The warmth of your body

Пустота неприятно скручивала нутро, а в голове, словно на заезженной пластинке, крутились одни и те же мысли. Его трясло, но он отчаянно хотел это скрыть. Комната была наполнена сумраком, полна духотой прошедшего дня. Невозможно удушливая атмосфера, но не дающая и толики тепла. Хотелось согреться, а ещё лучше – заполнить чем-нибудь пустоту внутри, чтобы она прекратила выкручиваться, сжиматься и растягиваться, словно увеличиваться, ползти к груди, заставляя испытывать ужасную боль и заставляя желать как можно более скорого прекращения этой пытки. Он говорит себе на повторе, что сможет держаться и дальше, хотя какая-то часть сознания требует прекратить сдерживать себя, требует наконец заполнить пустоту, вкусить чужой крови и плоти. Тогда сразу стало бы теплее. Да, ненадолго, но хотя бы так. Ушла бы боль, возможно было бы хоть немного здраво мыслить, вообще функционировать. Он отчаянно сжимается всё сильнее, обхватывая живот руками, сжимает их, стараясь словно бы самостоятельно закрыть зияющую дыру в теле. Слишком больно, слишком ужасно крутит всё тело, слишком хочется что-то сделать. К горлу подступает тошнота, она обжигает гортань. Только вот у него же отсутствуют органы, с чего это ощущение вообще возможно? Его не может тошнить, но почему-то сейчас он едва сдерживается от рвотных позывов. Грудь распирает, словно кожа растягивается, а дыра пытается пропихнуться дальше. Она ломает грудную клетку, лишает последней возможности дышать, и он медленно задыхается всё сильнее. Воздух лишь ранит глотку, но в лёгкие не идёт. Он же мёртв, зачем ему воздух? Но он не способен прекратить жалкие попытки вдохнуть кислорода, почувствовать себя хоть сколько нибудь живым. Ему страшно, что кто-нибудь сейчас войдёт. Его сосед должен вернуться, но он молится, чтобы этого не произошло. Пусть останется болтать с дочкой соседа домовладельца, пусть вновь спорит с кудрявой бестией подростком, пусть говорит с хозяином дома, играет с ним в карты или выпивает пиво. Что угодно, только пусть не возращается как можно дольше. Сейчас как никогда он близок чтобы навредить. Хочется пролить кровь и забрать чужое тепло, такое недоступное, почти забытое, но слишком нужное. Нет ничего важнее сейчас, и его мысли сужаются до этого крохотного клочка животных позывов. Но дверь распахивается, пропускает полосу света внутрь. Она не попадает на него, но ложится рядом, сообщая о том, что его молитвы как не слышали, так и не слышат. Он не поднимает головы, просто не желает, да и не может. А ещё боится что точно кинется на пришедшего Артёма. Подсознание шепчет что его кровь невероятно тёплая, он мог бы разорвать его тело, мог бы испачкаться целиком, на пару секунд завладеть этим прекрасным чувством жизни. Хочется жить самому, даже если это значит, что он сделает это ценой чужой жизни. В горле начинает зарождаться рычание, которое он сдерживает из последних сил. Он не хочет убивать. Он не убийца. Шаги пересекают комнату. Артёму не нужно делать их много, ноги длинные, позволяют быстро преодолевать расстояния. Дверь закрывается с тихим звуком удара, фигура останавливается перед ним, немного нависая. Света снова нет, а нечеловеческая сущность всё сильнее просится наружу. На плечи ложится плед. Артём даже не подозревает, что это ничем не поможет. Всё ещё хочет верить, что выйдет его отогреть. Но видит, что дрожь не прекращается, к тому же слышны обрывистые вдохи. Тело плюхается рядом, рука аккуратно ложится на плечо – боится спугнуть или навредить ещё сильнее. — Тебе стало хуже? — говорит почти шёпотом, хотя сейчас он стал невероятно громким, оглушающим. Невозможно терпеть. — Хочешь, я вновь попрошу у домовладельца обогреватель? Он вертит головой в жесте отказа. Хочется кричать, хочется донести, что ничего ему уже не поможет. Лучший выход – взять ружьё и пробить ему бошку насквозь. Невероятно некрасиво кровь бы забрызгала диван, а мозги разлетелись клочками. Он был бы ещё более безобразен, чем сейчас, поглощённый мыслями об убийстве. Как же невозможно противно от себя самого. — Тебе плохо, — констатирует Артём. Знает зараза чуть ли не всё о нём, но не знает, что тот хочет его сожрать, и не успей они подружиться – сожрал бы без раздумий. Хочется крикнуть чтобы он проваливал, но из груди вырывается только странный хрип, словно он умирает. А может и вправду, и это не более чем агония? Умирать страшно. Особенно дважды. Есенин перемещает руку на его предплечье, немного водит вверх-вниз, очевидно, не зная, что всё таки нужно сделать, так как никогда не был особенно эмпатичен и эмоции не слишком уж разбирал, а если и разбирал, то не обращал особого внимания. Так делают, когда утешают детей. Но он не ребёнок и утешения не требует. Он просто хочет, чтобы всё это закончилось. Артём немного прикладывает силу, притягивает к себе дрожащее тело. Становится ещё хуже, он чувствует биение чужого сердца, почти что слышит, как движется кровь по артериям и венам, по мельчайшим капиллярам. Всё сейчас слишком громко, его чувства обострены до предела. Артём заключает его в полноценные объятия, гладит рукой по спине в попытке чем-либо помочь. Герметично закутывает в одеяло, самое тёплое что было в доме. «Хватит!Хватит!Хватит!" –кричит в голове здравая часть сознания юноши, пока рот наполняет слюна. Хоть бы не сорваться. Он и не замечает, что его уже как пару секунд пытаются вернуть в реальность, как отстраняют от себя и заглядывают в глаза-щёлки, почти кошачьи и чёрные, как мазут. Артём что-то говорит, всячески проводит руками туда-обратно по плечам в тех же утешающих поглаживаниях. — Геша, слушай меня сюда, — доносится неожиданно тихо, как сквозь вату, — Попытайся дышать. Можешь повторять за мной, хорошо? Тебе нужно прекратить думать, иначе так и не выберешься. Становится до боли противно. Он тут думает как бы его сожрать, а он пытается привести его в чувство. И не вяжется эта забота с его образом грубого циника. Да и раньше он не умел, не знал что делать, а такое пару раз уже было, только "приступ" был слабее. Потом ходил опрашивал всех кого мог, что это и что делать, если он вновь впадет в то же состояние, едко говоря, что его просто злят такие "припадки" соседа по комнате. Ему рассказал что делать врач, пришедший не так давно и обосновавшийся в кладовой. Рассказывал, что такое с его пациентами бывало. Только вот, он перепутал. Это не одно и то же. Ему не страшно, он хочет убить. Ещё и прозвище это дурацкое. Почему нельзя как все Женей называть, да хоть кличкой "пальто"? Зачем выдумал это сокращение, зачем продолжает его повторять? Становится стыдно, словно это значит нечто важное, что-то, что он вот-вот уничтожит своими руками. Да и это действительно так. Он хочет убить того единственного, кто называет его "Гешей". Вспоминает, как Артём с задорным смехом и банкой пива в руках объяснял почему именно так: "Да слышал, что ты Женёк оказывается. Вот и подумал, а что я как все? Ну и подумал, подумал, и придумал, что тебя можно и иначе сократить. Зато не забудешь никогда ни кличку, ни меня самого". Смеялся так уютно, что пальто лишь кивнул и принял эту форму имени. Да и все в доме привыкли, что Есенин его иначе не называл. И вот теперь, он, как последний урод, хочет сожрать этого человека. Но спорить с Артёмом не смеет, делает то, что он сказал. Чувство вины, сжавшее грудь, не позволяет пререкаться. Теперь есть какой-то маяк, это самое чувство, которое вернёт его на землю, заставит вспомнить кто он и что делать явно не должен. Вдохи даются тяжело, приходится закрыть глаза. Дрожь не унимается, но становится чуть яснее в голове. Вспоминается, как в одном из разговоров Есенин хвалился тем, что гости ему не страшны, и он от любого сможет защититься. Он так гордо выпрямил спину, в уголках глаз появились улыбчивые морщинки, и в доказательство он быстро схватил юношу и, чуть ли не крутанув его в воздухе, обездвижил и вдавил в диван. Они смеялись, и он смог наконец отвлечься от холода. Чужие руки отгоняли его от участков кожи, на которых побывали его касания. Они отпечатывались ожогом, но тепло слишком быстро поглощалось телом и пропадало где-то в просторах холодной чёрной бездны. А хотелось сохранить его подольше, оставить только себе и никогда не терять. Напади он и вправду, смог бы Артём также защититься, или Женя, как гость, всё же окажется сильнее? Что если он действительно не сможет, что если Женя успеет незаметно напасть? Страшно даже думать о таком, да и мозг всё ещё был скован тревогой, из-за чего любое хорошее воспоминание быстро преображалось в кошмар. И в этом кошмаре он – убийца. — Не уходи в мысли, — вновь говорит Есенин твёрдым голосом. И он слушается, не спорит. Лишь стыд и вина сжирают нутро не хуже дыры. Хочется извиниться, но он не знает как будет тогда объяснять причину. Поэтому молчит. Просто старается дышать и не думать, мельком разглядывать то, до чего дотягивается взгляд сквозь темноту. Его вновь притягивают в объятия. Гладят по волосам, сильно их растрёпывая. Что-то снова говорят. Его речь не так важна: что-то про домохозяина, доставку что скоро приедет, про девочку и её рисунки, про краткий диалог с врачём и про то, что завтра они все вместе хотят поиграть в домино, найденное где-то среди хлама. Он говорит, что Женя обязан пойти, что должен наконец отвлечься. Резко хочется сказать правду о его сущности. Хочется разрушить иллюзию чужой безопасности. — Я могу тебе доверить кое-что? — он даже не успевает обдумать своё действие, как язык сам выдаёт всё за него. Кажется пора. Иначе Артём так и будет питать ложные надежды и верить ему. Нужно это прекращать. — Да. Краткий ответ, и он выбирается из объятий. Приходится сбросить одеяло. Руки не слушаются его, пока он пытается заставить замок на куртке ползти вниз, позволяя избавится от этой вещи. Всё же с третьей попытки выходит, и он растегивает куртку, оставляет висеть на своих плечах, не сбрасывает. Руки хватаются за края свитера. Он выдыхает резко и также резко поднимает остальную одежду вверх, открывая вид на его самую главную тайну в виде дыры под рёбрами. Есенин застывает от удивления. Его эмоция остаётся странной, почти не читаемой, словно смесь всех эмоций сразу. Становится страшно, что сейчас умрёт либо Артём, от увиденного и от того, что дыра его просто поглотит, либо Женя, от рук хозяина дома, которого, исходя из логики и здравого смысла, Артём обязан будет позвать. И так и так не хочется. — Я гость, — зачем-то ещё добавляет он, хотя и так ясно, что у обычного человека не будет красоваться дыра на месте живота и органов брюшной полости. Свитер вновь скрывает обзор, но он продолжает стоять на том же месте, просто ожидая реакции. Артём опускает голову на пару секунд, раздумывает. После протягивает руку, тянет на себя и садит его рядом. Руку отпускает, кладёт ладонь на чужое колено. — Что-нибудь придумаем, — говорит Есенин спустя, казалось, вечность. — Ты поэтому мерзнешь? Он кивает, вновь воцаряется тишина. — Ты должен пойти к домовладельцу... — Женя не успевает закончить предложение, как его перебивают. — Нет. Ты никого не убивал. Я не стану об этом рассказывать. И ты молчи. Женя поднимает удивлённый и одновременно обречённый взгляд. Зачем всё это? Он опасен как для Артёма, так и для остальных, смысл пытаться его защитить и скрыть его опасность от других? — Я опасен, — вслух повторяет он вслед за своими мыслями, — Я едва сдерживаюсь чтобы не навредить тебе или кому-нибудь ещё. Чужая рука даёт ему подзатыльник с размаху, Женя морщится и трёт место удара, после чего его вновь заключают в объятия. — Я тебе не позволю, — обещает Артём. — И не позволю никому причинить вред тебе. Даже тебе самому. Особенно тебе самому. Они вновь затихают и замирают в одной позе. Спустя время Женя аккуратно, стараясь остаться незамеченным, перекидывает руку через чужое тело, тоже приобнимая Артёма в ответ. Он невероятно тёплый. Но вина вновь скручивает живот. Тошнота подступает к горлу с новой силой, встаёт комом, а глаза начинают слезиться. Зачем его спасать, если и так ясно, что ничего из этого не выйдет? Это не более чем игра в кошки мышки со смертью, где ты имеешь лишь один шанс, лишь одну жизнь. — Зачем? — выдавливает вместе с остатками воздуха пальто. — Что зачем? — Есенин раздражённо отзывает на вопрос. — Затем. Ты идиот. Становится даже обидно, но внутри где-то там, рождается смех и тепло. Чужое тело греет, чужая рука успокаивающе гладит по волосам. Хочется растворится в моменте и забыть о чувстве вины, словно его и не было никогда, как и желания убить. Это всё лишь кошмар и галлюцинация, навязчивая и противная. Нутро всё тянет гантелей к полу, но он сопротивляется, желая не думать ни о чём. — Ты же понимаешь что это опасно? — вновь повторяет Женя, рассекая тишину. — Мне плевать. Я не дам тебе сдохнуть. Ты человечнее многих людей, которых я встречал, — отзывается Есенин. — Я к тебе привык. Пальто кивает. Становится невероятно приятно от того, что его выбрали, что готовы на всё, чтобы сохранить его жизнь, пустую, неважную на первый взгляд. Ненужную даже самому Жене. Тёплые ладони сжимают его кольцом, окутывая необходимым ему теплом. Тела устраиваются поудобнее, Есенин кладёт свою голову на чужую, лежащую на его плече. Глаза начинают слипаться, становится спокойнее. Даже если завтра чувство голода и холод вернутся, Женя стерпит и продолжит держать себя в руках. Он не может сдаться, ведь рядом есть тот, кто согреет, кто встанет на его сторону, даже если он гость. И он как никогда окутан счастьем и временной свободой от тревоги.