризантемы. Простые, милые, чуть наивные. Именно такие он дарил Джисону в их первую годовщину, когда они были еще молоды, бедны и безумно счастливы. Джисон тогда смеялся, говоря, что это самые дурацкие и самые прекрасные цветы в его жизни. Затем пекарня. Шоколадный чизкейк, кусочек. И кофе — большой, с двойной порцией сиропа, совсем не так, как пил кофе сам Минхо. Он клал каждую покупку в сумку с осторожностью, будто это были хрупкие артефакты, а не просто еда и цветы. В кармане пальто лежал конверт. Уголки его были истерты до мягкости, бумага выцвела от частых прикосновений. Внутри — несколько листков, исписанных знакомым, немного неуклюжим почерком. Первое письмо, которое Джисон написал ему, стесняясь сказать вслух. Минхо вышел на улицу и глубоко вдохнул. Воздух был прохладным и свежим. Он заставил себя улыбнуться, хотя губы предательски дрожали, а сердце сжималось так, что становилось трудно дышать. Он шел, глядя прямо перед собой, отталкиваясь от тротуара каблуками с необычной для него решимостью. «Сегодня хороший день, — твердил он себе мысленно. — Сегодня я иду к нему». И вот он — знакомый квартал, строгое, светлое здание с колоннами. Он толкнул тяжелую дверь, и его встретила знакомая гробовая тишина, пахнущая холодным камнем и цветами. Он прошел по длинному, белому коридору, его шаги гулко отдавались в полной тишине. Он знал дорогу. Каждый шаг, каждый поворот. Наконец он остановился перед одной из множества мраморных плит. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся холодной поверхности, нащупывая знакомые буквы. Он поставил сумку на пол и достал вазу. — Привет, Джисон-а, — его голос прозвучал тихо, но четко, нарушая безмолвие зала. Он старался, чтобы в нем звучала теплота, а не боль. — Как ты? Он выбросил увядшие цветы из вазы, сполоснул ее в ближайшем фонтанчике и аккуратно поставил свежий букет. Ромашки ярко белели на фоне темного мрамора. — Погода сегодня хорошая, — продолжал он, устраиваясь поудобнее на холодном полу, не обращая внимания на дискомфорт. — Птицы поют. Купил тебе чизкейк, твой любимый. И кофе, — он достал угощения и поставил их рядом с вазой, перед фотографией в рамке, на которой Джисон смеялся, зажмурившись от счастья. Он достал из кармана конверт, развернул листки. — Помнишь? — прошептал он, и голос его наконец дрогнул. — Ты тогда написал, что я похож на «слишком серьезного кота, которому нужно больше солнца»... И он начал читать. Вслух. В мертвой тишине колумбария его тихий, срывающийся голос был единственным звуком, кроме биения его собственного разбитого сердца. Он дочитал первое письмо, сложил листок с величайшей осторожностью и взялся за второй. Бумага этого листка была чуть новее, складки на нем — более резкими, будто его сжимали в кулаке. Почерк, обычно такой неуклюжий и размашистый, здесь был собранным, почти каллиграфическим, словно Джисон вкладывал в каждую букву всю оставшуюся силу. «Мой дорогой Минхо-я, — начал читать Минхо, и его голос сразу же оборвался. Он сглотнул комок в горле, заставил себя продолжать. — Если ты читаешь это... значит, я уже нашел свой покой. Прости меня. Прости за эту слабость. Прости за ту боль, что я причинил тебе самым ужасным предательством». Полтора года. Всего полтора года. А казалось, что прошла целая вечность, прожитая в каком-то густом, сером тумане. Джисон всегда был самым ярким пятном в его жизни — солнечным, шумным, порой невыносимо неуклюжим. Его смех мог заполнить собой любое пространство. Но за этим солнцем всегда пряталась тень — глубокая, въедливая тревога и черная дыра депрессии, которая медленно, но, верно, пожирала его изнутри. Минхо старался не видеть. Когда Джисон вдруг заговорил о желании помириться с отцом, с которым не общался годы, Минхо обрадовался. «Он выздоравливает, — думал он. — Он строит мосты». Поездка в Инчхон к бабушке с дедушкой? «Он ищет корни, опору». Щедрые подарки друзьям, вроде той гитары, которую он так любил, а потом отдал Феликсу? «Он просто становится добрее». Он цеплялся за любую соломинку. Даже когда Джисон стал тише, отдаленнее к ноябрю, Минхо убеждал себя, что это просто осенняя хандра. А их поездка в Японию на его день рождения... это был самый прекрасный и самый страшный подарок в его жизни. Джисон был нежен, внимателен, он исполнил его давнюю мечту побродить по старинным храмам. Но иногда, украдкой, Минхо ловил его взгляд — тихий, глубокий, полный такой бездонной печали и чего-то похожего на прощение, что по спине бежали мурашки. Он отмахивался. «Ему лучше, — твердил он себе. — Терапия помогает. Он снова ест и спит». Ложь. Вся эта кажущаяся стабильность была лишь тихим затишьем перед финальным штормом. Тот ноябрьский вечер навсегда врезался в его память кадром из самого страшного фильма. Звонок. Голос незнакомца. Слова «падение», «заброшенная стройка», «смерть». Мир перевернулся и рассыпался на осколки, которые уже никогда не сложить обратно. Он не поехал опознавать тело. Не мог. Не мог позволить, чтобы последним образом Джисона в его памяти стало что-то изуродованное и безжизненное. Он организовал похороны на автопилоте, сквозь плотную, непробиваемую стену шока. Выбрал это место в колумбарии, красивый портрет, оттолкнул всех — друзей, рыдающих родителей Джисона, Феликса, который бился в истерике. Они не понимали. Они не могли понять. Джисон был его ниточкой к жизни, к свету, к чему-то теплому и настоящему. Он был тем кусочком его души, который отвечал за радость, за нежность, за способность улыбаться без причины. Когда у Минхо заканчивались силы, ему хватало взгляда на Джисона, чтобы найти еще 10% где-то глубоко внутри. Теперь этих 10% не существовало. Внутри была лишь выжженная пустота. Он дочитал письмо до конца, до последней строчки: «Я любил тебя сильнее всего на свете. Прошу, живи дальше. И прости меня». Рука Минхо бессильно упала на колени. Внутри конверта лежала та самая флешка. Маленькая, черная, невесомая, а казавшаяся тяжелее свинца. Он вставил ее в ноутбук лишь однажды, в ту первую, самую страшную ночь. И послушал. Песни о тревоге, о бессонных ночах, о желании выбраться из собственного разума. А потом заиграла та — его песня. Та, что Джисон написал для него. О силе его рук, о тишине, в которой было так много сказано, о любви, которая была его якорем. И в тот момент Минхо понял страшную правду: даже будучи его якорем, он не смог удержать его на плаву в том шторме, что бушевал внутри. Он сидел на холодном полу, прислонившись лбом к ледяной плите, и наконец позволил слезам течь. Беззвучно. Потому что даже сейчас, в своем горе, он не мог позволить себе нарушить тишину этого места. Он сжимал в руке конверт, а его плечи беззвучно тряслись от рыданий, которые не находили выхода. Он пришел к нему с цветами, пирожным и кофе, как на свидание. А ушел лишь с ледяным холодом в груди и невыносимой тяжестью правды, которую уже ничто и никогда не могло изменить. Он просидел там до тех пор, пока за высокими окнами не начал меркнуть свет короткого осеннего дня. Ему не было стыдно перед другими посетителями, тихими призраками, бродившими между мраморных плит. Их взгляды, полные собственного неизбывного горя, скользили по его согбенной фигуре без осуждения. Здесь все были объединены одним и тем же безмолвным страданием. Даже служители, заметив его, лишь кивали с безмолвным пониманием и проходили мимо. Когда силы окончательно покинули его, он поднял тяжелые, словно свинцовые, веки. Его взгляд упал на портрет. На эту улыбку, которую он больше никогда не увидит вживую. Он медленно наклонился и холодными губами коснулся стекла над улыбающимися губами Джисона. — До свидания, Джисон-а, — прошептал он, и его голос был беззвучным, сорванным шепотом. — Я... я обязательно приду еще. Обратная дорога домой стерлась из памяти, превратилась в сплошное серое пятно. Он не помнил, как шагал по улицам, как поднимался по лестнице, как оказался в прихожей их — теперь только его — квартиры. Сознание включилось лишь под ледяными струями душа, которые не могли смыть с себя ни тяжесть дня, ни вечную пыль скорби. Утрата Джисона была не просто горем. Это была ампутация части его собственного «я». Он не мог «взять себя в руки», как советовали некоторые. Не мог «выбросить это из головы», как будто семь лет любви можно было стереть, как школьную помарку. Самое ужасное предложение прозвучало от коллеги, который, хлопнув его по плечу, с деланной сердечностью сказал: «Ну, теперь ты свободен, парень. Найдешь себе нормальную девушку, заведешь семью...» Он не помнил, как его кулак врезался в это ухмыляющееся лицо. Помнил только бешеную пульсацию в костяшках, крики и потом — выговор и унизительные беседы. Они не понимали. Для них Джисон был «фаза», «ошибкой молодости». Для Минхо он был любовью всей его жизни. Единственной. Квартира была застывшим мавзолеем. Ни одна вещь Джисона не была тронута. Его гитара стояла прислоненной к дивану, его ноутбук — на журнальном столике, его фигурки аниме-персонажей пылились на полке. Минхо не мог заставить себя убрать их, вытереть пыль. Стирать пыль — значит стирать последние следы его присутствия. Сминать подушку на его стороне кровати — уничтожать последнюю призрачную вмятину, оставленную его головой. После душа единственным спасением был алкоголь. Глубокий, обжигающий. Он налил себе виски, не разбавляя, и рухнул на диван. Сегодня должно было быть семь лет. Семь лет с того дня, как застенчивый, неуклюжий парень с карими глазами и самыми нелепым букетом в руках перевернул его упорядоченный мир с ног на голову. Мысль последовать за ним приходила. Острая, соблазнительная. Полтора года назад он уже стоял на той самой крыше, чувствуя леденящий ветер, который когда-то принял в свои объятия Джисона. Его тогда спасли. Друзья, Феликс, кризисный психолог... они вытащили его с того края. Но они не смогли вытащить Джисона. И эта мысль жгла его изнутри вечным, неугасимым стыдом и болью. Он взял в руки телефон. Проклятый, спасительный телефон, хранивший все их общее прошлое. Он открыл галерею, и хлынувший поток воспоминаний ударил с новой силой. Глупые селфи в лифте с кривым зеркалом, которое им так и не починили, поэтому им нравилось корчить там рожицы и хохотать до слез. Видео с концертов, где Джисон, пьяный от музыки и счастья, кричал ему в ухо слова песен. Отрывки с дней рождений — его, Джисона, их друзей. Потом он нашел его. Маленький влог. Один из последних. Джисон снимал его на свой телефон. Они были дома, солнечный свет заливал кухню. Минхо, улыбаясь, варил кофе, а Джисон вертелся вокруг него, как навязчивая, но бесконечно любимая муха. — Минхо-я, — говорил Джисон за кадром своим мелодичным голосом, — а я тебя люблю сильнее, чем все кофе в мире. Сильнее, чем все звезды на небе. — Отстань, — смеясь, отмахивался Минхо на экране, но его глаза сияли такой нежностью, что у настоящего Минхо, сидящего в темноте, сжалось сердце. — Правда-правда! — настаивал Джисон, и камера приблизилась, показывая, как он обнимает Минхо сзади и утыкается лицом в его спину. — Ты мой большой, сердитый, но самый мягкий внутри кот. И я буду любить тебя всегда. Всегда, слышишь? На экране Минхо поворачивался, и его губы, улыбающиеся, живые, касались лба Джисона. — Слышу, — отвечал он тихо. — Я тебя тоже люблю. Дурачок. Эти простые, такие естественные когда-то слова прозвучали сейчас как приговор. Настоящий Минхо сидел в гробовой тишине пустой квартиры. По его лицу беззвучно текли слезы, смешиваясь с алкоголем на губах. Он не рыдал, не издавал ни звука. Это было тихое, безнадежное истекание болью. Он смотрел на улыбающегося, живого себя на экране и чувствовал, как внутри него рвется на части что-то последнее, что еще держало его в этом мире. Он хотел всего одного — еще раз коснуться этих мягких волос. Услышать этот смех. Прошептать эти три слова в ответ тому, кто больше не мог их услышать. Но все, что у него осталось, — это леденящая пустота, жгучее виски и беззвучные слезы, падающие на экран телефона, где навсегда остался застывшим в счастье его любимый человек. Он оставил фотографию на экране. Застывшее солнце, уличное кафе, и Джисон, повернувший голову куда-то в сторону, застывший в моменте безмятежного счастья. Минхо помнил тот день — теплый ветерок, вкус кофе, звук смеха Джисона, который казался тогда вечным. Силы окончательно покинули его, и он повалился на диван, в ту самую вмятину, что когда-то была их общим местом. И тогда из его груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый шепот, обращенный к улыбающемуся лицу на экране. — Зачем? — просипел он, и голос его был поломанным и чужим. — Зачем ты это сделал, а? Зачем оставил меня здесь одного? Тихий гнев, горький и беспомощный, начал вырываться наружу, смешиваясь со слезами. — Это так эгоистично... Чертовски эгоистично! Ты сдался... а мне что делать? Как мне теперь дышать с этой дырой в груди? Ты отрезал от меня... отрезал все самое светлое... Гнев, как вспышка магния, ослепительный и быстрый, тут же сменился всепоглощающей, тошной волной отчаяния. Он сжался в комок, прижимая телефон к своему лбу, как будто мог через холодное стекло дотронуться до того тепла. — Я же люблю тебя... — это уже был детский, беспомощный плач. — Я люблю тебя так сильно, что мне физически больно. Я... я хотел... И он выдохнул свою самую большую, никому не сказанную тайну, ту, что теперь навсегда останется лишь горьким призраком несбывшегося будущего. — В новогоднюю ночь... я хотел сделать тебе предложение, — слова обжигали горло. — Купил кольца. Два. Простые, без изысков, но прочные... как мы, я думал... Я хотел надеть одно тебе на палец и попросить быть со мной всегда. Навсегда, Джисон-а... Теперь оба этих кольца, маленькие и безмолвные, лежали на полке рядом с его фигурками — немые свидетели сломанных обетов. И тогда нахлынуло самое страшное. Не гнев, не отчаяние, а всесокрушающее, ядовитое чувство вины. Оно заполнило его целиком, вытеснив все остальное. — Это я виноват... — зашептал он, вцепившись пальцами в волосы. — Я должен был увидеть. Должен был понять, что это не просто «стало лучше», а прощание. Я должен был быть сильнее. Должен был удержать. Я твоя ниточка... и я ее оборвал. Он бился головой о спинку дивана, повторяя это как проклятие, хотя терапевт, друзья, даже родители Джисона твердили ему обратное. Но разум был бессилен против сердца, изъеденного ядом самообвинения. Алкоголь, усталость и невыносимая душевная боль медленно сделали свое дело. Сознание начало расплываться. Пьяный, тяжелый, болезненный сон овладевал им, не обещая покоя, а лишь увлекая в темные лабиринты кошмаров, где он снова и снова бежал к краю той крыши, всегда опаздывая на долю секунды, всегда простирая руки в пустоту. И последним, что он видел перед тем, как провалиться в небытие, была все та же улыбка на экране — вечная, солнечная и безвозвратно утраченная. Сон не принес забвения. Он принес самую изощренную пытку — память о счастье. Сначала он почувствовал тепло. Тепло, исходящее от другого тела, прижавшегося к нему на диване. Затем — легкие, почти невесомые прикосновения в его волосах. Такие знакомые. Такие... невозможные. Минхо медленно открыл глаза, и сердце его остановилось, а потом забилось с такой бешеной силой, что стало больно. В мягких сумерках комнаты, в том самом месте, где он лежал, сидел Джисон. Не призрак, не бледная тень, а живой, настоящий. Его карие глаза смотрели на Минхо с мягкой, нежной улыбкой, в которой не было ни капли той тьмы, что забрала его. — Минхо-я? — его голос был точной копией, тем самым мелодичным, ласковым тембром, что навсегда врезался в память. — Что это ты? Плачешь во сне? Минхо не мог вымолвить ни слова. Горло свела судорога, а по лицу текли горячие, настоящие слезы. Он смотрел на него, впитывая каждую деталь — непослушную прядь волос, мягкую линию губ. — Это... это сон, — хрипло выдохнул он, больше для себя, чем для него. Джисон фыркнул, как будто это была самая смешная шутка на свете. — Какой еще сон? Ты просто устал. Переработал, как всегда, — его пальцы снова принялись нежно перебирать его волосы, задевая кожу у виска. — Ну, перестань. Все хорошо. Но Минхо не мог остановиться. Он вцепился в его рубашку, судорожно сжимая ткань в кулаках, прижимаясь к нему так сильно, как будто мог впитать его в себя. — Зачем ты ушел? — его голос сорвался на шепот, полный боли и упрека. — Почему ты не взял меня с собой? Почему оставил меня здесь одного? Джисон смотрел на него с легким, наигранным недоумением, будто Минхо говорил на незнакомом языке. — О чем ты? Я же здесь. Я никуда не уходил, — он склонился и принялся вытирать его слезы краем рукава, его движения были такими же неуклюже-нежными, как при жизни. — Слушай, я вчера новое аниме начал смотреть, такое дурацкое... И в том кафе на углу, помнишь, теперь готовят тот фисташковый латте, о котором ты говорил... Надо сходить. Минхо слушал этот бессвязный, милый лепет, кивал, и в какой-то момент его разум, измученный болью и алкоголем, начал сдаваться. Он вдыхал, пытаясь уловить тот единственный, ни с чем не сравнимый запах — шампуня, кожи и чего-то неуловимого, что было просто «Джисон». Но вместо этого он чувствовал лишь слабый, далекий аромат, словно призрак запаха, и едкую ноту виски от собственной одежды. Джисон, словно убаюкивая ребенка, мягко увлек его за собой, и они снова оказались лежащими на диване, лицом к лицу. Он вытирал его слезы большими пальцами, его прикосновения были живыми и реальными. — Все хорошо, мой большой, серьезный кот, — шептал он, и его губы были в сантиметре от губ Минхо. — Я здесь. Я с тобой. Я люблю тебя. И тогда он поцеловал его. Этот поцелуй был смертью и воскрешением одновременно. Он был таким знакомым — таким же нежным, чуть неуверенным, полным всей той безграничной любви, что Минхо знал лучше всего на свете. В этот миг логика, память, ужасная правда — все это рассыпалось в прах. Разум, доведенный до предела, сдался. Это не было сном. Это была его личная, выстраданная реальность. Единственное место, где Джисон был жив. Он отвечал на поцелуй с отчаянной жадностью утопающего, цепляющегося за соломинку. Он забыл. Забыл о колумбарии, о письме, о пустоте. Есть только этот диван, сумерки и любимый человек в его объятиях. Это был не сон. Это была его единственно возможная с этого дня жизнь. И он готов был остаться в этом сне навсегда, даже зная, что это самая жестокая ложь, которую его собственное сердце могло ему подарить. Поцелуй не заканчивался. Он лишь менял свою форму, превращаясь из нежного прикосновения в глубокое, горько-сладкое слияние. Это был вкус, который Минхо боялся забыть больше всего на свете, и теперь он наводнял его, пьяня и лишая остатков воли. И тогда начались прикосновения. Не страстные и требовательные, а те самые, что могли принадлежать только Джисону — робкие, исследующие, полные безграничного трепета. Его пальцы скользили по рукам Минхо, ощупывая знакомые шрамы и напряженные мышцы, затем опускались на грудь, ладонь прижималась к сердцу, будто пытаясь унять его бешеный стук. — Я так по тебе скучал, — выдохнул Джисон, разрывая поцелуй, чтобы оставить горячий, влажный след на его шее. Его шепот был похож на молитву. — Всегда. Каждую секунду. Минхо не мог ответить. Он лишь впивался пальцами в его спину, прижимая его ближе, боясь, что малейшее движение развеет этот хрупкий мираж. Его тело, преданное и тоскующее, откликалось на каждое прикосновение с болезненной остротой. Когда рука Джисона скользнула ниже, по его животу, к поясу пижамных штанов, он вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, его бедра сами потянулись навстречу этому знакомому, желанному весу. Рука Джисона обхватила его возбуждение через ткань — нежно, почти почтительно. И этого было достаточно. Волна жара, острая и пронзительная, прокатилась по всему его телу, заставив его сжаться и издать сдавленный, надломленный стон. Это не было похоже на обычное желание. Это было что-то гораздо большее — физическое воплощение тоски, жажда соединения, которое могло бы, хоть на мгновение, залатать зияющую рану в его душе. Он позволил этому быть. Позволил Джисону ласкать его с той самой трепетной нежностью, что сводила его с ума при жизни. Каждое движение его руки было медленным, выверенным, полным такого внимания к каждой его реакции, что слезы снова наворачивались на глаза Минхо. Он не пытался торопить его, не пытался взять инициативу. Он просто лежал, отдавшись на волю этого призрака, этого порождения его собственного безумия и горя. Его стоны были не криками страсти, а тихими, разбитыми признаниями, которые он не успел сказать. — Люблю... — вырывалось у него с каждым выдохом, с каждым движением руки Джисона. — Я люблю тебя... Прости... Прости, что не удержал... Прости... Джисон в ответ лишь прижимался к нему губами, шепча что-то успокаивающее, бессвязное, целуя его веки, соляные следы слез на щеках. Его прикосновения были и исцелением, и самой изощренной пыткой, потому что с каждой секундой Минхо все острее чувствовал леденящую пустоту за этой сладкой иллюзией. Но он цеплялся за нее, как утопающий, готовый принять эту сладкую ложь как единственно возможную правду, лишь бы не возвращаться в реальность, где его больше не было. Минхо пытался утонуть. Утонуть в этом море лжи, которое было прекраснее любой правды. Он закрыл глаза, отдаваясь волне ощущений, которые поднимались из глубин его памяти — каждый вздох, каждый стон, каждое прикосновение, которое когда-то было реальным. Он растворялся в них, как растворяется сахар в горячем чае, теряя границы, теряя себя, пытаясь снова стать частью того целого, которым они были. И его разум, этот жестокий и милосердный палач, подарил ему последний, самый изощренный дар. Дар прощения, которого не было. — Спасибо тебе, — прошептал Джисон, его губы были у самого уха Минхо, а рука продолжала свои неспешные, уверенные движения. — За семь лет. За каждый день. За сегодня... за чизкейк и кофе. За тот букетик... он был самым красивым. Каждое слово было лезвием, обернутым в шелк. Оно входило глубоко и безболезненно, и лишь спустя мгновение разливалась агония. — И спасибо... за песню, — голос Джисона звенел тихой радостью. — «Volcano»... я вложил в нее все, что чувствовал к тебе. Весь этот жар... всю эту силу. Я так рад, что она тебе понравилась. Минхо сжал его так сильно, что, будь это реальностью, мог бы причинить боль. Он не мог вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевелил губами в такт его признаниям. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Это была его единственная молитва. — Я так счастлив, что я твой муж, — выдохнул Джисон, и в его голосе не было ни тени той тьмы, что свела его в могилу. Только свет. Только любовь. И тогда волна накрыла его. Оргазм прокатился не освобождением, а новой, пронзительной болью. Это было не избавление, а пронзающее насквозь соединение, мучительное и прекрасное, будто его душу насильно вырывали из тела, чтобы на миг воссоединить с той, что уже ушла. Он закричал — глухо, разбито, и его тело затрясли рыдания, судорожные, выворачивающие наизнанку. Он впивался в Джисона, цеплялся за него, как за единственную твердь в бушующем океане горя, пытаясь в последний раз вдохнуть его запах, запомнить биение его сердца, которого не было. А Джисон держал его. Крепко. Нежно. Он прижимал его к себе, целуя в мокрые от слез волосы, в виски, в уголки губ. — Я люблю тебя, — повторял он снова и снова, и эти слова звучали как заклинание, как оберег. — Всегда. Ты слышишь? Всегда. Минхо кивал, захлебываясь слезами, прижимаясь щекой к его груди, где должно было биться сердце. Он не хотел отпускать. Он готов был умолять, продать душу, лишь бы этот миг длился вечно. — Мне нужно идти, — тихо сказал Джисон, но его объятия не ослабевали. В его голосе не было прощания. Было обещание. И он не сказал этого. Не сказал: «Проснись». Не сказал: «Это всего лишь сон». Он просто позволял ему верить, позволял цепляться за эту хрупкую, спасительную иллюзию, зная, что пробуждение будет новым падением с той самой крыши. И когда сознание Минхо начало медленно и неумолимо тонуть в пучине настоящего сна, последним, что он чувствовал, были его губы на своих веках и шепот, плывущий из уходящей реальности: — Я вернусь. Я всегда буду возвращаться к тебе. Пробуждение было не внезапным, а медленным, мучительным тонущим ощущением. Сознание возвращалось, как прилив, принося с собой осколки реальности — сначала физическую: давящую, пульсирующую боль в висках, кислый привкус во рту, ледяную тяжесть в конечностях. Потом — ментальную. И тогда он вспомнил. Вспомнил все. Тихий стон вырвался из его груди, когда он открыл глаза. За окном лил сплошной, беспросветный осенний ливень. Серая вода безжалостно стекала по стеклу, отражая опустошение в его собственной душе. Он лежал неподвижно, позволяя осознанию омыть себя новой, свежей волной горя. Это был сон. Самый прекрасный и самый жестокий из возможных кошмаров. Единственным физическим доказательством его реальности была неприятная липкость в штанах, жалкая имитация той близости, что он пережил в мире грез. Он не прикасался к себе сам уже полтора года. Каждая такая попытка была холодной, механической процедурой, напоминанием о том, что самого главного тепла больше нет. Поэтому во сне он сдался мгновенно, жадно, как умирающий от жажды. Теперь же его разум был пуст. Пустотой, в которой не было ни мыслей, ни планов, лишь одно неоспоримое, выжженное в самом нутре знание. Он никогда не сможет забыть. Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось с ним в этой жизни, его сердце будет принадлежать только ему. Только Джисону. С нечеловеческим усилием он поднялся с дивана. Ноги едва слушались. Он прошел в спальню, к полке, где стояла та самая маленькая бархатная коробочка. Его пальцы дрожали, когда он открыл ее. Два простых, матовых титановых кольца лежали рядом, безмолвные и вечные. Он взял одно. Свое. И медленно, с ощущением, будто надевает на себя не украшение, а венец из колючей проволоки, скользнул его на безымянный палец. Это не было решением. Это было признанием. Капитуляцией. Он получил свое благословение в том сне, и теперь давал себе разрешение на вечную верность. Второе кольцо он положил перед фотографией в рамке. Рядом с улыбающимся Джисоном. «Оно всегда будет твоим», — прошептал он в тишине. И в этот момент в гостиной что-то упало. Тихий, дребезжащий звук. Он обернулся. Его гитара, все это время неподвижно прислоненная к дивану, теперь лежала на боку, немного съехав вниз. Струны издали тихий бренчащий звук, будто от чужих пальцев. Это не было чудом. Это была случайность, сотрясение пола, сквозняк. Но для Минхо, с его вывернутой наизнанку душой, это был знак. Ответ. Он не сдержался. Тихие, хриплые рыдания снова вырвались наружу. Он поднес руку с кольцом к губам, целуя холодный металл, и его плечи бессильно затряслись. — Спасибо, — выдохнул он в пустоту, обращаясь к тому, кто больше не мог его слышать. — Я люблю тебя. И он остался стоять там, в центре тихой квартиры, растворяясь в своей боли. Он не боролся с ней больше. Он принял ее, как единственно возможную форму существования. И в глубине души, в самой темной ее части, он уже начал ждать ночи. Ждать того момента, когда сможет снова закрыть глаза и, предав реальность, вернуться в свой личный ад — единственное место, где его еще могли обнять.