Heir to My Heart

Беседка, укрытая в самой гуще запутанного сада, действительно была скрыта от посторонних глаз. Её деревянные решётки, увитые плющом и душистым горошком, создавали ощущение полной изоляции от внешнего мира. Внутри царил прохладный полумрак, а воздух был наполнен сладким, тяжёлым ароматом цветущих лиан. Намджун вошёл первым, жестом приглашая Джина последовать за ним. Он молча указал на одну из резных скамеек, а сам опустился на противоположную, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, был устремлён на юношу. Он не давил, не требовал, а просто ждал, дав рукой едва заметный знак: «Говори. Я слушаю». Неловкое молчание повисло между ними, нарушаемое лишь их дыханием. Джин сидел на краешке скамьи, выпрямив спину, как на страже, его пальцы бессознательно мяли грубую ткань штанов. — Я… я не знаю, с чего начать, Ваше Высочество, — наконец прошептал он, опуская голову. — Начни с того, что тебя тревожит больше всего, — спокойно предложил Намджун. — С того, что заставило бояться хороших вестей. Этот мягкий, лишённый привычной повелительности тон, казалось, немного ободрил Джина. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями, и начал говорить, глядя куда-то в пол беседки. — Отец… он всегда был сильным. Таким… непробиваемым. Помню, как он мог целый день проработать в конюшне, а вечером ещё и меня, маленького, на плечи посадить и бегать со мной по двору. А потом… начался этот кашель. Сначала лёгкий, потом всё сильнее. Он скрывал, терпел, думал — пройдёт. Но не прошло. Он замолчал, сглотнув комок в горле. — Лекарь из деревни сказал, что это чахотка. Что нужен хороший воздух, покой и дорогие лекарства. Но где их взять? Нашей фермы едва хватало, чтобы прокормиться. А когда наши земли отошли короне после войны, нам и вовсе пришлось… Отец настоял, чтобы я отправился сюда, во дворец, где есть работа и хоть какие-то деньги. Он остался там один, в нашем старом доме, с соседкой, которая из милости присматривает за ним за еду. А я… — голос Джина дрогнул, — я здесь. Отсылаю ему почти всё, что зарабатываю. Но этих денег хватает лишь на самое дешёвое лекарство, которое почти не помогает. А теперь… с этими неурожаями и голодом на новых землях… я не знаю, доходят ли до него даже эти гроши. Получает ли он хоть какую-то еду. Я последнее письмо от него получил три месяца назад… Он не смог продолжать. Всё его показное спокойствие и дерзость растаяли, обнажив беззащитного, напуганного юношу, который изо всех сил старался быть сильным. Он сидел, сжав кулаки, и Намджун видел, как дрожат его плечи. Принц слушал, не перебивая. В его душе бушевали противоречивые чувства. Гнев на несправедливость мира, который позволял таким людям, как этот старый конюх, тихо угасать в нищете и забвении. Стыд за собственное неведение, за то, что он, наследник, думал лишь о глобальных проблемах, не видя боли прямо у себя под носом. И какое-то новое, острое и щемящее чувство — жалость, смешанная с глубочайшим уважением к этому мальчишке, который нёс свой крест с такой потрясающей стойкостью. Намджун медленно поднялся и подошёл к Джину. Он не сказал ни слова, просто положил свою тёплую, сильную руку на его напряжённое плечо. Этот жест был так неожидан, так далёк от всех возможных сценариев в голове у Джина, что тот вздрогнул и поднял на принца широкие, полные слёз глаза. — Джин, — тихо, но очень чётко произнёс Намджун, глядя прямо на него. — Я обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы в ближайшее время всё наладилось. Какая у твоего отца болезнь? Мы найдём то, что ему нужно. В глазах Джина отразилось такое потрясение, такая бездонная, не укладывающаяся в голове надежда, что он, казалось, физически не мог её вместить. Вся его выдержка рухнула в одно мгновение. Он сорвался с места и едва не упал на колени перед принцем, но Намджун вовремя подхватил его за локоть, не давая унижаться. — Нет, что Вы… Ваше Высочество, Вы слишком добры… — залепетал Джин, и голос его предательски задрожал. — Я не могу принять… это слишком… — Встань, — твёрдо, но без гнева сказал Намджун, не отпуская его локоть и заставляя выпрямиться. — Не позорь меня. Ты будешь спорить с моим решением? В его голосе вновь зазвучали стальные нотки наследника престола, но на сей раз они были направлены не на подавление, а на защиту. — Нет, конечно не буду! — тут же выдохнул Джин, стремительно вытирая тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз. Теперь, когда лед страха и недоверия был сломлен, Джин заговорил более подробно. Он рассказал о симптомах отца. Он пересказал, что говорил деревенский знахарь, и назвал те скудные травы, что они с отцом могли себе позволить. Намджун слушал внимательно, впитывая каждое слово, мысленно составляя план. Он добился от Джина названия деревни и имени той самой соседки, который присматривал за больным. — Хорошо, — кивнул Намджун, когда рассказ иссяк. — Возвращайся к своим делам. И не беспокойся. Оставь это мне. Джин хотел что-то сказать, ещё раз поблагодарить, запротестовать, но под твёрдым взглядом принца лишь беззвучно кивнул, низко поклонился и, пошатываясь, вышел из беседки, оставив Намджуна наедине с его мыслями. Принц не стал медлить. Он вышел из сада и твёрдым, решительным шагом направился не в свои покои, а в противоположный флигель дворца, где располагались апартаменты королевского лекаря. Это был высокий мужчина с длинными седыми волосами и вечно надменным выражением лица. Он лечил королевскую семью и высшую знать, и его репутация была безупречной, а гонорары — астрономическими. Йон поднял брови, увидев в своей келье, заставленной склянками и сушёными травами, наследника престола. Он почтительно поклонился. — Ваше Высочество, чем могу служить? Вы нездоровы? — Я в полном здравии, Йон, — отрезал Намджун, подходя прямо к его столу. — Мне нужна Ваша помощь для другого человека. Он кратко, без лишних эмоций, изложил суть дела: болезнь, симптомы, местонахождение больного. Лицо Йона вытянулось. Он откашлялся, сложив руки на груди. — Ваше Высочество, Вы понимаете… мои услуги предназначены исключительно для королевской семьи и придворных высшего ранга. Лечить какого-то… конюха с окраин… это совершенно невозможно. Это против всех правил. Кроме того, чахотка — болезнь коварная и трудноизлечимая. Это потребует дорогостоящих снадобий, постоянного наблюдения… — Я не прошу Вас лично ехать в ту деревню, — холодно парировал Намджун. — Я прошу вас составить самое эффективное лечение, какое только возможно. Приготовить необходимые микстуры, отобрать нужные травы. И предоставить подробные инструкции для местного лекаря или того, кто сможет ухаживать за больным. — Но, Ваше Высочество… — Йон заёрзал, его надменность начала давать трещины под пристальным, тяжёлым взглядом принца. — Репутация… Процедуры… Намджун понял, что слова здесь бессильны. Он медленно вынул из складок своего камзола небольшой, но тяжёлый кошель и с глухим стуком положил его на стол, прямо на раскрытый фолиант с изображением человеческих органов. — Пятьсот золотых, — абсолютно бесстрастно произнёс он. — Половина — сейчас. Вторая половина — когда лекарства будут готовы и отправлены по назначению. И мое личное расположение. Это против ваших правил, Йон? Глаза старого лекаря буквально прилипли к кошелю. Пятьсот золотых — это была сумма, которую он мог заработать за полгода, а то и больше, возясь с капризными вельможами. А личное расположение наследника, который вот-вот может взойти на трон… это было дороже любого золота. В его глазах загорелся привычный огонёк алчности, смешанный с внезапно проснувшимся профессиональным интересом к сложному случаю. Он резко изменил тактику, его лицо расплылось в подобострастной улыбке. — Ваше Высочество, Вы меня неправильно поняли! — воскликнул он, хватая кошель и быстро убирая его в ящик стола. — Конечно, человеческая жизнь — это самое главное! Болезнь не смотрит на титулы. Я немедленно приступлю к работе! Самые лучшие травы, самые сильные снадобья! Я лично всё приготовлю и снабжу подробнейшими инструкциями! Будьте уверены, мы сделаем всё возможное, чтобы облегчить участь этого… этого несчастного человека! Намджун смотрел на эту мгновенную метаморфозу с лёгким отвращением, но внутренне был доволен. Он добился своего. — Лекарства и инструкции должны быть готовы к завтрашнему утру, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу. — Я пришлю за ними доверенного человека. — Непременно, Ваше Высочество! К утру всё будет готово! — почти кричал ему вслед обрадованный Йон. Выйдя из покоев лекаря, Намджун почувствовал странную усталость. Он снова использовал власть и деньги, чтобы добиться своего. Но на сей раз это было не для удовлетворения собственного тщеславия или политических амбиций. Впервые он употребил свою силу для чего-то по-настоящему важного. Для спасения жизни. И в глубине души он знал, что это только начало. Следующий час Намджун провёл в своих покоях, но не находил себе места. Беспокойство гнало его из угла в угол. Мысли о Джине, о его больном отце, о холодном расчёте лекаря Йона и о собственном отце, чьё упрямство едва не погубило сотни жизней, смешались в один тугой, болезненный клубок. Он чувствовал себя одновременно и всемогущим, и бессильным. Он мог приказать и купить помощь, но не мог заставить сердце отца раскрыться для нового, а сердце лекаря — биться в унисон с состраданием. Он подошёл к окну, выходившему на внутренний двор. Отсюда был виден угол конюшни. Он попытался разглядеть в полумраке знакомую фигуру, но тщетно. Тогда он позвал пажа и отправил его с поручением: разыскать садовника Ли и передать, что принц желает его видеть. Ли был человеком бывалым, знавшим все тайные тропы королевства; если кто и мог незаметно доставить лекарства в глухую деревню, так это он. Пока он ждал, в дверь постучали. На пороге стояла мадам Ким с подносом, на котором дымился ароматный бульон и лежала горка горячего хлеба. — Вижу, не ел ещё, — сказала она без всяких церемоний, проходя внутрь и ставя поднос на стол. — Весь день скачешь как угорелый, а про силы свои забываешь. И с лицом-то хмурым. Опять что-то замыслил? Намджун вздохнул и опустился на стул перед едой. С ней он не стал ничего скрывать. Он рассказал ей про Джина, про его отца, про свой разговор с лекарем. Мадам Ким слушала, не перебивая, лишь изредка качая головой и цокая языком. — Беда-то какая… — прошептала она, когда он закончил. — А парень-то молодец, держится. И ты молодец, Намджун. Не каждому дано увидеть чужую боль сквозь гору собственных проблем. Ты поступаешь как настоящий правитель. Не тот, что правит указами, а тот, что правит сердцем. — Отец со мной не согласился бы, — мрачно заметил Намджун, отодвигая пустую тарелку. — Твой отец, — мадам Ким наклонилась к нему, понизив голос, — забыл, каково это — быть человеком. Он давно уже только король. Но ты-то помнишь. Держись за это. Вскоре после её ухода появился садовник Ли. Он вошел неслышно, как всегда, в своих запачканных землёй одеждах, и поклонился. — Ты звал меня, Ваше Высочество? — Да, Ли. Мне нужна твоя помощь в одном деликатном деле. — Намджун вкратце объяснил суть просьбы. — Нужно, чтобы ты нашел надежного человека, который доставит лекарства в деревню Сонхва. Тайно. Без лишних вопросов. Ли выслушал, его морщинистое лицо оставалось невозмутимым. — Понял. У меня есть племянник. Парень как скала, нем как рыба. Он возит во дворец овощи и фрукты. Завтра утром он как раз едет в те края. Всё будет сделано. — Спасибо, Ли, — Намджун почувствовал, как с его плеч спадает ещё одна гора. — Я не забуду этой услуги. — Да какая услуга, — отмахнулся старик. — Людям помогать — не услуга, а долг. Рад, что хоть ты это понимаешь. Проводив Ли, Намджун наконец позволил себе расслабиться. Усталость накрыла его с головой. Он прилёг на кровать, и сон мгновенно сомкнул его веки. Но сон этот был беспокойным, полным обрывков разговоров, образов Джина с глазами, полными слёз, и сурового лица отца. Его разбудили звуки за дверью — приглушённые голоса, торопливые шаги. Он открыл глаза. За окном уже темнело. В дверь снова постучали. — Войдите, — проговорил он, садясь и проводя рукой по лицу. В комнату вошёл камергер с зажжённым канделябром в руке. — Ваше Высочество, король требует вашего присутствия в тронном зале. Сердце Намджуна ёкнуло. Он мгновенно проснулся. Тронный зал? В этот час? Это не предвещало ничего хорошего. Он кивнул, давая понять, что понял, и медленно поднялся. Он переоделся в более парадный камзол, оттягивая момент, и с тяжёлым сердцем направился в сердце дворца. Тронный зал был погружён в полумрак. Факелы в стенах бросали тревожные, пляшущие тени на гобелены и мраморные колонны. На троне, возвышавшемся в конце длинного зала, сидел его отец. Он был один. Ни советников, ни стражи. Только он, король, и его наследник. Намджун прошёл по длинной дорожке и остановился в нескольких шагах от трона, склонив голову в формальном поклоне. — Ты звал меня, отец? Король молчал. Он сидел, опершись подбородком на сжатый кулак, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был устремлён на сына. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. — Пятьсот золотых, — наконец проговорил король. Его голос был низким, ровным, но в нём слышалось сдерживаемое бульканье ярости. — Пятьсот золотых из казны… на какого-то конюха. Намджун почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Как он узнал? Лекарь Йон? Кто-то ещё? Он не стал отпираться. — Это были не казённые деньги, отец. Это были мои личные сбережения. — Не в деньгах дело! — король резко ударил кулаком по подлокотнику трона, и гулкий звук прокатился по залу. — Ты опять действуешь за моей спиной! Ты ставишь меня перед фактом! Сначала этот договор, теперь это! Ты что, решил, что уже можешь править вместо меня?! — Я решил, что могу помогать людям, которые в этом нуждаются! — парировал Намджун, и его собственный гнев закипел в ответ. — Или Вы считаете, что жизнь человека, который всю жизнь честно служил нашей семье, ничего не стоит? — Его жизнь стоит ровно столько, сколько положено по его сословию! — проревел король. — Мы не благотворительное общество, Намджун! Мы — короли! Наша обязанность — поддерживать порядок! А порядок заключается в том, чтобы каждый знал своё место! Ты своим поступком этот порядок нарушаешь! Ты сеешь смуту! — Я сею надежду! — крикнул в ответ Намджун. — А Ваш «порядок» сеет лишь голод и отчаяние! Может, пора уже понять, что король должен служить своему народу, а не наоборот! Они стояли друг напротив друга, отец и сын, разделённые не только пространством тронного зала, но и пропастью во взглядах, в понимании мира и долга. Глаза короля пылали гневом, глаза Намджуна — непокорной решимостью. — Ты… ты… — король задыхался от ярости. — С сегодняшнего дня ты отстранён от всех совещаний! Ты не имеешь права подписывать никакие документы! Ты будешь находиться в своих покоях, пока я не решу иначе! Это приказ! Намджун не дрогнул. Он выпрямился во весь рост, и в его осанке было что-то новое, взрослое и непоколебимое. — Как прикажете, Ваше Величество, — ледяным тоном произнёс он. — Но знайте: вы можете запереть меня в башне, но вы не сможете запереть мои мысли. И вы не сможете остановить меня, когда я решу помочь тому, кто в этом нуждается. Даже если для этого мне придётся действовать в тени. Он не стал ждать ответа. Он развернулся и тем же твёрдым, мерным шагом, каким вошёл, направился к выходу. Он чувствовал на спине горящий взгляд отца, но не обернулся. Сердце его бешено колотилось, но в душе царило странное спокойствие. Впервые в жизни он открыто высказал всё, что думал против воли отца не из духа противоречия, а следуя голосу своей совести. И это придавало ему сил. Выйдя из зала, он не пошёл в свои покои. Он снова направился в сад. Ему нужно было побыть одному. Он дошёл до фонтана и сел на мраморный бортик, глядя на тёмную воду, в которой отражались первые звёзды. Он не слышал приближающихся шагов, пока совсем рядом не раздался тихий голос. — Ваше Высочество? Намджун вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Джин. В сумерках его лицо казалось бледным, а глаза — огромными. — Я… я слышал, — тихо проговорил Джин. — Вернее мне сказали.. Про то, что король… из-за меня… Я принёс вам столько неприятностей. Простите меня. В его голосе звучала такая искренняя боль и раскаяние, что вся ярость и обида Намджуна мгновенно улетучились. Он смотрел на этого юношу, который думал не о спасении отца, а о проблемах, которые он причинил принцу, и его сердце сжалось. — Тебя не нужно просить прощения, Джин, — мягко сказал Намджун. — Ты ни в чём не виноват. Вина лежит на тех, кто закрывает глаза на чужое горе. Ты же, наоборот, показал мне, что по-настоящему важно. Он помолчал, глядя на воду. — Всё будет сделано, как мы договорились. Лекарства будут доставлены твоему отцу. Ничто не помешает этому. Джин не нашёл слов. Он просто стоял, глядя на принца, и в его глазах светилась такая безграничная благодарность и преданность, что Намджун почувствовал лёгкое головокружение.

***

Двое суток, проведённые Намджуном в своих покоях, тянулись мучительно долго. Формально он не был под арестом, но отстранение от всех дел и приказ не покидать комнат делали своё дело — он чувствовал себя птицей в золочёной клетке, лишённой даже иллюзии свободы. Он перечитывал книги, которые уже знал наизусть, вглядывался в узоры на коврах, слушал доносящиеся из-за окна звуки жизни, в которой больше не участвовал. Всё это время его не оставляла тревога за судьбу лекарств и за человека, чья жизнь зависила от них. На третий день, ближе к полудню, в дверь, как обычно, постучала мадам Ким с подносом. Но на сей раз её взгляд был особенным — в нём читалась не только привычная забота, но и лукавый, торжествующий блеск. Она молча расставила тарелки, сунула руку в карман своего передника и быстрым, почти незаметным движением положила рядом с хлебом маленький, туго свёрнутый клочок пергамента. — Кушай на здоровье, милый, — сказала она громко, для потенциальных ушей за дверью, и подмигнула ему так, что сморщилось всё её морщинистое лицо. Сердце Намджуна забилось чаще. Едва дверь закрылась за ней, он схватил пергамент. Письмо было коротким, почерк — угловатым и неуклюжим, но смысл его был ясен как день: «Груз до места доставлен. Вручён в надёжные руки. Больной принял. Всё спокойно. Ли». В груди Намджуна что-то ёкнуло и расправилось, словно тугая пружина, сжимавшая его душу все эти дни. Свершилось. Лекарства дошли. У старика есть шанс. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и выдохнул, впервые за долгое время чувствуя не горечь и злость, а тихую, светлую радость. Этой радостью ему захотелось поделиться. Нет, ему нужно было поделиться ею с тем, для кого эта весть значила гораздо больше, чем для него самого. Он вскочил, подошёл к письменному столу и, не раздумывая, взял перо. Первое письмо было обращено к садовнику Ли. Оно было кратким и исполненным достоинства: «Мастер Ли. Примите мою глубочайшую благодарность. Вашу преданность и умение я не забуду. Н.» Он не стал расписываться полным титулом; в этом тайном деле они были почти что соратниками. Второе письмо он писал дольше, тщательно подбирая слова. Оно было адресовано Джину. Но писать его на их общем языке было опасно — вдруг оно попадётся на глаза не тем людям. И тогда ему в голову пришла мысль, родившаяся из воспоминаний о уроках с гувернёрами. Французский. Язык дипломатии и тайной переписки знати. Вряд ли кто-то из слуг, а уж тем более из стражников, смог бы его прочесть. Он обмакнул перо в чернила и начал выводить изящные, округлые буквы, чувствуя, как с каждым словом на душе становится светлее. «Mon cher Jin, J’espère que ce mot te trouvera en bonne santé et le cœur un peu plus léger. Je tiens à t’informer que les remèdes sont parvenus à destination et ont été confiés à des mains attentionnées. Tout s’est déroulé comme prévu, dans le plus grand calme. Je sais l’inquiétude qui doit habiter ton âme, mais je te prie de la chasser. Les choses prennent une tournure favorable. Ton père est entre de bonnes mains et recevra tous les soins nécessaires. Ne te tourmente pas pour moi. Ma situation n’est que temporaire. Ta force m’inspire, et ton sourire, même invisible, me guide. Prends soin de toi en ces temps difficiles. Avec l’assurance de ma sincère amitié, Ton N.» Да, именно так. «Дружба» было тем безопасным словом, за которым он мог спрятать всю бурю непонятных и новых для себя чувств. Он аккуратно сложил оба письма, запечатал их сургучом, но не стал ставить свою печать — лишь нажал пальцем, оставив бесформенный оттиск. Оставалось лишь ждать удобного случая, чтобы передать их мадам Ким. Теперь, с этой хорошей вестью в сердце и с написанными словами, его заточение переносилось уже не так мучительно. Он сделал то, что должен был сделать. И в этом был его тихий, но несокрушимый протест против несправедливости всего мира.