Душа моя, кровь моя

       Клаус моргнул и пригнулся ниже.       Бегающие перед глазами в безразборном танце буквы соединились в непонятную мазью, и теперь рапорт стал абсолютно нечитаемым. Что - то про перевод в другую часть, а может и про другое. Глаза то и дело перебегали без цели по строчками в целях уцепиться хоть за какую - либо умную мысль, но все безрезультатно.       Мыслями Ягер был отнюдь не здесь. Сознание и душа его давно томились на вершине холма, там, где в одиночестве отбрасывает блеск его отрада. Он понадеялся хотя бы к закату выбить полчаса для очередного выезда в компании Николая. Всегда изнывающий от неблагодарности курсантов штандартенфюрер нашел истинное удовольствие в поучении пленника: тот схватывал знания буквально налету и к третьему занятию в полях смог составить Клаусу занятную партию. Комендат такую забаву не оценил, и в один прекрасный вечер прислал своего адъютанта с исполненным ядовитой желчи выговором, но и оно полетело в камин вместе со своем его недовольством: покуда два дубовых листа серебрятся на погонах, никто не имеет права подвергать сомнению методики преподавания герр штандартенфюрера.       Клаус даже расщедрился, выписав из города десять вёдер с болотисто - зеленой краской для приведения Т - 34 в надлежащий вид: ободранный урод его совершенно не впечатлял как соперник.       Когда он отвел уже пять таких занятий с Ивушкиным, мужчина не мог нарадоваться все возрастающему мастерству новоиспеченного командира и силе танка. Если по долгу службы он не давал ни экипажу, ни «Плясунье» облениться, то Т - 34 со слишком уж малым для 1943 - го года пробегом киснул долгое время вместе с трупами поначалу в полях, а позже - в гараже. И Клаус заметил, как по мере продвигающегося ремонта танк изрядно стал идти гораздо увереннее, чем в первые дни после доставки в лагерь. Испытанные войной ветераны не зря говорили, что машину для полной силы не должны сковывать ни цепи, ни камень гаража.       Второго «Тигра», из него, конечно, не выйдет, но вот сравняться по силам с «Плясуньей» он сможет, если Николай будет денно и нощно соблюдать предписанные советы.       Николаус.       Николай.       Коля.       Древнее имя чудотворца из Мир Ликийских - «Николай» до ужаса не шло Ивушкину. Коля - самое лучшее, что можно связать с этой простятской внешностью, с таким курносым носом и круглыми глазами, в которых глупости вперемешку с дурью больше, чем ума. Все эти признаки не твердили - буквально вопили о его низменном происхождении унтерменша, о его природе полузверя.       Но было в этих искрящихся дерзостью и азартом глазах нечто до боли знакомое и давно утраченное - возможно, сама юность Клауса, добровольно разменянная на капкан звания.       Он искренне завидовал Николаю, да. У пленника было то, чего Клаусу никогда не добиться: искренняя дружба, чистая, не оскверненная поганью интриг душа, даже какая - то легкая наивность. Почти на середине жизни до штандартенфюрера, наконец, дошло, что единственными тремя созданиями, хоть немного мирящимися с его существованием, стали Хайн Тилике, «Плясунья», и, пожалуй, Николай. Если адъютант был искреннее заинтересован в его здравии только потому, что от любого решения Клауса зависела и его жизнь, то по какой причине прежде непокорный, несгибаемый и непреклонный Ивушкин оставил ненависть - было непонятно.       На третью встречу за минными полями штандартенфюрер лично вытянул Николая за шиворот из гаража без лишних объяснений. Тот, понурив буйную голову, приготовился к расстрелу, когда на него снова накинули темный мешок из - под какого - то тряпья.       Ему пришлось несмело следовать по наведению своего проводника, и каждый неверный шаг мог оказаться для него роковым.       Но вот солнечный свет снова ударил в зрачки ослепительным сиянием. Помимо штандартенфюрера, Николая встретила гудением уже выгнанная из гаража «Пантера». Кого - кого, а ее без компании своего танка он не чаял увидеть.       Стоит заведенная, излучает легкое нетерпение и готовность к выезду. Одна.       - Ну здравствуй, Мурка, - Ивушкин зло передразнил штандартенфюрера, кивая в сторону «Пантеры», - Мурка, ты мой Мурёночек, Мурка, ты мой котёночек ... а чего «тридцатьчетверку» не выгнали? Как выезжать будем - то?       Ожидаемо, ответа он не удостоился. Клаус лишь легконько подтолкнул его в сторону своей машины.       Когда же Ивушкин сделал несмелый шаг в сторону танка, слух прорезал предупредительный рык из глубин двигателя, и Николай замер в испуге.       Сомнений не осталось - теперь между советским интервентом и машиной пролегла чёткая линия вражды и неприязни.       - Ruhig, - штандартенфюрер первым приблизился к танку, неглядя вытягивая застрявшую между гусеничных дисков непонятную дрянь, - ruhig... Gehorche.       Такая сцена усмирения повергла младшего лейтенанта в шок: прямо на его глазах исполненный недовольства рокот сменился весьма спокойным гудением холостых оборотов.       - Нихера себе! Не полезу, - сразу запротестовал Николай, отступая назад, - дурная «мурка» твоя, ой дурная... Хоть убей - не полезу.       Немец от него личного участия хочет - догадался мгновенно. Но сесть за управление фашистским танком означало окончательно обрубить те жалкие нити, что соединяют его с потерянной Родиной.       В ответ на столь смелое заявление Клаус выдернул из кабуры дожидающийся своего часа вальтер, поспешивший уткнуться куда - то над сердцем пленника.       - У т'ебя есть Auswahl . Танк, - он мотнул головой в сторону «Плясуньи», - или см'ерть.       Для пущего убеждения опустился спусковой крючок.       - Чтобы уч'ить, ты должен сам уч'иться, - как ужасно педантичный человек, Ягер требовал ото всех, даже от пленников, безупречных знаний. - В танк. Живо.       Финальный аргумент в виде наставленного пистолета быстро усмирил крутой нрав Николая, и тот без охоты заковылял в сторону танка штандартенфюрера.       Ивушкин едва не оступился на лесенке, спускаясь в нутро «Пантеры». От нее крепко тянуло впитанными запахами табака и застарелого пороха, будто экипаж в ней устроил невиданную курильню.       - Nach unten, - отрезал Клаус, когда Николай уже надеялся проскользнуть на позицию наводчика.       Значит, на сегодня ему уготована участь быть водителем.       Все так же гипнотизируя взлядом уверенно наставленный на него вальтер, Николай нарочно медлительно опустился на сидение водителя, пока Ягер устраивался рядом на позиции штурмана - связиста.       - Капитан должен alles tun können, - наконец, он убрал пистолет на полагавшееся ему место, - bis du lernst, alles für die Crew zu sein, wirst du keinen Erfolg haben.       Не издевки ради, а научения для, штандартенфюрер специально усадил Николая в свой танк: внутреннее убранство «Пантеры» разительно отличалось от «тридцатьчетверки» своей сложностью.       Окинув взглядом приборную панель, Ивушкин пришел в ужас: в своем - то танке он не слишком часто заглядывал в обиталище Степана Савельевича, а здесь было непонятное ему царство рычагов и кнопок.       - Ум'еть д'ержать руль мало - nicht genug, - пришла очередь Клауса держать речь, - ты должен знать все. Wenn jemand in der Crew nicht in der Lage ist, seine Pflicht zu erfüllen, nehmen Sie seine Position ein.       - Не ферштейн я тебя, фриц, - помотал головой Николай, - хочешь, чтобы я танк повел?       Штандартенфюрер утвердительно кивнул.       - Beeile dich nicht, Ивущ'кин, - Клаус шлепнул ученика по руке, когда тот уже потянулся за рычагом переключения хода, - не быстро. Ты делать, как я.       Дабы Николай не пустил машину сразу под откос, на месте штурмана Ягер показательно спустил ноги под проем необъятной торпеды, мысленно представив три педали.       - Angurtest, - потребовал Клаус, - р'ем'ень.       С большой неохотой пришлось исполнить приказ. На своей службе Николай, как всякий любитель порисковать, не считал нужным перетягивать грудь ремнями.       Но теперь по твердому убеждению штандартенфюрера плотная, явно выдубленная под заказ кожа сковала его поперёк рёбер.       - Теп'ерь, - удовлетворенно продолжил Клаус, - Der erste Gang, - со своего места он не стал тянуться к рычагам, а лишь провел в воздухе руками по нужному направлению, - die Kupplung, die Bremse bis zum Anschlag, die erste Handbremse an sich, - на последнем слове он показательно притянул к себе невидимую ручку.       - За дурака меня не держи, знаю, как трогаться! - Вспылил Николай, - командирские курсы кончил, как - никак.       - Ты должен ч'увствовать танк, - сдержал порыв ученика Ягер, - не быстро. Du musst dich an ihn gewöhnen und er an dich.       В зрачках Николая он увидел зарождение умной мысли. Оно! Наконец, младший лейтенант станет прислушиваться к его наставлениям.       - Ч'увствуй den Rhythmus des Motors...       «Плясунья» под ними слегка подрагивала на холостых оборотах, готовая в любой момент сорваться быстрой стрелой.       - ... luft - Lauf.       Настроенные на режим «земля» вентиляторы мерно гудели по всему корпусу танка, разгоняя легкое дуновение майского поветрия по салону.       - ... силу ее Raupenkette.       Николай весь обратился в слух и осязание, пытаясь выдернуть из какофонии нескончаемого шума то, что от него требовал Ягер.       Закрыл глаза и вслушался в отдалённый стук цилиндров, который напоминал скорое биение человеческого сердца. По заверениям Ягера танк и вправду можно было представить, как огромное закованное в железо чудовище, столь же живое, как и он сам. У него так же билось необъятное сердце, а по трубкам - жилам бежала маслянистая кровь.       - Думай не только ... в голова, думай noch drinnen, вот так, - Клаус прикоснулся ко лбу и к сердцу, - только т'ебе р'ешать, что ей д'елать, и куда идти.       Младший лейтенант вцепился в рулевое колесо, как в последнюю надежду, чувствуя исходящую вибрацию.       - Чтобы стать der Besitzer - господин для экипаж, ты должен ч'увствовать все, что происходит не только с люди, но и с танк. Если ты понимаешь Verbindung - связь, то можешь взять любой танк и экипаж. Verstanden?, - уточнил Клаус.       - Понял я тебя, фриц... Херова туча времени пройдет, пока все тут прочувствуешь... - Николай буркнул себе под нос.       - Теперь, - вкрадчиво продолжил Клаус, - вперед. Не быстро.       Ивушкин с хрустом передвинул рычаг на позицию «передний ход». Поднял стояночный тормоз, потом второй страхочный, основной рычаг переключения передач встал на позицию первой скорости.       - Ну, пошла, скотина! - Николай стиснул зубы, отпуская педаль сцепления под растущие на глазах показатели оборотов на тахометре. Он услышал, как муфта сцепления ударилась об двигатель.       Наскоро, пока самопровозглашенный преподаватель не видит, он отстегнул пряжку ремней безопасности - давно уж не зелень, чтобы такими глупостями заниматься.       «Плясунья» нервно дернулась, и, загребая гусеницами грязь, резко взяла с места.       Сердце возликовало от злорадного триумфа, и Николай уже с концами убрал ногу с педали сцепления. Эта фрицева громадина пошла, пошла по его воле!       Но не проехав и пары метров, она рывком затормозила, как вкопанная, позволив неудачливому водителю с размаху удариться носом об руль. Кровь тут же хлынула из разбитой ноздри, перетекла на губы горячей солью.       Впервые Клаус при нем поднял такой гогот, что казалось, он должен лопнуть от смеха. За Ивушкина штандартенфюрер перенастроил все оборудование заглохнувшего танка на изначальные позиции холостого хода.       - Глупый - глупый Иван! - Ягер едва отдышался, все так же звонко хохоча, - совсем как kinder!       - Сцепление не прилажено... - Сердито отозвался Николай, скорее не вытирая, а еще больше размазывая кровь по лицу, - вот тебе и дурнэ теля хвостом виля.       Не было бы столь позорно заглохнуть при ком другом, но не при Ягере, который явно стремился, непонятно каких целей ради, вложить в голову младшего лейтенанта знания. Трудно обучить того, чья чаша уже полна, это всем известно, но Клаус все не оставлял попыток сделать из красного командира если не свою копию, то уж точно достойного воспитанника.       - Ты хоч'ешь заставить ее пойти как ваш танк, - без обиняков штандартенфюрер сразу же приступил к разбору ошибок, едва утерев слезинки смеха, - но «Пантера» - это не Т - 34. Du denkst, sie hat einen schweren Zug und lässt die Kupplung schnell los, das kann man nicht tun. Sei weicher, halte den Griff nicht für drei, sondern für vier Takte, wie in einem Walzer, - уже окончательно забывшись, что общается не с равным себе, Клаус ударился в разъяснения буквально на пальцах, - Eins, zwei, drei, vier, вот так, - он загнул четыре пальца.       На все эти потуги на двух языках изъяснить нюансы вождения Николай лишь нелепо хлопал глазами. Все - таки штандартенфюрер ему в учителя не нанимался, за это прибавки к жалованию ему уж точно не положено, так зачем ему все это?       - Ферштейн, - он кивнул в полные ожидания глаза своего странного наставника.       - Gut. Eщ'е раз, - отрезал Клаус, поудобнее устраиваясь на месте штурмана, - как Walzer.

***

      На третий месяц он окончательно решил прекратить эту пытку. Если собственная природа над ним так издевается, так почему бы не закрыть этот вопрос кардинальными методами?       На счастье Клауса, из глубин коридора он выдернул легкую, как перышко, переводчицу. Запуганная девушка лишь жалобно взвизгнула, когда он по - волчьи утащил ее в кабинет.       Первой он сорвал с нее безобразно - серую косынку: она всегда вызывала у штандартенфюрера едва ощутимое омерзение своим сходством с монашеским облачением.       Все люди - рабы своих страстей, так чем он хуже?       - Прошу .... - Анна проглотила слезы, - пожалуйста ...       Ягер ее уже не слышал - все его мысли были заняты злобой на себя, на собственную слабость и грехопадение. Если его нутро требует того, чего он не способен предоставить по внутреннему убеждению, то единственный выход - это прижечь рану огнем насилия.       Вытравить, выжечь эту гадость!       Узническая роба с треском порвалась под его руками, завершая горестные всхлипывания. Какое ему дело до слез переводчицы? В войне насилие если не основная ее часть, так добрая половина.       - Заткнись! - Клаус шикнул в лицо пленницы, в беспорядке нашарив жалкие, по - девичьи каменные груди.       По сравнению с другими, с кем он делил ложе, правда, по взаимному желанию, Анна должна оказаться костлявой, как суповая курица. Сейчас за него говорит все равно не вожделение, а жажда контроля и чужого страха.       - Герр Ягер, зачем вам это? - Прошептала девушка, старательно ища встречи глазами, - я низшего происхождения, и совсем Вам неровня...       Ровня - неровня, но сейчас за штандартенфюрер ослеплен яростью и безрассудством.       - ... чтобы почувствовать власть? Вы уже хозяин на этой земле и Вы уже одиноки в этой власти...       На секунду он прервал свою экзекуцию. Немецкий язык пленницы, не в пример другим, был безупречен - явно прослеживается природа остербайтера.       - Вас боятся, герр штандартенфюрер, а когда есть страх, для любви и дружбы места не остается, - полушепотом продолжила Анна, явно нащупав брешь в душевной броне Ягера, - Вы можете творить со мной, что захотите, но разве это искреннее Ваше желание?       Его пальцы дрогнули раз - другой, и с долей омерзения он отпустил смертельно холодную грудь переводчицы.       - Туше, Анна, - он позволил себе улыбнуться, - молодец. Я не встречал столь сообразительных и смелых пленниц.       Дыхание оставило переводчицу. Она шагнула в пасть дракона и вышла оттуда навредимой. Думать не хотелось, скольких пожрал Ягер до нее, и скольких перегрызет после.       Теперь их разделяла пара шагов и предотвращенное насилие. Анна попыталась стыдливо прикрыть грудь рванью робы, ежесекундно глотая слезы.       Ей бы ни за что не хотелось вручить невинность безумному палачу, привыкшему брать свое силой.       - Прибереги слезы напотом, голубка, - сердечно посоветовал Клаус, - они тебе еще сильно пригодятся.       Окованная ужасом перед палачом Анна даже перестала дышать - чужая ладонь все же мягко утерла слезливую дорожку.       - Рассказать, что будет потом? - Ягеру не нужно было дожидаться кивка от переводчицы, чтобы продолжить, - если союзники возьмут этот лагерь, эту землю.... - он позволил себе улыбнуться, - .... а ты, несомненно, хочешь этого, моя дорогая, то нас всех, и тебя в том числе, сначала будут пытать, а потом убьют.       Мелкая дрожь проняла вплоть до кончиков пальцев, до того штандартенфюрер напугал девушку. Он вовлек ее в жестокую игру, и каждый ее ход мог бы оказаться для переводчицы последним.       - Но у лагеря же есть охрана, ведь так? - Анна не испытывала ни малейшего желания продолжать эту затейливую интригу, в которой все равно останется проигравшей.       - Охрана сдастся первой, поверь мне, - парировал штандартенфюрер, - и тогда ... мы будем завидовать мёртвым. Вне сомнений, если я не пущу себе свинец в висок, меня запытают досмерти, может даже солдатня потешится напоследок. Горячая кровь делает мужчин жестокими и безумными, да будет тебе известно. Но, - он сделал паузу, - какой мужчина не смилостивится над плачущей девой, правда? Как в сказках, - губы его вновь растянулись в ухмылке, - запомни раз и навегда: слезы и то, что между твоих ног - это не единственное оружие женщины, самое опасное - ум. Научись пользоваться им грамотно, и ты проживешь долгую жизнь. Обещаю тебе.       Наконец, он оставил свою пленницу, вдоволь нетешившись испугом.       - Приведи пленника номер три тысячи пятьсот двадцать восемь - Ивущ'кин. Если меня не будет в кабинете, пусть идет в мой гараж, - бросил Клаус напоследок.       - Слушаюсь, герр Ягер... - едва слышно полшелестела Анна.       Он неторопливо опустился на свое княжеское кресло, уже вытягивая трубку. Слишком тяжёлый день, слишком... и очередная встреча с тугоумным пленником отнюдь не поправит его унылого настроения.       - Отставить. На сегодня ты свободна. Иди к себе, - он вальяжно махнул ладонью, отгоняя переводчицу, как назойливую муху.       

***

      По его же распоряжению, гараж заложили близ соснового бора, и после особенно тяжких дней на службе штандартенфюрер мог вольготно раздавить гусеницами «Пантеры» молодую хвою, впуская в прокуренные легкие ароматы сосновой смолы.       Сегодня он так же прошелся вдоль караульных рядов сосен, вдыхая по - тяжелому сладкую хвою.       Клаус возвел к небу глаза и обомлел: впервые за всю его службу на благо СС на ночном полотнище показались звезды. Звезды! Здесь, в этом оскверненном чужими смертями и горем месте шанс встретить небесные светила был столь мал, что казался истинным чудом.       Прямо на его глазах один из таких небесных бриллиантов сорвался вниз, растянув за собой красноватый росчерк искрящегося хвоста.       Когда - то давно, может десять, а может и сотню лет назад мать говорила, что на падающую звезду следует загадать желание, и оно обязательно сбудется. Тем более, когда такая звезда тянет за собой оплывающий кровью хвост.       «Избавь же меня от моей участи», - непонятно к кому обратился Клаус со своим желанием, - «Дай мне терпения и освети путь».       Будь может, звезды гораздо лучше услышат просьбы, чем Господь, раз в его арийской крови плещется капля древнейшего наследия всеми забытой магии.       Кровь.       Вспоминая о проклятой крови, он затянул рукава рубашки выше. Ничего необычного - синеватые канаты вен, как и у всех живых.       Почему именно он? Почему так поздно? Братья его никогда не были замечены хоть в чем - то подобном, только достигшая расцвета сестра, бывало, гневилась не по делу, когда к ней приходила лунная кровь, только и всего.       - Здравствуй, моя дорогая, - тихо, пока никто не слышит, поприветствовал свою соратницу Ягер.       Ему хотелось думать, что в отсутствие экипажа брошенная на постое «Пантера» в тишине видит лишь светлые грезы о своих собратьях, о долинах Рейна, где ей случалось до него проезжать с превым экипажем прогона, а не терзается, как он, кошмарами.       Как всегда, «Плясунья» встретила его спокойной тишиной, позволив привалиться капитану к уже остывшему корпусу.       В любые дни, когда живые надоедали Ягеру своими бесконечным просьбами и сложностями, утешение он находил в компании щедрого на тишину танка. Перед «Плясуньей» не нужно изъясняться за свое поведение, за свои поступки: она всегда готова принять капитана таким, какой он есть: в радости - ли, в гневе - ли.       И вот сейчас он снова пролезет на свое привычное место, прячась от всего мира за толстой броней: в царстве стали его никто не смеет потревожить. Курсантам под страхом смерти запрещено приближаться к гаражу штандартенфюрера, если они не желают отведать огня, а остальные обитатели лагеря и без того боязливо обходили стороной личную машину Ягера, хотя он не имел привычки пугать другие экипажи выходками. Клаус хоть и был солдатом СС - всегда уважал и друга и неруга, и ни в жизнь не позволял «Плясунье» сорваться без повода первозданной злобой.       Он прильнул щекой к остывшему металлу, обещавшему ему лёгкую прохладу. В эту ночь она ему пригодится.       Это была уже третья его жажда. Если первую он едва ли помнил, как пережил, то вторая осталась в памяти следами собственных ногтей на коже. Настолько ему не хватало чужого прикосновения, ласки, что Клаус уже был готов лезть на стенку. И шлюшьи таланты в перинном искусстве из ряда вон плохо справлялись со своей задачей - это не то, чего Ягер истинно хотел. То и дело в воспаленном мозгу вспыхивали искрящиеся зеленые глаза, змеящиеся венами руки и горячее дыхание.       Все это принадлежало младшему лейтенанту Николаю Ивушкину.       Николаус.              Николай.       Коля.       Он носил одно имя с ним. Он был кривым отражением Клауса в битом зеркале.       Несмотря на все очевидные различия, разделявшую их жизнь и почти десяток лет, во многом мужчины были похожи. Очевидно повидавшие многое, охочие до злой драки, с чересчур длинными языками, но если Ягер порой и бушевал лютой злобой, почти всегда заставляя раздраконившего его глупца балансировать на струнке жизни, то от Николая можно было ожидать крепкого, но честного удара лишь по делу.       Тем более, Клаусу звание и должность позволяли в полной мере упиваться властью, а вот младший лейтенант за любое неосторожное движение мог поплатиться не только своей головой, но и чужими жизнями.       И снова этот липучий жар, будто его одолела проклятая лихорадка. Командированные из Эфиопии сослуживцы рассказывали, что неведомая врачам зараза липнет намертво к стоящим в водах Нила шрафникам, и спасения от нее до сих пор нет: лихорадка пострашнее «бледной кобылы» проглатывает человека за двое суток, оставляя после себя остов заместо трупа.       Если бы не тянущие боли в паху и бессонница, он бы и подумал на эту заморскую дрянь, но бедра его уже третий раз болезненно горели от тоскливоого отсутствия близости.       Впервые в жизни ему хотелось ... чего - то большего от мужчины, чем рукопожатия. Не дружеского поцелуя, не объятий. По пьяной молодости еще в училище он пару раз обнаруживал себя на койках сокурсников, но память ехидно отказывалась возвращаться к утру после таких ночей. Клаус до сих пор уверял себя, что тогда лишь забывался тяжелым пьяным сном на чужой кровати, и не более.       Лишь на второй месяц, вовремя подгадав начало жажды, он нашёл мизерное спасение от всепоглощающего пламени, терзающего его изнутри - морозный холод металла оказался ключом к сколько - нибудь нормальному существованию. Почти на три ночи он пропадал в остывшем гараже, проваливаясь ненадолго в спасательный сон урывками - «Плясунья» милостиво предоставляла своему мучавшемуся хозяину прохладное нутро для отдыха. Назло собственной природе, Клаус находил облегчение в окружении отливающей серебром стали, и никто в управлении лагеря не смел беспокоить его сны. Даже адъютант, казалось бы, бывший «пламенем», остерегался покровителя в такие дни, как огня: Ягер становился раздражительным до безумия, и любая оплошность на службе грозила вылиться в гаупвахту или хуже - в замещение лекций для курсантов.       Перед сном Клаус все же решил, не в упущение своим прямым обязанностям, выйти на короткий ночной патруль: пройтись тихой поступью «Пантеры» вдоль леса, дабы попугать зверье.       Пока крутил кривой рычаг ручного стартера, он весь взмок до последней нитки - все же без помощи водителя такая работа давалась гораздо сложнее.       Ненужная более рубашка улетела куда - то в сторону, и Клаус открыл грудь навстречу лёгкому касанию ветра. Оно оставило приятный поцелуй на белоснежной коже, давно не знавшей солнечных лучей. Наконец - то.       Короткий выезд, ожидаемо, не дал результатов: ни диверсантов, ни дизертиров. Только пугливая олениха ускакала обратно в чашу, когда танк осветил ее силуэт сияющими в ночи фонарями.       Под контролем штандартенфюрера «Плясунья» леново заползала задним ходом в гаражный проем теперь уже на обещавшую долгожданный покой стоянку: Клаус и сам испытывал легкий укол вины за то, что по делу и без тревожил свою наперстницу.       Ягер уже вознамерился заглушить двигатель и спрятаться в глубинах салона, как гадюка на Воздвиженье, когда его мечты оборвали раздавшиеся за дверями шаркающие шаги.       Он замер в изумлении - кому понадобилось тревожить его в час волка?       Вперед его приказу, фонари «Пантеры» вновь вспыхнули двумя чашами раскаленного золота.       - Начальник?       Нет, нет, нет!       Самое последнее, что надеялся услышать Клаус в эту обещавшую хоть мизерный покой ночь, это голос младшего лейтенанта.       Он спрятался за ходовой частью танка, опрометчиво понадеявшись за скорый уход интервента.       Такому визиту чужака прямо в гараж «Плясунья» тоже не обрадовалась: к тревожному сиянию двух огней присоединился предупреждающий рокот, раздавшийся из двигателя.       - Тихо - тихо! Спокойно! - Вновь послышался охрипший голос за воротами, - гехойрст! Гехойрст...       И снова - угроза. Вечно бдящая стражница штандартенфюрера не спешила сбавлять все нарастающие обороты двигателя, тому Клаус стал свидетелем. Выхлопные газы уже постепенно начали затягивать не столь огромный гараж, а он все никак не мог пересилить желание прятаться за танком.       - Начальник! Вызывали?       Проклятье! Из всех людей в этом лагере именно Николаю взбрело в голову пастись рядом с гаражом, где в ужасе замер штандартенфюрер.       - Пош'ел вон!!! - Заорал Ягер не своим голосом, стоило Николаю едва показаться за воротами гаража, - прочь!       Он отчаянно берег свою уязвимость, свою гордость, иначе пленник станет свидетелем его самой низшей слабости, чего допускать ни в коем случае нельзя.       - Герр штандартенфюрер, я ... - Николай неуверенно обратился к своему палачу.       Только когда доходило до серьёзного конфликта, всегда легкий в общении даже с недругом Ивушкин обращался к Клаусу по должному званию и рангу.       Лихорадочная дрожь пробрала Клауса до костей. Даже перед боем непоколебимый штандартенфюрер так не трясся в припадочном состоянии, как сейчас, когда в нос ударило уже знакомое дуновение речных трав.       - Только посм'ей, - Клаус уже не предостерегал, а напрямую плевался угрозами - только посм'ей... Ich werde dir alles zwischen deinen Beinen mit der Wurzel ausreißen und in deinen Mund stecken!       Для пущей убедительности в своих словах штандартенфюрер разрядил весь барабан вальтера в ставни гаражной двери. Пули аккуртными дырочками разукрасили стальные листы, позволив лучикам далекого лунного сияния потянуться к «Плясунье».       - Твою мать! Спятил, что - ли?! - выругался едва спрятавшийся за угол Николай, - убить же мог, дурья голова!       Но даже такое явное «нет» не останавливало Николая. Его будто манила та смертельная опасность, исходящая от Ягера на манер привлекающего мотылька огня.       Если бы и все армии мира встали между ним и до боли знакомым запахом крови и дыма, он бы все равно дотянулся до него.       А если все это - лишь дурной сон, то он убьёт любого, кто попытается его разбудить.       - Ты же сам меня вызвал, забыл?       Вот и найдено недостающее звено в этой цепи - Анна. Переводчица не отменила встречу.       За такую выходку следует прогнать ее по зеленой улице, а потом - отдать на растерзание курсантам. Парни не видели женщин уже с полгода, так что от Анны если что - то и останется, так не более мокрого пятна.       - Мне ... уйти? - Неуверенно дрогнул голос за дверью.       Сейчас, вот сейчас все зависит только от одного слова.       Да, и трижды им проклятый пленник спокойно поплется восвояси до первой встречи с патрульными.       Да, и Анна поплатится своей шкуркой за самоуправство и неисполнение приказа.       - Нет.       Вороватой поступью Клаус покинул свое убежище за услужливо подставленными гусеницами, прибираясь в глубины танка. Дрожащие руки отказывались слушаться хозяина, и влажные пальцы то и дело соскакивали. Но и эта позорная пытка кончилась последним перестуком цилиндровых поршней в сердце «Плясуньи».       - Мать моя, да тебя ж лихорадит! - Николай отступил на пару шагов назад, - ты здоров?       На мгновение Ягер усомнился во вменяемости младшего лейтенанта, но быстро сообразил, что выглядит в его глазах не самым достойным образом: влажная кожа на обнажённой груди блестит каплями пота, а руки дрожат, как у заядлого пьяницы.        - Твои раны ... вундес, - все не унимался Николай, - опять кровью от тебя пасет страшно, лечат хоть? Ду ... ду вундес гехелит?       Он коротко кивнул в ответ, дабы Ивушкин более не докучал такими глупыми вопросами: вроде давно взрослый муж, а ума - как у дитя малого.       - Это не Verwundung.       Если никто в управлении не жаловался, или старательно не замечал преследовавший в дни жажды Клауса запах, то только длинный язык Николая способен выпалить такую дикость без малейшего стеснения.       - Не знаю, с чего так, - Ивушкин несмело шагнул в гараж, - но обмре у тебя, конечно, будь здоров.       Он ни за что не признается ни перед Ягером, ни перед собой, что для него приход штандартенфюрера всегда заблаговременно ознаменовывал яркий запах полей сражений. Стоило Клаусу пролететь стрелой мимо гаража пленников, Ивушкин всегда еще с минуту в оцепенении провожал аромат тёплой крови вперемешку с пеплом и гарью за воротами, пока сослуживцы были заняты каждый своими трудами.       Теперь они, наконец, остались наедине: Ягера покинули и непомерное высокомерие, и булатность. Перед младшим лейтенантом стоял измученный неизвестным недугом мужчина, в глазах которого блестит лишь жажда избавления.       В который раз Николай удивился переменчивости Ягера даже в теле: без нацистской формы штандартенфюрер оказался совсем другим человеком. Все же годы службы окупили себя, и даже на трети жизни Клаус мог похвастаться крепкими мышцами, в отличие от давно уже оплывших жиром коллег. Экая лошадь породистая: даже в условиях войны наверняка подгадает время за собой поухаживать.       Отгоняя непрошенные мысли о бугрившимся мышцами торсе, цепкий взгляд Николая остановился на блестящей между дугами ключиц серебряной искре. Номерные жетоны фрицы если и носят, так они клеймом скота болтаются на шее, не отбрасывая такой мягкий свет. До первого плена пока еще рядовой по научению старших снимал с убитых эти жестянки, дабы свои не опознали и подольше помучались над списоком погибших при выполнении боевой задачи.       - Красивое. Вас ист дас? - единственная фраза, которая без труда давалась Николаю.       Отношения между ним и штандартенфюрером ни в коем случае нельзя назвать хоть сколько - нибудь приятельскими, но все же они негласно установили прочную, как канат, связь, позволявшую Ивушкину задавать такие вопросы. Скорее, они мастер и ученик. Пока Ягер не отдаст приказ стрелять на поражение.       Уже нет сил, чтобы отпираться или задать хорошую трепку за такие разговоры, тем более, по собственной глупости Клаус остался без оружия. Дабы бескровно усладить любопытство младшего лейтенанта, под вздох Ягер подошёл ближе, находу снимая с шеи мягко блестящую нить.       Перед глазами Николая в лунном свете покачивался волчий клык в окантовке из серебра на мелко перевитой цепочке. Здоровенная была зверюга, если зуб с палец длиной.       - Красиво. А почему ... вольф?       Такой допрос потихоньку начал выводить Клауса из душевного равновесия.       - Jäger, - как для слабоумного, мужчина ткнул себя пальцем в грудь, - человек, охота.       - А - а - а ... охотник ты, значит. А я тогда, получается, ива, - Николай улыбнулся, разглядывая подвеску, - дерево, баум по - вашему, есть такое. Ветки у него длинные - предлинные. Прям как шрамы твои, - он провел пальцами по правой щеке.       От очередного напоминания о собственном уродстве глаза Клауса заволокла темная пелена гнева, и легкая улыбка мгновенно сползла с губ.       Порою он забывал о том, что навсегда утратил человеческий облик, опозорился перед генерал - оберстом и был вынужден самолично отправить треугольнички похоронок жёнам и матерям всех, кто входил в состав утраченной дивизии.       - Прочь, - жестко бросил Ягер в лицо своему собеседнику, - geh zu deinen eigenen, bevor ich meine Meinung geändert habe. Иди!       Не в его привычке было распускать руки, особенно в отношении и без того замученных пленников, и он круто развернулся на каблуках, находу застегивая цепочку. Если он твердо решил провести эту ночь в одиночестве, так тому и быть., все равно Клаус уже не помнил, зачем именно ему требовалось присутствие Ивушкина.       - Погоди - погоди ... - Николай запоздало понял свою ошибку.       В ответ на попытку ухватить ускользающего из его жизни Ягера за локоть он удостоился хлесткой пощечины, от которой в ушах надолго засядет звон.       Так вот, оказывается, какой штандартенфюрер. Шкура толстенная, да и в ней есть брешь.       - Я хочу извиниться, - неожиданно выпалил Николай в отливающие в ночи морской синевой глаза напротив, - вер - верзейх мир. Пожалуйста.       На родном - то языке ему всегда было тошно просить прощения, а здесь он пытается изъясняться на чужой земле перед палачом.       - Прости меня за ... это, - Николай снова провел указующим перстом по правой щеке, - верзейх мир, Клаус.       Впервые за полгода он обратился к штандартенфюреру по имени. С его губ не сорвалось ожидаемого «фриц», «сука», «тварь», «герр штандартенфюрер», на худой конец.       Просто Клаус.       Вымученные извинения влились в уши, как вода в пустынную землю.       - Ты не должен abbitten, - мужчина отмахнулся, старательно пряча глаза, - за это.       - Я же вижу, что тебя это сильно, как это у вас ... тревожит, в общем, - Николай так и не смог подобрать нужных слов.       Клаус мог бы слукавить, отправить надоедливого собеседника пинками обратно, но раз Ивушкин влез в его душу настолько, отпираться уже нет ни смысла, ни сил.       - Ich schlafe ein und sehe sie alle jede Nacht, - Ягер возвел глаза к звездам, - Ich kann nicht schlafen, ich denke jeden Tag, ich könnte jeden retten.       Николай не знал, о чем ведет толк штандартенфюрер, но по подозрительно заблестевшим глазам понял, что вспоминает штандартенфюрер отнюдь не свое обезображенное отражение в зеркале.       - Eustace war ein guter Scharfschütz. Franz hat am besten Lieder komponiert. Wir haben es so geliebt, zusammen zu singen... Alle Mannschaftskapitäne wollten nur unser Duo hören, - Клаус улыбнулся воспоминаниям о капитанах, ушедших в ту роковую для его дивизии встречу у Нефедовки.       Самое ужасное, в чем он не был готов признаться себе - он поклялся отомстить Николаю и всем, кто носит красные звезды, но лица покойных сослуживцев давно исчезли из его памяти. Клаус не одну сотню раз представлял, как огонь из орудия «Плясуньи» оставит от младшего лейтенанта лишь горсти пепла - он заслужил бы такую участь. Но время, как известно, имеет свойство залечивать даже самые глубокие раны.       - Упокой, Господи, их души, - младший лейтенант шепнул совсем тихо, так, что шелест ветра сквозь листья был бы громче, - видно хорошие были командиры, хоть и...       Он не осмелился добавить излюбленное «фрицы» - было бы неуместно, раз человек раскрыл перед ним тёмную, но все же, душу.       И снова Клаус обратил на него незабываемую синеву своих глаз. Не послышалось - ли ему, что враг, перебивший всю его дивизию, только что воззвал к небесам в просьбе сберечь души его сослуживцев? Противников, не знающих ни его языка, ни веры.       - Все вы думаете, что мы слишком уж разные, - продолжил Николай, наконец, встретившись глазами с Ягером, - но посмотри - ка...       Он несмело протянул загорелую длань к штандартенфюреру, дожидаясь ответной реакции.       И терпение окупило себя.       Клаус протянул в ответ руку для рукопожатия, но вместо этого привычного жеста Ивушкин соединил свою раздавленную тяжелой судьбой ладонь с пятерней штандартенфюрера. Бережно он переплел свои персты с тонкими пальцами Ягера.       Белое и бронзовое, изящное и закаленное слились в этом жесте.       - Видишь? - Николай обратился к явно не ожидавшему такого исхода штандартенфюреру, - унтер унс нет различий. Совсем. Смотри еще.       В голове пронеслась мысль, что он добровольно шагает в пасть дракона, но дороги назад уже нет после того, как Николай положил чужую ладонь на свое сердце.       Под пальцами мужчина почувствовал отчетливое биение пышущего жаром сердца. Размеренные удары свидетельствуют - Ивушкин совсем его не боится.       - Ты чувствуешь? У меня так же сердце бьется, как и у тебя, как у нее, - Николай коротко мотнул головой в сторону танка, - все вы дураки, если думаете, что мы разные. Даже такие, как ты, кто рождается раз в тысячу лет.       Для Клауса не стало откровением, что под ребрами младшего лейтенанта вправду стучало сердце воина. Сердце «пламени».       Так неужели он нашёл равного себе?       - Я ч'увствую, - Клаус шепнул, считая гулкие удары сердца под своими пальцами.       Ивушкин определенно заставил его играть по собственным правилам, и повезет, что если партия окончится ничьей.       Душа его сжалась от одной мысли, что Николай вместе со своим экипажем должен пойти на корм курсантам - все же это была основная цель его тренировок. Но перед этим пленник задаст хорошую трепку «утятам» штандартенфюрера полдюжиной снарядов, что он чаял спрятать от Клауса.       Сколько глаз у штандартенфюрера Николауса Ягера? Тысяча и один. И запрятанный свинец для него давно уж не секрет. Но он талантливо притворялся слепым, глухим и немым, втайне надеясь на успешный побег узников.       - Беги, - неожиданно выдохнул Клаус, - бери танк и беги. Далеко.       Он уже достаточно подготовил Ивушкина к самостоятельному управлению, и, если удача улыбнется пленнику, он пройдет до границы без особых проблем. Ради такой авантюры Клаус был готов даже отдать свою железобрюхую гордость с крестом СС на боках, только бы Николая не проглотила первая же застава.       Свобода - это величайший дар, который Ягер мог бы предложить младшему лейтенанту.       - Не могу, - отрезал Ивушкин, - «мурлыка» твоя только к тебе и ластится, а на меня шипит почем зря.       Хотя он все делал по указке наставника, «Плясунья» и вполовину не слушалась его так исправно, как своего командира.       - Бери свой танк и беги, - вновь предложил штандартенфюрер уже с лёгким раздражением.       - Не хочу.       Клаус нахмурился в непонимании. До чего странный пленник - сам надзиратель предлагает ему свободу и безопасность ценой собственной шкуры, а он отпирается. Какой другой услышал его слова, так сразу бы припустил в сторону лесов.       - Не нужна мне свобода, - чуть тише ответил Николай, - без тебя.       Оторожно он приблизился вплотную к штандартенфюреру, к этому странному существу с тысячью лиц и глаз, к распорядителю чужих судеб.       - С ума я схожу, - он прошептал совсем тихо, - окрутил ты меня, колдун.       У него всего одна попытка: если что - то придётся не по вкусу штандартенфюреру, его убьют на месте. Полбеды влезть на дракона - попробуй на нем удержаться.       И Клаус не воспротивился этому. Может, далёкие небесные светила услышали его скромную просьбу? Может - это и есть избавление?       Младший лейтенант медленно потянулся навстречу пороху и крови.       - Да, - выдохнул Ягер в чужие губы, накрывшие его собственные.       Поцелуй оказался целомудренным и совсем скромным, будто на него ответил не великий сластолюбец, а неискушенный ласками юнец.       - Ты пробовал ... так? - Николай осторожно оборвал поцелуй.       - Нет.       Что - то внутри Клауса с болезненным сдавливанием оборвалось, и верный предвестник возбуждения - тягучий жар снова разгорелся в паху. В глазах лопнули жилки от такого напряжения, и теперь на пленника взирал не штандартенфюрер, а неизвестное ему создание с засевшим глубоко внутри зрачков голодом. Он уже видел такой не предвещавший ничего доброго блеск в глазах Ягера в тот вечер, когда едва не лишился глаза.       - Ты ... алес гуд? - Ивушкин хотел уже отстраниться от все больше пугающего его штандартенфюрера, - все в порядке?       - Нет.       Разум твердил - уходи быстрее, пока эта безвинная шалость не кончилась ничем дурным, но щедро пробудившееся наследие в крови забурлило кипящим желанием.       Ни православие, ни лютеранство не знают покровителей блуда и разврата, что очень зря. Но хозяевами сегодняшней ночи станут забытые старые боги германцев, среди которых найдётся какой - нибудь идол для сбившихся с праведного пути.       - Ты все слова на русском позабыл? - Николай уже понял, что намертво угодил в капкан.       В его сознании до тошноты перемешались тяжелые ароматы пороха, теплой, выпущенной ножом крови и железа. Любого бы они свели с ума, и он не стал противиться их темной магии.       - Нет, - Клаус уже спешил увлечь своего зачарованного пленника в глубины гаража, прямо под железный бок «Плясуньи».       Никто не рассказывал ему, что случается при столкновении «пламени» и «крови», и, видимо, такую науку ему придётся познать самому.       - Стой - стой - стой! - Николай в жалкой попытке попытался остановить явно спятившего штандартенфюрера, тянущегося к шнуровке его полосатых штанов, - ты же меня порешаешь за такие дела назавтра! Не надо!       Но остатки гордости и офицерской чести уже покинули Ягера. Для чего они, если сейчас берет власть непомерное желание?       - Sei nicht dumm. Behalte diesen Abend einfach deinen Samen bei dir und den Mund hinter deinen Zähnen, danach.       Он ждал тридцать три года этой встречи, и не даст Ивушкину испортить такой момент своей напускной стеснительностью.       Клаус - гордый сын германского народа, которому по праву рождения позволено все. Ариец, чья кровь кипит сластолюбием и грехом. Порочный штандартенфюрер.       Узническая роба с треском порвалась под пальцами штандартенфюрера - дико раздражающий символ плена и унижения был уничтожен. Этой ночью он должен возлечь с равным себе, а не с жалким пленником.       - Легче - легче, - Николай снова попытался остановить уже ослепленного болезненным возбуждением Ягера, но и тут потерпел неудачу: в сторону улетели темно - синие брюки.       Уже стало абсолютно все равно на спящий в низовье холма лагерь, на доктрину, на честь, долг и танк под боком.       - Nach unten, - скомандовал штандартенфюрер, и голос его зазвенел сталью.       Не желая навлечь на себя скорый гнев, Николай послушно опустился на ледяной каменный пол. Холод опалил его спину хлестким прикосновением, но весь этот дискомфорт стал нелепой мелочью по сравнению с нависшей над ним скалой.       Клаус возвышался над ним, излучая власть и низменный порок одновременно. Таким, Николай был готов поклясться, штандартенфюрера еще никто не созерцал.       Совсем без одежды он был подобен тем самым статуям греческих богов, о которых порой писали в энциклопедиях. И, к ужасу Николая, гораздо крепче его в мышцах. Хорошим питанием и дисциплиной в тренировках Ягер явно обделен не был.       - Молчать, - Клаус перебил собирающегося открыть рот пленника.       Пути назад уже нет. Сами звезды и весь лагерь должны засвидетельствовать эту священную, окутанную темными искусствами связь «пламени» и «крови».       Если сама судьба привела непрошенного гостя в гараж, значит, на то была веская причина. И зажатый между коленями пленник тому очевидец.       Неведомо каким чудом, Клаус ощущал участившийся, как у пугливой пташки, трепет сердца пленника под ним. Боится, боится и не признается в этом.       Такая игра на нервах Ивушкина забавляла его: узник и правду поверил, что вдоволь наигравшийся штандартенфюрер сломает его, как наскучившую игрушку.       Но так скоро отпускать пленника он не планировал - зовущая его магия крови не позволила бы ценой собственной жизни.       И с протяжным стоном он оседлал Ивушкина, как жеребца.       Все ощущалось безумно правильно, как присвоение звания штандартенфюрера, как первый выезд на «Плясунье» в качестве капитана, как первый разделенный огонь.       Отдавшись чувствам без остатка, он медленно зашевелил бедрами, едва прикрыв глаза от слегка болезненного наслаждения. Такая связь была тем самым недостающим звеном в цепи его жизни, без которой нельзя ни жить, ни умереть.       Как же низко он пал. Извивается, как гадюка, над советским пленником, над полузверем. Видимо, Ягер сам стал таковым, раз получает искреннее удовольствие от столь противоестественной связи.       Но его компаньон на эту ночь, видимо, не до конца смирился со своими чувствами. Глаза до этого неподвижного, как труп, Николая округлились от испуга, стоило Клаусу уложить перемазанные в масле и дегте ладони на его костлявую, с выпирающими ребрами грудь.       - Fürchte mich nicht, Ивущ'кин, - штандартенфюрер продолжил неторопливо двигаться, свыкаясь с новыми, до этого неизвестными ощущениями.       Как же сладостно... Если боги сжалились над ним и позволили получать удовольствие так, он готов простить им весь ужас, происходящий до и после.       Дабы не смотреть на впервые не омрачненное тяготами службы лицо напротив, Николай поймал взглядом покачивающийся над ним кулон - волчий клык. Он попал в охотничий капкан и не желал освобождения.       - Ты ... не так быстро, - младший лейтенант попытался вразумить уже порядком осмелевшего полюбовника.       Женщины у него не было уже давно, и пыщущее жаром нутро Ягера не оставляло шанса на ночь без последствий.       Но Николай не смел лишний раз прикоснуться к штандартенфюреру: тот убьет, не моргнув глазом, если что - то ему будет не по нраву. Хоть он и «кровь», а силы у него поболее, чем у отощавшего в плену «пламени».       Клаус уже окончательно забылся в своих ощущениях: все настолько стало чувствительным, настолько горячим и влажным, что просьбы младшего лейтенанта под ним он едва слышал. Но все же чего - то не хватает... Огонь между бедер уже раздулся в бушующее пламя, но он не может достичь того самого искрящегося накала.       Как искусный всадник, он пустился вскачь, без седла и без стремен, только бы ожидаемое наслаждение пришло побыстрее. И уже несдерживаемые стоны Николая только подстегивали его влечение.       - Стоп! Гехойрст! Да стой же ты! Я не ... - Призывал к рассудку уже едва слышимый голос под ним.       Какой же узник болтливый! Вырвать бы язык за такое.       Все стало слишком неважно: отныне имели место только животные инстинкты и собственное наслаждение. Слишком горячо, слишком влажно, слишком приятно.       Если за эту ночь его и казнят, то он готов умирать только за тысячу таких же, не меньше.       - Клаус, хватит, я не могу! ... - Хрип младшего лейтенанта щелкнул в воздухе, как кнут, быстро возвращая в сознание.       Николай уже соскреб ногти до крови, порываясь нарушить ритм толчков.       - Нет, - отрезал не Ягер, а невиданное Ивушкину существо, извивающееся над ним.       Еще немного, еще совсем чуть - чуть...       Он услышал не то собственный вопль, не то расколовший мир надвое рев «Плясуньи». Волна болезненного в своей сладости наслаждения заволокла глаза сияющей пеленой искр, проскочила молнией вверх от паха до самого сердца столь быстро, что тошнота подкатила к горлу.       Теперь Клаус созерцал мир не своими глазами, а чужим золотым взором.       Такого удовольствия он не испытывал даже на четвертом десятке своей жизни - едва болезненная нега, как летняя гроза, затмила его разум.       - Я не ...       Жалкие потуги Николая сбросить с себя штандартенфюрера не увенчались успехом: все же Клаус был гораздо крепче сложен, и не желал отпускать пленника до последнего рывка.       Уткнувшись в чужое плечо, Николай дернулся в последний раз, выдохнув какие - то неизвестные слова. Может благодарность за подаренное наслаждение, а может - проклятие.       Сил на большее не осталось: окончательно взмокший Клаус завалился набок рядом с замершим узником. Последним, что он увидел синим глазом, стали гусеничные диски «Плясуньи».