Heir to My Heart

Мадам Ким, получив письмо от Намджуна, действовала как опытный конспиратор. Письмо для Ли она передала быстро и незаметно. А вот маленький, запечатанный сургучом клочок пергамента с изящными французскими строками попал в руки Джина на следующее утро. Она сунула его ему в руку, когда тот принимал от неё вёдра с очистками для скота. — От него, — только и шепнула она, многозначительно кивнув в сторону дворца. Сердце Джина забилось так, что он едва не выронил вёдра. Он судорожно сунул письмо за пазуху, чувствуя, как пергамент жжёт кожу. Всё свободное время он украдкой разглядывал эти непонятные, красивые завитушки, пытаясь угадать в них хоть слово, хоть намёк. Ничего. Это была тарабарщина, красивая и безнадёжная. Он не выдержал и на следующий день, поймав мадам Ким в коридоре служб, тихо спросил: — Мадам Ким, умоляю, взгляните, — Джин затащил её в укромный уголок за кухней и, озираясь, протянул драгоценный листок. — От него. Я не могу прочесть. Мадам Ким взяла письмо, надела на нос воображаемые очки и долго вглядывалась, водила пальцем по строчкам, бормоча: — Эх, милый… Это ж не наше письмо. Это на языке франков, что ли… или ещё чей. Язык знатных господ. — Она тыкала пальцем в строки. — Вот это, вроде бы, «друг»… или «дружба». А это… «отец», что ли? Ой, не знаю. Тут нужно учёного человека. А такие здесь не ходят. Сердце Джина упало. Письмо, которое должно было нести утешение, стало лишь символом того, насколько они с принцем принадлежат разным мирам. Миру, где пишут на тайных языках, и миру, где едва умеют читать по-своему. Он не мог выбросить его — это был подарок от Намджуна, пусть и непонятный. Он носил его с собой, как талисман и как ношу, чувствуя его жгучий вес у сердца. Случайная встреча произошла через два дня. Намджун, пользуясь тем, что стража у его дверей слегка расслабилась, сумел под благовидным предлогом — проверить книги в ближайшей к его покоям библиотеке — выскользнуть в коридор. Он уже поворачивал за угол, когда почти столкнулся с Джином, несшим тяжёлыми мешками овса для лошадей. Юноша, увидев принца, резко остановился, глаза его расширились, и он инстинктивно потянулся рукой к груди, где под рубахой лежало заветное письмо. — Ваше Высочество! — выдохнул он, пытаясь поклониться, не уронив мешки. Намджун окинул его быстрым взглядом. Он искал в его глазах ту самую искру облегчения, ту благодарность и свет, которые должны были появиться после получения доброй вести. Но он увидел всё ту же озабоченность, ту же сдержанную боль, лишь приправленную смущением от внезапной встречи. Сердце Намджуна упало. Значит, письмо не дошло? Или… дошло, но не принесло успокоения? Или… Он вдруг осознал очевидное. — Ты получил моё послание? — тихо спросил он, делая шаг ближе. Джин кивнул, снова коснувшись груди. — Да, Ваше Высочество. Я… храню его. — Но ты его не прочитал, — констатировал Намджун не вопросом, а утверждением. Внезапная догадка осенила его. Он слышал, как мадам Ким ворчала на «французские штучки», когда его гувернёр пытался учить её каким-то фразам. Он писал на языке дипломатов, забыв, что перед ним сын конюха, для которого и родная-то грамота давалась с трудом. Джин опустил глаза, его щёки покраснели от стыда. — Я… я не смог разобрать. Извините. Внутри у Намджуна всё ёкнуло от досады на собственную глупую, аристократическую беспечность. «Облажался, — сурово констатировал он сам себе. — Пытался быть изящным и тайным, а оказался просто высокомерным.». — Джин, — его голос прозвучал твёрже, чем он планировал. — Идём. Это был не пригласительный тон, а команда, но в ней не было злобы. Джин, смущённо попытавшись откланяться с мешком на плече, засеменил следом. Намджун, видя, как тот спотыкается под тяжестью ноши, не говоря ни слова, просто взял один из мешков и перекинул груз на своё плечо. Джин ахнул от ужаса. — Ваше Высочество, нет, нельзя, я сам! — Молчи и иди, — отрезал Намджун, уже направляясь к конюшне. Этот простой, физический акт помощи, немыслимый с точки зрения этикета, казался ему сейчас единственно правильным искуплением своей ошибки. В конюшне, в знакомом полумраке, пахнущем жизнью и правдой, Намджун сбросил овёс в угол к остальным мешкам. Он обернулся к Джину, который стоял, растерянно теребля тот самый свёрток пергамента, не зная, куда деть руки. — Приготовь Найта. Я хочу прокатиться, — распорядился Намджун, его голос не допускал возражений, но в нём уже не было прежней холодной отстранённости. Джин, всё ещё сбитый с толку неожиданным поворотом событий, молча кивнул. Его руки, привычные и уверенные, быстро совершили знакомый ритуал: подтянули подпругу, проверили стремена, ласково потрепали Найта по шее. Когда всё было готово, Намджун не стал ждать. Он ловко вскочил в седло, но вместо того чтобы сразу взять поводья, он неожиданно сдвинулся назад, освобождая пространство перед собой. Затем он наклонился и протянул руку вниз. В его жесте и во взгляде читалась не просьба, а твёрдое, не терпящее отлагательств решение. — Садись. Сюда, — он указал на место перед собой в седле. Джин отшатнулся, будто его толкнули. Его глаза расширились от ужаса и непонимания. — Ваше Высочество, я не могу… Это невозможно! Я… я буду вам мешать, закрывать обзор… — он залепетал, отчаянно ища разумные доводы. — Обзор у меня прекрасный. Прекраснее, чем за всю последнюю неделю, — парировал Намджун, и в углу его рта дрогнула едва уловимая тень улыбки. — Это не предложение, Джин. Это моя воля. Садись. Сейчас же. Его голос понизился, став тише, но от этого лишь весомее и неотвратимей. Подчиняясь не столько приказу, сколько какому-то глубокому, магнетическому посылу, Джин, пылая от смущения, взял протянутую руку. Рука принца обхватила его запястье — сильная, тёплая. Одним уверенным движением Намджун втянул его наверх. Джин оказался в седле перед принцем, зажатый между его руками, взявшими поводья. Он сидел неестественно прямо, стараясь не касаться спиной груди Намджуна, чувствуя, как жар стыда и невероятной, запретной близости заливает его с головы до ног. — Расслабься, — тихо произнёс Намджун прямо у него над ухом, и его дыхание коснулось кожи Джина, заставив того вздрогнуть. — И держись. Мы едем не на парад. Он лёгким движением бёдер дал Найту сигнал, и конь плавно тронулся с места шагом. Они выехали из конюшни, и Джин, сидя впереди, чувствовал себя абсолютно беспомощным и в то же время странно защищённым. Весь мир сузился до крупа могучего коня, сильных рук, державших поводья по бокам от него, и незримого, но ощутимого тепла за своей спиной. Двигаясь шагом по заросшей тропинке, ведущей к старому саду, Намджун нарушил тишину. Его голос, звучавший прямо над ухом Джина, был непривычно мягким, лишённым привычной стальной оправы. — Прости меня, — сказал он просто и ясно. — Это было глупо с моей стороны. Я написал на языке, который тебе незнаком, не подумав, что для тебя эти слова останутся просто узором на бумаге. Я хотел дать тебе покой, а добавил лишь непонимания. Джин, всё ещё сидевший напряжённо, слушал, затаив дыхание. Признание принца в ошибке было чем-то невероятным. — Я говорил там вот что, — продолжил Намджун, и его слова потекли плавно, уже на их родном языке, таком знакомом и понятном. Он не цитировал письмо, а пересказывал его суть, вкладывая в каждую фразу всё то тепло, что было зашифровано во французских фразах. — Лекарства дошли до твоего отца. Всё прошло хорошо, тихо. Он уже получает помощь. Так что можешь выдохнуть. Твоя тревога мне понятна, но теперь ты можешь позволить себе немного надежды. А всё остальное… мои временные трудности, запреты отца… это ерунда. Видеть, как ты держишься, несмотря ни на что, — это даёт силы и мне. Мысль о том, что я могу хоть как-то облегчить твою ношу… она ведёт меня вперёд. Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать. Он замолчал, давая словам проникнуть в самое сердце. Джин сидел, не двигаясь, впитывая каждый слог. Всё напряжение, вся горечь непонимания медленно растаяли, уступая место потоку такого острого и щемящего облегчения, что у него снова предательски запершило в горле. — Теперь понял? — тихо спросил Намджун, и в его голосе слышалось не требование подтверждения, а искренняя надежда, что связь наконец установлена. — Понял, — выдохнул Джин, и это было больше чем слово. Это было сдачей всех укреплений, доверием, которое прорвалось сквозь все барьеры сословий и страхов. В тот же миг Намджун чуть сжал бёдра, подавая Найту незаметный для глаз сигнал. — Тогда держись крепче. Прежде чем Джин успел что-либо осознать, Найт, почувствовав разрешение, резко сменил вялую рысь на мощный, размашистый галоп. Джин инстинктивно вскрикнул и откинулся назад, прямо на грудь Намджуна. Его руки сами нашли и крепко обхватили сильные предплечья принца, державшие поводья. Ветер свистел в ушах, срывая с губ все мысли. Мир превратился в мелькание зелени, неба и ощущение невероятной, головокружительной скорости. Но теперь это не было страшно. Потому что сзади была твёрдая, надёжная опора, которая не давала упасть, которая вела сквозь этот вихрь. Намджун не скакал к воротам. Он направил коня вдоль дальних стен, по малоиспользуемым аллеям, где их не мог бы увидеть никто лишний. Он мчался, будто хотел сбросить с них обоих всю пыль дворцовых интриг, весь гнёт условностей, всю тяжесть их обстоятельств. В этом бешеном танце скорости и доверия исчезли последние остатки формальности. Джин, сначала застывший в ужасе, постепенно начал расслабляться, начал чувствовать ритм движения коня, начал доверять рукам, что его держат. Когда Намджун наконец начал сбавлять ход, выводя Найта на шаг в глухой части старого фруктового сада, оба дышали часто, а на щеках играл румянец от ветра и адреналина. Джин по-прежнему сидел, прижавшись спиной к Намджуну, уже не отстраняясь, а его пальцы всё ещё вцепились в его руки. Он не мог говорить. Весь мир для него сейчас состоял из стука сердца в ушах и тепла за спиной. Намджун тоже молчал. Он просто опустил голову так, что его подбородок почти касался волос Джина. И в этой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием коня и их собственным, висело что-то новое, огромное и невысказанное. Принц медленно, как бы нехотя, разжал одну руку на поводьях и накрыл ею сжатые пальцы Джина, лежавшие на его предплечье. Жест был одновременно и утешительным, и утверждающим. Они просидели так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а мир вокруг не вернулся в свои привычные очертания. Тишина между ними была густой, насыщенной, но уже не неловкой. Она была подобна тишине после долгожданного дождя, смывшего пыль. Первым заговорил Джин, его голос был чуть хриплым от ветра и сдержанных эмоций. — Я… я даже не знаю, как благодарить, Ваше Высочество. За всё. За лекарства отцу, за… за это. — Перестань, — тихо прервал его Намджун, не убирая руки с его пальцев. — И хватит с меня этого «Ваше Высочество». Здесь его нет. Здесь есть только я и ты. Понял? Джин кивнул, не в силах вымолвить слово. Согласиться на такую фамильярность было страшнее, чем скакать галопом с закрытыми глазами. Тогда Намджун медленно, будто нехотя, убрал свою руку, освободил стремена и легко соскользнул на землю. Пыль мягко взметнулась под его сапогами. Но вместо того чтобы помочь слезти Джину, он просто взял Найта под уздцы, за специальную кожаную петлю, и тронулся с места, ведя коня шагом по заросшей тропинке между старыми яблонями. Джин остался сидеть в седле один, возвышаясь над принцем, и от этого неожиданного положения у него слегка закружилась голова. — Сиди, — сказал Намджун, не оборачиваясь, словно угадав его мысль. — Наслаждайся видом. Ты его заслужил. Они двигались медленно. Намджун шёл уверенно, его плечи были расправлены, а взгляд блуждал по ветвям старых деревьев. Это была картина, переворачивающая всё с ног на голову: наследник престола вёл под уздцы своего вороного королевского жеребца, на котором восседал простой конюх. — Знаешь, почему я привёл тебя именно сюда? — заговорил Намджун, наконец нарушая тишину. Его голос звучал задумчиво, будто он размышлял вслух. — Этот сад… он видел многое. Здесь моя бабушку, говорят, тайком выращивала розы, которые не понравились её мужу. Здесь мой отец в детстве прятался от своих учителей. А я… я здесь учился просто быть. Без титула, без ожиданий. Он обернулся, бросив взгляд на Джина, сидящего высоко в седле. — Для тебя таким местом, наверное, была конюшня. Где законы просты, а доверие заслуживается делами, а не рождением. Джин, всё ещё опасаясь нарушить хрупкое равновесие, осторожно кивнул. — Там… да. Там всё честно. — Я завидую этой честности, — неожиданно признался Намджун, и в его словах не было позы, лишь усталое понимание. — При дворе её почти не осталось. Одно сплошное театральное представление. Даже мой сегодняшний… жест. Часть двора сочла бы его безумием, часть — слабостью, а кто-то попытался бы разглядеть в нём хитрый политический расчёт. Никто не поверит, что я сделал это просто потому, что так было нужно. Потому что так хотелось. Он замолчал на мгновение, проводя ладонью по шее Найта. — С тобой… с тобой не нужно играть роль. Ты видишь не наследника. Ты видел парня, который говорил с конём из-за ссоры с отцом. И который облажался, написав глупое письмо не на том языке. Джин слушал, и сердце его билось неровно. Он смотрел на спину принца, на его уверенные плечи, несущие невидимый груз, и вдруг осознал, насколько Намджун тоже одинок в своём величии. — Я… я вижу больше, — тихо, но чётко сказал Джин сверху, и его собственный голос удивил его смелостью. — Я вижу того, кто, даже будучи в немилости, нашёл способ помочь чужому отцу. Кто, вместо того чтобы гневаться на подслушивающего слугу, попытался его понять. Это… это не роль. Так не играют. Намджун остановился и медленно повернулся к нему лицом. В его глазах, поднятых к Джину, сидящему на коне, было что-то сложное — удивление, благодарность и та самая усталость. — Я просто устал от фальши. А ты… ты оказался самой реальной вещью за последние годы. — Он снова повернулся и продолжил вести коня. — Но эта реальность… она опасна. Для нас обоих. Ты это понимаешь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неотвратимый. Джин понял. Он понимал прекрасно. Каждая их встреча, каждый взгляд, каждый миг этой непозволительной близости был шагом по тонкому льду над пропастью скандала, опалы, а для него, Джина, — возможно, и чего-то гораздо худшего. — Да, — был его единственный, безрадостный ответ. — И всё равно… — Намджун произнёс это так тихо, что слова едва долетели до Джина. Потом он обернулся, и его взгляд стал твёрдым, решительным, каким бывал на военных советах. — Я не собираюсь отказываться от этой реальности. Но мне нужно, чтобы ты был осторожен. Чтобы не доверял никому. Даже самым сладким улыбкам. Ты мне это обещаешь? Это был уже не разговор равных. Это была просьба, почти приказ, от того, кто имел власть защищать, но также и власть невольно навлечь беду. Джин смотрел на него с высоты коня и чувствовал, как что-то окончательно и бесповоротно щёлкает внутри. — Обещаю, — сказал он. И в этом слове была не покорность слуги, а клятва сообщника, добровольного и осознающего риск. Намджун кивнул, и тень тревоги в его глазах чуть отступила. — Хорошо. Тогда сейчас я отвезу тебя обратно. Но уже не вскачь. — В его голосе снова появились те самые барские, повелительные нотки, но теперь они звучали по-другому, почти как код, как возвращение к необходимости притворяться. — И запомни: с этой минуты, для всех, мы — принц, которого заинтересовали твои познания в лошадях, и слуга, который эти познания демонстрирует. Ничего больше. — Ничего больше, — повторил Джин, и странно, но в этих словах, означавших отступление, было больше истинной близости, чем во всей их предыдущей беседе. Потому что это был их общий секрет. Их тихая война против целого мира условностей. И Намджун, ведя его на королевском коне по заброшенному саду, только что назначил его своим единственным, самым доверенным союзником в этой войне. Они возвращались шагом, уже не через глухие тропы, а по краю парадной аллеи, но ещё в тени высоких клёнов. Роль была включена. Намджун шёл чуть впереди, ведя Найта под уздцы, его осанка вновь стала безупречной, отстранённой. Джин сидел в седле, стараясь придать своему лицу выражение почтительного внимания, подобающего слуге, выслушивающему наставления господина. Издалека картина выглядела вполне невинно: принц беседует с искусным конюхом о достоинствах своего скакуна. — Его аллюр стал ровнее с тех пор, как ты начал с ним заниматься, — говорил Намджун громче, чем было необходимо, на случай, если за ними наблюдают. — Особенно на поворотах. — Спасибо, Ваше Высочество, — откликался Джин, слегка склоняя голову. — Он умён и быстро учится. Главное — не давить на него, а убеждать. — Убеждать… — повторил Намджун задумчиво, и в этом слове, брошенном в пространство, был спрятан весь их только что пережитый разговор. — Да, это верная тактика. Применима не только к лошадям. Они уже приближались к конюшне, когда из-за угла здания показалась фигура в скромном, но опрятном платье служанки. Это была одна из девушек, что работали на кухне и иногда забегали в конюшню, чтобы передать Джину какие-нибудь лакомства для лошадей от мадам Ким. Увидев непривычную картину, она замерла на месте, глаза её округлились. Намджун заметил её первым. Не меняя выражения лица, он лишь слегка повернул голову в её сторону, и его взгляд, холодный и оценивающий, заставил девушку сгорбиться и стремительно скрыться за углом. — Видишь? — тихо, так, чтобы слышал только Джин, произнёс он. — Уже началось. Шёпоты, удивлённые взгляды. Один такой взгляд — ничего. Десять — уже слух. Сотня — скандал. Он остановился в нескольких шагах от дверей конюшни. Настал момент возвращаться в свои роли окончательно и бесповоротно. — Слезай, — сказал Намджун обычным тоном, но без прежней теплоты. Джин послушно, чуть скованно, спустился на землю. Его ноги дрожали от напряжения и долгого сидения, но он старался этого не показывать. — Позаботься о нём, — приказал Намджун, передавая поводья. Их пальцы снова ненадолго встретились, но теперь это было мимолётное, деловое касание. — И помни о нашей беседе. Особенно о той части, что касается поворотов и убеждения. — Так точно, Ваше Высочество, — чётко ответил Джин, опуская голову в формальном поклоне. — Будет исполнено. Он взял Найта и повёл его в прохладный полумрак конюшни. Он чувствовал на своей спине пристальный взгляд принца, но не обернулся. Роль требовала сосредоточиться на работе. Намджун постоял ещё мгновение, глядя, как Джин исчезает в знакомых сумерках, полных запаха сена и кожи. Затем он развернулся и пошёл прочь, к дворцу, к своему золотому заточению, к миру интриг и бесконечного ожидания. Но теперь в этом мире что-то изменилось. Теперь у него был секрет. Возвращение в холодную роскошь своих покоев показалось Намджуну особенно тягостным. Стены, увешанные гобеленами, казались не защитой, а клеткой. Воздух пах не свободой и сеном, а воском, пылью и застоявшейся властью. Он прошёлся по комнате, и его взгляд упал на аккуратно сложенный на столе документ — проект нового указа о распределении зерна, над которым он работал до своего «заточения». Теперь это была лишь пачка бесполезной бумаги, одобрить которую у него не было прав. Гнев, знакомый и едкий, снова подступил к горлу. Но на сей раз его сменило не привычное отчаяние, а холодная, ясная решимость. Он не может подписывать указы? Что ж. Он нашёл другой путь помочь Джину, обойдя все запреты. Почему бы не сделать то же самое в большем масштабе? Идея созревала быстро, как спелый плод. Король отстранил его от официальных каналов власти. Но он, Намджун, всё ещё наследник. У него всё ещё есть имя, влияние и, что важнее, личные средства и преданные люди вроде садовника Ли. Он не может командовать армией чиновников, но может создать свою маленькую, теневая сеть. Вечером, под предлогом желания отобрать новые книги, он снова вызвал к себе старого библиотекаря Чин-Хэ. Когда тот вошёл, Намджун указал ему на стул. — Я нуждаюсь в информации, Чин-Хэ. Конкретной и достоверной. О положении дел на новых землях, не из отчётов казначейства, а… из первых рук. О том, какие деревни страдают больше всего, где не хватает не только зерна, но и самых простых лекарств, как в случае с отцом того юноши. Где местные старосты честны, а где воруют. Ты всегда знал, где искать правду, минуя парадные фасады. Чин-Хэ, прищурившись, долго смотрел на принца. — Ты хочешь играть в опасную игру, Намджун. Двойные отчёты, своя разведка… Король счёл бы это мятежом. — Я не собираюсь свергать отца, — спокойно парировал Намджун. — Я собираюсь делать то, что он, погрязший в церемониях, делать не успевает или не желает: помогать. Но чтобы помогать эффективно, нужно видеть реальную картину. Будешь ли ты мне в этом глазами и ушами? В глазах старика вспыхнул огонёк, который давно в них не горел — огонёк азарта, огонёк служения не просто учреждению, а делу. — Нелегальные отчёты — это мой конёк, — сухо заметил он. — У меня есть… контакты. Переписчики, странствующие монахи, даже некоторые мелкие торговцы. Они видят то, что не попадает в сводки. Я сведу всё воедино. — Отлично, — кивнул Намджун. — И есть ещё одно поручение. Узнай всё, что можно, о болезни, называемой чахоткой. О лучших способах её лечения, даже если они известны лишь знахарям в глухих деревнях. Составь список необходимого. Деньги на всё это будут мои личные. План обретал чёткость. Пока отец вёл бесконечные переговоры о «большой политике», он, Намджун, будет вести свою маленькую, тихую войну против голода, болезней и отчаяния. А Джин… Джин был живым воплощением того, за что он сражается. Не абстрактный «народ», а конкретный человек с именем, болью и надеждой в глазах. Тем временем в конюшне Джин, закончив ухаживать за Найтом, долго стоял, прислонившись лбом к прохладной шее коня. В ушах ещё стоял свист ветра от бешеной скачки, а в памяти ярко горели слова Намджуна: «…самой реальной вещью за последние годы». Сердце сжималось от странной, сладкой боли. Он понимал всю безрассудность и опасность этой… связи? Дружбы? Он не знал, как это назвать. Он знал только, что чувство долга и благодарности к принцу переросло во что-то более глубокое и тревожное. Его размышления прервал скрип двери. В конюшню заглянула та самая служанка с кухни, Миён. Её глаза блестели от любопытства. — Джин-а! Это правда, что сам принц на своём коне тебя кататься возил? Все в кухне говорят! Лёд пробежал по спине Джина. «Уже началось», — вспомнил он слова Намджуна. Он сделал безразличное лицо и пожал плечами, продолжая чистить скребницей круп другой лошади. — Катал? Да что ты. Его Высочество проверял, как я Найта выездил после травмы ноги. Посадил в седло, чтобы со стороны походку оценить, пока сам вёл под уздцы. Всё по делу. Он же знаток лошадей. — А… — разочарованно протянула Миён. Версия звучала правдоподобно и скучно. Людям хотелось романтики и скандала, а не профессиональной оценки аллюра. — А тебе, Миён, — добавил Джин, чуть смягчив тон, — лучше не сплетничать о принце. Мало ли как слова могут повернуться. Принеси-ка лучше Найту морковки, он сегодня молодцом был. Отвлечённая поручением, девушка кивнула и исчезла. Джин выдохнул. Первая атака была отбита. Он понял, что его роль теперь — быть не просто конюхом, а щитом. Щитом, который должен защищать не только себя, но и репутацию принца, прикрывая их странную связь скучной, бытовой логикой. Недели, последовавшие за той памятной прогулкой, текли для Намджуна в странном, двойном ритме. Снаружи — это была жизнь опального наследника: утренние визиты к матери, вымученные, пронизанные молчаливым напряжением редкие встречи с отцом, бесцельные прогулки по разрешённым маршрутам, чтение книг, которое не приносило утешения. Он был тенью при дворе, человеком, о котором шептались, но к чьему мнению уже не прислушивались. Но внутри, в тайной канцелярии его собственной воли, кипела работа. Чин-Хэ оказался бесценным союзником. Через две недели он передал Намджуну первый сводный отчёт — не на пергаменте с гербовой печатью, а на тонких, дешёвых листах бумаги, исписанных убористым почерком. Это была совсем иная картина, нежели в рапортах, которые ложились на стол королю. Там говорилось о «временных логистических затруднениях» и «необходимости терпения». В отчёте Чин-Хэ были названы вещи своими именами: деревня Сонхва (та самая, где жил отец Джина) на грани голода, так как поставки реквизированы для гарнизона; в уезде Ёндон свирепствует дизентерия из-за испорченной воды, а местный управитель завышает цифры нуждающихся, прикарманивая разницу; в приграничном Ансонг люди уже месяц питаются лебедой и кореньями. Читая это, Намджун сжимал кулаки до боли. Цифры и факты обретали в его воображении лица — истощённые, полные безнадёжности, как глаза Джина в тот день у фонтана. Он не мог издать указ. Но он мог действовать как частное лицо с очень большими ресурсами. Его теневая операция обрела чёткие контуры и получила от него мрачное название: «Проект "Устойчивость"». Первым делом он распродал через верных людей несколько дорогих безделушек из своих личных покоев — золотую табакерку, пару не носимых им изумрудных запонок. Вырученные средства, смешанные с его собственными сбережениями, стали неприкосновенным фондом. Чин-Хэ, через свою сеть «контактов», нашёл трёх надёжных перевозчиков — не королевских извозчиков, а частных, которые возили товары между провинциями и знали все глухие тропы. Они задавали меньше вопросов за хорошую плату. Первая партия помощи отправилась в Ансонг: несколько повозок с мукой, сушёной рыбой и солью. Груз шёл не от имени короны, а якобы от «Благотворительного общества», выдуманного Чин-Хэ для конспирации. Намджун лично написал сопроводительные письма старостам, простым языком объясняя, как распределить продукты. Он подписывался вымышленным именем, но почерк его был твёрдым и уверенным. Одновременно он заставил магистра Йона, всё ещё лебезившего после крупного вознаграждения, составить и упаковать не только лекарства для отца Джина, но и универсальные целебные сборы, простые инструкции по дезинфекции воды и упаковки с основными хирургическими инструментами. Всё это было отправлено в Ёндон с одним из перевозчиков, которому было приказано найти в той местности грамотного знахаря или монаха и передать груз ему, минуя коррумпированного управителя. Каждый такой шаг был игрой с огнём. Если бы отец узнал, это было бы расценено не просто как непослушание, а как создание параллельной структуры власти, что было уже государственной изменой. Но Намджун шёл на риск. Каждое действие давало ему ощущение, которого он был лишён на официальной арене — ощущение реальной, осязаемой пользы. Единственной отдушиной, где он мог на мгновение сбросить маску отстранённой замкнутости, были редкие, выверенные до секунд встречи с Джином. Они никогда не были наедине надолго. Иногда это был взгляд через двор, когда Джин вёл лошадей на водопой, а Намджун якобы прогуливался по галерее. Иногда — несколько фраз в конюшне при свидетелях: « — Найт сегодня не хромает? — Нет, Ваше Высочество, всё в порядке. Но в этих кратких обменах фразами была целая вселенная понимания. Намджун однажды, проходя мимо, уронил на свежую солому смятый клочок бумаги. Джин позже развернул его. Там было всего два слова, написанных рукой принца: «Твоему отцу уже лучше.». Это стало для Джина самой драгоценной весточкой, светившей ему в темноте тревоги ярче любого костра. Однажды вечером, когда Намджун в одиночестве ужинал в своих покоях, дверь без стука приоткрылась, и внутрь проскользнула мадам Ким. Её лицо было необычно серьёзным. — Ты слишком активен, птенец, — сказала она без предисловий, ставя перед ним кувшин с квасом. — Шёпоты идут уже не только о твоей прогулке с конюхом. Говорят, что по дорогам разъезжают какие-то странные повозки с припасами, и никто не знает, от кого они. Отец твой не дурак. Его слухами кормят лучше, чем меня. Он может пока делать вид, что не замечает, проверяя твою прыть. Но терпение его лопнет. — Пусть проверяет, — тихо ответил Намджун, отодвигая тарелку. — Я не краду из казны. Я трачу своё. И помогаю его людям там, где его администрация бессильна или безразлична. Что он сможет предъявить? Чрезмерную благотворительность? — Он сможет предъявить тебе мятеж в сердце, — сурово сказала мадам Ким. — А мятежное сердце, по мнению королей, лучше вырезать, пока оно не заразило других. Будь осторожнее. И… береги того мальчишку. Он для тебя сейчас — самое уязвимое место. Она ушла, оставив Намджун в тревожном раздумье. Она была права. Его действия начинали оставлять след. И Джин действительно был его ахиллесовой пятой. Любая их связь, выявленная теперь, была бы истолкована не как мимолётная прихоть, а как часть некоего тёмного заговора: наследник сближается со слугой, пока тайно скупает припасы… Вырисовывалась картина подготовки к чему-то очень опасному. На следующее утро, получив через Чин-Хэ подтверждение, что груз в Ансонг доставлен и роздан, Намджун принял решение. Он не мог остановиться. Но ему нужно было лучше прикрыть свои действия. Он вызвал к себе одного из молодых, небогатых, но амбициозных дворян, чья семья сохраняла ему верность, — юного виконта Пак. Он говорил с ним не как принц с подданным, а как стратег с потенциальным союзником. — Чимин, — начал Намджун, глядя на юношу, в чьих глазах горел огонь желания доказать себя. — Ты видишь, что происходит. Бюрократия душит страну, пока люди страдают. Я не могу действовать открыто. Но я нахожу ресурсы и каналы. Мне нужен человек с безупречной репутацией, который станет… публичным лицом одного благотворительного общества. Которое будет помогать новым землям. Ты будешь получать от меня инструкции и средства, а все возможные вопросы достанутся тебе. Это риск. Но это также шанс сделать то, что действительно важно. Ты согласен? Пак, после минуты раздумий, склонился в низком поклоне. — Для меня честь служить будущему королю и нашему народу таким образом, Ваше Высочество. Я ваш человек. Так у «Проекта "Устойчивость"» появилось своё публичное алиби. А Намджун, оставаясь в тени, мог теперь действовать чуть свободнее, направляя потоки помощи через преданного дворянина. Это был очередной риск, но и новый уровень изощрённости в его тихой войне. Войне за жизни, за справедливость и за право оставаться человеком в мире, где от него требовали быть лишь символом власти. И где-то в самом центре этой войны, как тихий, неугасимый маяк, было воспоминание о доверии в глазах сына конюха и чувство, что ради этого стоит идти на любой риск.