На маяке

Дыхание его было тяжело и слегка отдавало запахом железа, а то текло по подбородку и срывалось с него, и исчезало в мокром морском песке. Варка стер кровь рукой, в голове пронеслось: плохо, очень плохо. Он улыбнулся, оскалился, не пуская это «плохо» ближе, не давая ему себя объять, знал, что не может этого допустить. «Плохо» означало «он вот-вот истечет кровью». Истекать кровью на архонтами забытом кладбище совершенно не входило в его планы. Варка огляделся. В сумрачной, вязкой субстанции, в которую превратился воздух, выдыхаемый им, не было ничего, кроме протяжного моря. Кусками маячили крейсеры фатуйцев, уходящие от ног их конструкторского бюро, так похожего на одинокого и несчастного жука. Дальше было снова море, но вот оно разбилось о первую фигуру твари без головы. Вот вторая, третья, все идут куда-то, идут к нему. Не видят. Чувствуют. Ноги их переступают через себя, спотыкаются, ловят равновесие. Кто-то падает. Упав, он ползет все туда же, к Варке, живой душе. Ночные отродья, Дикая Охота. Капитан мондштадтских рыцарей для нее был не более, чем очередным куском мяса для волка, за тем лишь исключением, что он сам себя повесил на крюк для большего соблазна. Он прыгал перед ними, танцевал, запах крови разносился по округе. Они шли за ним, их были десятки — вот она, та самая история, которую под стать будет рассказывать в тавернах и ужасать слушателей своей безумной, опасной, бесполезной храбростью, если рассказчик, конечно, умудрится ее пережить. В противном случае историю тоже будут рассказывать, только никто вокруг не посмеет проронить и слова, молча скорбя по почившему храбрецу. Этого Варка допустить не мог. Он — герой, а герои не умирают. Венесса уподобилась архонтам, Шбаланке и вовсе стал одним из них. Андриус до сих пор обитает в своем лесу, а знатный и честолюбивый Парцифаль, не приняв в дар титул, запятнанный кровью невинных, отправился сражаться с великим злом. Герои не умирают, они просто обращаются страницами книг и песнями бардов. Он же хотел сам услышать все эти сказки, воочию увидеть, как другие возвращают себе надежду и веру в храбрость и силу, слушая о его подвигах. Он хотел жить героем, не просто быть им. Он совершенно не хотел умирать. Дикая Охота подбиралась к нему все ближе, а он, скала, вынужденная согнуться к земле из-за тяжести неба, ждал ее с острой улыбкой. Безголовые, горящие алчущим жизни пламенем, слепые и обманчиво медлительные. Ничего не стоило одному из них, почуяв достаточно близко сердце, бешено колотившее по широкой варкиной груди, издать отчаянный рев и резко прыгнуть вперед. Варка был к этому готов. Он с силой потянул за собой меч, и тот поднялся, тяжелый, достаточно высоко, чтобы в одном пролете снести монстру половину руки. Этого оказалось мало. Остальные совсем не страшились его меча. Они обступали его со всех сторон, тянули к нему свои когтистые руки. Когти у Дикой Охоты были точно звериные, они с легкостью резали плотную ткань дублета и кожу под ним. Они повалили его, разодрали ему грудь, и теперь в дублете, прямо над доспехом зияла истекающая кровью дыра, которая, однако, позволяла ему дальше сражаться, так как не задела ни сердца, ни ребер. В довесок к когтям некоторые держали, исключительно по мышечной памяти рук, проржавевшие насквозь мечи и палицы. Это были светоносцы; когда-то давно они, как и Варка сейчас, сражались против тварей Бездны, но пали. Их тела поглотила тьма, их души оказались заточены в клетках и теперь бесконечно искали что-то, не способные пересилить свою новую природу. Драться с ними было в разы сложнее, ведь тело помнило не только то, как следует держать свое оружие. Они парировали его удары и наносили свои, они резали, рубили, кромсали, а Варка все терпел и терпел. Он орал им: нападайте, места еще много! , потому что совсем обезумел от боли, которая горячим ядом разливалась от каждой раны, окрашивая кровью его одежду. Он начинал уставать, пропускал все больше ударов и все больше подставлял себя под них. Тогда в голове появилась уже другая мысль: он хотя бы отвел все эти полчища прочь от своих людей. То было утешение, слабое и тоненькое, предназначенное исключительно для того, чтобы сделать смерть менее болезненной для его разума. Он отказывался ей подчиняться. На холме стоял заброшенный маяк, до которого эти твари точно не доберутся. Если добежать до него, запереться, забаррикадировать вход, можно выиграть себе немного времени, можно зажечь старый фонарь, можно согнать их в кучу, ведь они должны, должны, если он хочет выжить, реагировать на свет, и когда они будут околачиваться на одной части этого — в Бездну его — острова, он… — Должно быть, в Мондштадте вам было ужас как скучно. Ну как, Норд-Край удовлетворяет вашу потребность в веселье до потери сознания? Это совершенно точно не было голосом того сумасшедшего грешника, вылезшего из фонаря, и совершенно точно не исходило от тварей Дикой Охоты. Они, внезапно задумался Варка, так-то и вовсе не должны ничего говорить — голов-то у них нет. Чудовищная орда замерла, некоторые, те, кто стоял особенно близко к нему и кого он заметил только сейчас, попытались неуклюже отступить за своих соратников. Тогда на них, на песок под их ногами и на прибрежные камни упал едва заметный мягкий синий свет. Он дрожал, то ли от ветра, то ли от шагов того, кто нес его в своей руке, однако замешательство толпы быстро сменилось очередной волной вялой ярости, которая повела их обратно к Варке и к источнику этого холодного света. Варка же узнал его. Губы, изломанные и изрезанные болью, потрескались, растянулись в улыбке. Он выпрямился, закинул голову, вздрогнул и громко, стремясь доказать, что все еще способен драться, рассмеялся. Он повернул голову и развел руки в стороны, сморщившись от боли в левом предплечье. — Вот уж не думал, что встречу тут кого-то, кто не воет и не ревет, как эти ребята, — пробасил он и легко кивнул себе за спину. — Вас удивляет, что у кладбища есть свой смотритель и что он вроде как живой? — Бросьте, Флинс! Меня скорее удивляет, что на кладбище сегодня чересчур оживленно! Флинс, освещавший своим фонарем залитый кровью берег, остался совершенно не впечатлен. Выгнув бровь, он сделал несколько шагов вперед. Свет снова обжег Дикую Охоту; ее твари завыли, испуганно закрываясь руками. Сохраняя улыбку, Варка снова вернулся к битве: он занес меч и рубанул одного из монстров вплоть до пупка, тот беспомощно сполз с широкого лезвия и превратился в труху. Он было обрадовался, вплоть до момента, как весь этот серый пепел не поднялся обратно и не поплелся к нему вновь. — Зараза… — прошипел Варка. Внезапно ему ответили: за своей спиной он услышал глухой стук древка копья о землю. Кирилл поравнялся с ним, и Варка внезапно понял, что чтобы посмотреть на его лицо, ему приходится поднимать взгляд. У него совершенно не осталось сил, и красивую, яркую картинку того, как они плечом к плечу обороняются от полчищ монстров, разум очень быстро убрал куда подальше и попросил не позориться хотя бы перед самим собой. Он видел, как сражается этот загадочный светоносец, с которым волей случая его свело общее дело. Его высокая фигура резала небо, а пронзительный хищный взгляд, желтый, почти не мигающий, зачаровывал и заставлял упасть в ту самую яму, куда только что сбросили яркие картинки совместного боя. Он и Кирилл вместе играют в рулетку во «Флагмане», каждый выбирает пить, не рассказывать. Он и Кирилл идут в мастерскую, Айно ищет в нем, в Флинсе, защитника своего сладкого рациона. Он и Кирилл, увлекшись беседой, вынуждены дать отпор бойцам Фатуи, хотя сами же нарушили их территорию. Все это сейчас совершенно не было нужно, и Варка понял это только когда вновь получил по руке какой-то тупой, полусгнившей дубиной. Он сдержался и не заорал, хотя было больно — гад задел одну из недавних ран, — и одновременно понял, что уже теряет связь с реальностью. Он проваливался в ту самую яму, из которой рисковал больше никогда не выбраться живым. Голова отказывалась думать, а тело — поднимать меч. Он задышал тяжело и надрывно, вновь сгорбился, его клеймор тяготил его, тянул к земле. Тогда он услышал голос, холодный и властный, ослушаться которого значило понести наказание. Пробравшись ему за шиворот, голос повелевал: — Посмеете упасть — проиграете. Варка подавил усмешку и фыркнул. Это же совершенно глупо, ведь у него есть две ноги, да и даже если бы не было, он бы все равно стоял до конца. Но чем дольше он стоял на месте, не обремененный необходимостью судорожно искать место для шага и делать очередной выпад со своим мечом, тем тяжелее эти самые ноги ему казались. Светоносец сказал все четко и ясно, дал приказ: стой где стоишь. Варка про себя прибавил: и не лезь, и сильно оскорбился. Он, как-никак, хозяин Волчьей Погибели, он один из Хранителей Четырех Ветров, капитан рыцарей, магистр ордена этих самых рыцарей, черт побери! Неужели он дрогнет перед кучкой обезглавленных мертвецов? Посмеет упасть — проиграет. Поэтому Варка стоял, шатался, терял и возвращал равновесие, но стоял. Он смотрел, как фигура в длинном плаще движется вперед и сам попытался полезть за ним, но поскользнулся, дрогнул. Замер. Упадет — проиграет. Силуэт исчезал и появлялся в новом месте, оставляя за собой искры и пепел. Флинс бился искусно, не так, как орудовали копьем его рыцари или кто-либо еще. Он с легкостью бросал его и ловил, оно рассекало тварей на несколько частей, а сверкающий синий огонь пожирал останки, не давая им возродиться. Пробравшись таким образом в толпу Дикой Охоты, Флинс внезапно оказался охвачен пламенем с ног до головы, исчез в нем, и от него вновь остался один лишь силуэт, состоявший целиком из огня. По воздуху прошлась легкая ударная волна, силуэт задрожал, и пламя перекинулось на всех, кто окружал его. В миг от Дикой Охоты не осталось ничего, кроме кучки пепла и брошенного оружия. Тогда пламя угасло, и из него вновь вышел знакомый ему плащ. Варка дышал тяжело. Он смотрел вокруг одним глазом, второй, плотно зажмуренный, залило кровью. Казалось, он забирал себе весь воздух с этого острова. Он уже не слышал ни шагов, хруста песка под сапогами, ни слов, а ведь слова должны были быть, ведь он выиграл и не упал. Он лишь увидел перед собой желтые глаза, ужаснулся на мгновение просто потому, что что-то животное внутри приказало испугаться, а разум ответил: отставить. Он хотел спросить: теперь можно падать? Он ничего не сказал. Пляж перед ним медленно размывало море. Флинс остановился перед ним, повернулся спиной и взвалил на себя. Варка хмыкнул, мол, неплохая попытка, однако в следующий миг оказался поднятым над землей. Этот человек, комплекцией походивший скорее на жердь из-за черного плаща и высоких сапог, умудрился поднять его, подхватить под колени, и с абсурдным спокойствием потащил прочь от пляжа. Его, задевавшего головой дверные косяки и не всегда пролезавшего в некоторые коридоры. Кровать во «Флагмане» для него была отнюдь не большой, с нее свисали его голые пятки во время сна, а на стулья в мастерской малютки Айно он после одного инцидента и вовсе не решался садиться. Он был действительно здоровяк, огромный даже для снежнийских мужчин. Его тонкий, казавшийся хилым Кирилл поднял и спокойно тащил туда, куда хотел. Желтоглазый, хитрый, язвительный, неуловимый на поле брани и одним своим существованием пугавший не только Дикую Охоту, но и бывалого рыцаря. Закрывая глаза, Варка подумал: ты явно не человек. Он не знал, что произносит это вслух, и не услышал, как в ответ Флинс лишь язвительно протянул: — Зато ты — вполне.

***

Варка так и не потерял сознание по дороге к маяку. Оно покидало его и возвращалось, но глаза видели, а уши воспринимали окружавшие его звуки. Глаза передали ему: вокруг внезапно стало темно. В нос ударил запах пыли и старых книг, значит, они оказались в помещении. В следующий момент его не очень нежно свалили на пол, и он, ударившись плечом о деревянные доски, недовольно застонал. К нему возвращалась боль, но спаситель оказался к ней безразличен: сев перед ним на колени, Флинс бесцеремонно стянул с него доспех, сорвал рубаху и стянул ее ошметки, оставляя Варку голым сидеть у стены, как забытую ребенком игрушку. Послышались тихие босые шаги, в уголке круглой спальни вспыхнул огонь. Он исчез, а затем появился с котелком в руках, и поставил греться воду. Он вытаскивал обломки стрел, промывал его раны и тут же накладывал на них непонятные припарки. Чтобы отвлечься, Варка посмел пошутить: — Это из травы на кладбище? Флинса ничуть не оскорбил этот вопрос. Он охотно поддержал шутку. — Не представляете, какая здесь плодородная почва. Я даже планирую разбить в скором времени огород подле маяка, буду продавать фатуйцам овощи по скидке, — сказал он, а затем чересчур сильно вжал свою тряпку в одну из небольших царапин на руке. Варка поморщился. Это не осталось без внимания. — Ну, ну. Потерпите немного, капитан. Надо стойко принимать последствия собственной глупости. Вырка фыркнул. У него не было сил, чтобы чувствовать стыд, а «глупыми» свои действия он отнюдь не считал. Кроме подобных царапин и ушибов он чувствовал, как остервенело ноет его левая рука на высоте плеча, и как горит грудная клетка. Только сейчас он осмелился посмотреть на себя, поднял голову и согнул шею, чтобы вместо кожи увидеть разобранный ком мяса, с которого уже не текла кровь. — Вот черт… — По легендам местных, Дикая Охота раздирает тела людей, чтобы добраться до сердца. Вгрызаются когтями, режут, рвут. В этот раз им не повезло. Как по мне, — сказал Флинс, вновь смачивая тряпку и проводя ей по кромке раны, — у них больше шансов разодрать бешеного медведя или тупорога, чем сбить вас с ног. — Я хуже медведя? — Наоборот. — Нет, нет. Я, в плане… — Варка закашлялся, на губах расцвела окровавленная улыбка. В моменте он понял: то, что он принял за внутреннее кровотечение, оказалось всего лишь прикушенным языком. — Я что, меньше медведя? Флинс замер и очень внимательно посмотрел Варке в глаза. Искал в них проблески предсмертной агонии или слабоумия. Последнее, очевидно, было найдено вместе с неисчерпаемыми запасами совершенно безрассудной отваги. Вздохнув, он встал и осторожно потянул Варку на себя. — Это не кладбищенские растения. Я пошутил. Их дала мне госпожа Голос Лунного Гимна, когда узнала, что многие светоносцы, добравшись до маяка, попросту умирают от ран. Варка слабо рассмеялся. Его уложили в холодную постель и поправили подушку, подняв при этом такое облако пыли, что рыцарь непроизвольно закашлялся и обрек себя на новую волну боли. Он снова задумался: неужели Флинс не ночует на маяке? Тем временем сам светоносец, подойдя к камину, вытащил из него несколько раскаленных углей, которые тускло светили и без своих горящих братьев, и ссыпал их в небольшой литой фонарь. Его он повесил к изголовью кровати, чтобы осветить Варку и его лицо. Он тоже сделался необычайно бледен; от усталости и кровопотери с губ сошел цвет, под глазами легли мешки. Сами глаза, светлые, синие, все блуждали по комнате и не могли ни за что зацепиться. Они выглядели несоразмерно печальными в сравнении с лицом и с телом, с голосом, мощным и низким басом. Флинс смотрел на них и на глупую улыбку полубреда, в котором уже блуждал его разум. Они смыкались и размыкались, силясь говорить, но по итогу Варка ничего так и не сказал. Флинс хотел отойти, но понял, что не может этого сделать. Он осторожно, сняв свой плащ, сел на край кровати и в нерешительности, не свойственной ему, а оттого и удивительной, новой эмоции, нашел его руку. Как и весь Варка, ладонь у него была большая и грубая. Ее он взял в свою, сжал, переплел пальцы. Варка уже не отвечал ему. Он спал. Кирилл очень на это надеялся. Нагнувшись к его лицу, он почувствовал слабое, размеренное дыхание.

***

Он медленно потянулся и, к своему неудовольствию, вновь уткнулся руками и пятками в стены: маленькая кровать, как и везде в Норд-Крае, хотя не сказать, что местные как-либо не вышли ростом. Варка выдохнул. Боль была, но она больше не орала и не погружала его в агоническое бездействие, в котором он мог только метаться по простыням и скулить. Он уже открывал без боли глаза, двигал руками, мог подняться и, что радовало сильнее всего, есть не только ужасно пресную похлебку, которую Флинс, очевидно, готовил сам и не удосуживался пробовать прежде, чем пихать ему в рот. Варка сел на кровати — та натужно заскрипела под его весом, — а затем и встал в полный рост. Он все еще осторожничал и не бросался, радостный, искать свою одежду и бежать вприпрыжку обратно в Нашгород, но пара спокойных шагов точно не могли ему навредить. Он устал лежать, ему хотелось двигаться. К тому же, за те несколько дней, проведенные в чужой постели, с проблесками сознания и беспокойными снами, в которых реальность смешивалась с выдумкой, у Варки появилось очень много вопросов к спасшему его светоносцу. Флинс не казался ему странным и не стоил того, чтобы подозревать его в чем-то зловредном: даже когда его обвинили в убийстве соратника, о чем капитан узнал только после возвращения в город, Варка не спешил верить слухам и не делал столь радикальные выводы, и по итогу оказался прав. Это незатейливо укрепило доверие и уверенность в том, что Кирилла Чудомирович Флинс — на их стороне. Что он хороший человек. Хороший, безо всяких сомнений. Человек ли? Варка осмотрелся. Круглая комната маяка, одна из нескольких, распределенных на разных этажах, совершенно не вызвала у него никаких подозрений. Внизу содержался архив, он знал это наверняка. Дальше шла жилая комната, та, в которой он сейчас разминал шею. Выше — складские помещения, другие жилые комнаты, сокровищница или что угодно еще. Не хотелось с голым задом расхаживать по лестнице, — он ведь не знал, как давно хозяин ушел и когда он вернется, — поэтому он решил ограничиться той комнатой, в которую Флинс притащил его изначально. В углу стоял небольшой камин, каменный дымоход которого уходил вверх. Денно и нощно в нем горел, или тлел, небольшой костерок, на котором хозяин грел воду или готовил свою похлебку. Полки, древние, неизвестно, на какой куувяки державшиеся на своих местах, были покрыты толстым слоем пыли, как и все, что на них лежало, от книг до непонятных шкатулок и склянок. Пыли в принципе было много, словно никто на маяке и не жил вовсе, однако Варка точно знал, что это было не так. На маяке жил Флинс, светоносец, здесь хранились его личные вещи. На дверном косяке висел плащ и капелет, а в сундуке (с которого, стоило Варке поднять крышку, поднялось облако пыли) лежали рубашки и штаны, новые, не тронутые ни молью, ни временем. На столе у маленького оконца были разбросаны овощи, кусок черствого хлеба и нож. Варка смотрел на это и молился Барбатосу, что то, что он ел, не резалось на пыльном столе или хотя бы было вымыто. С другой стороны, никакой тяжести в желудке он на момент своего пробуждения не испытывал, однако считать это за плюс такой диеты рыцарь все-таки не решился. — Уже уходите? Прямо в таком виде? Варка вздрогнул и резко развернулся, отчего у него тут же закружилась голова. Хозяин маяка стоял в двери, облокотившись о дверную раму и скрестив на груди руки. На лице все то же холодное удивление, с каким он обычно встречал любую его попытку пошутить. Варка фыркнул, расслабил плечи. Пойманный на горячем, он не стремился бежать или сдаваться, но и бояться Флинса ему было ни к чему. Тот не нападал, лишь резал своим желтым взглядом, как назойливая ночная птица, преследовавшая его исключительно из вредности природной и желания нагнать ужаса. Варка развел руками и улыбнулся. — Не думаю, что местные оценят. — Что вы. Призракам здесь скучно, они бродят туда-сюда и воют, — со вздохом Флинс прошел внутрь комнаты, взял кочергу и как следует поворошил затухающие угли. — Ваши прелести их хоть немного развеселят. — Мои… что? — нахмурился Варка, но тут же мотнул головой. В голове внезапно мелькнуло осознание. Он сделал два неуверенных шага к нему. — Где мой меч? — Не волнуйтесь, командир, я хорошо его спрятал. Мне тоже есть, что охранять и ценить, и что скрывать от нарушителей спокойствия, таких как вы. С каждым его словом Варка все больше терял желание шутить и веселиться. В груди, давно забытая, пробудилась необъяснимая злость: он ненавидел вещи, которые не мог понять, как ненавидел и ложные обвинения. В конце концов, если бы не Дикая Охота, если бы не желание спасти всех и сразу, если бы не долг капитана пожертвовать собой, он бы не застрял здесь и не обременял своими ранами ни хозяина кладбища, ни его прочих жителей. — Скрывать? — рыкнул он, хмурясь. Флинс не дрогнул, не нахмурился в ответ. Ему как будто пришлась по нраву такая реакция. — Что же такое может скрывать смотритель кладбища? Например, что он — не человек? Флинс чуть склонил голову и все смотрел на него, но Варка не соблазнялся и не опускал глаза. Он задумчиво окинул взглядом стол, заметил на пыльном сундуке следы рук. Коротко, тонко улыбнулся. Он шел к нему, наступал сначала на тень, потом оказался совсем рядом, так, что горячее варкино дыхание разбивалась о его одежду. Они были почти одного роста, но так сильно различались комплекцией, что Флинс все равно казался ему чуть меньше, чуть ниже. Это было не так. — И что же натолкнуло вас на эту мысль? — Многое. Вы совершенно не умеете готовить. — Удивили. — В той битве, — выдохнул Варка. Флинс наступал, и он был вынужден попятиться к кровати. — Вас охватило пламя. Дикая Охота рассыпалась в пепел, а вы оказались невредимы. — Особое пламя светоносцев. Секрет кроется в названии, никогда об этом не задумывались? Это же не «копьеносцы», и не… — Хватит! — рявкнул он, но, уперевшись ногами в каркас кровати, потерял равновесие и грохнулся на матрас. Кровать вновь натужно, измученно простонала, а Варка, у которого на мгновение пол с потолком поменялись местами, захлопал глазами и поморщился. — Хватит! Ты мечешься из угла в угол, горишь этим своим чертовым пламенем, ты умудрился меня, меня поднять так, как если бы я ничего не весил! Ты ни разу не ночевал здесь, на этом проклятом маяке, на своей кровати! Ты… Ты… Запершило горло, тяжело вздымалась его широкая грудь. Он смотрел на Флинса почти с искренней ненавистью, словно обвиняя его в ухудшении своего состояния, в том, что был вынужден потратить свои силы. Он был героем, и многие вопросы решал мечом, а потому легко менял чувства от любви к ненависти. Правило должно было распространяться и на того, на кого он засматривался каждый раз и даже этого не скрывал, чьи слова ловил, как капли долгожданного дождя после засухи, и точно так же желал, лежа в комнате «Флагмана», в палатке, где угодно, лишь бы один. Это не было каким-то возвышенным чувством, и он точно его не любил. Именно поэтому сейчас, даже заставь он себя ненавидеть человека, не-человека, монстра, любое существо, кем бы Флинс ни был на самом деле, у него ничего не получится. Друзья, предавая, становятся врагами. Любовники — изменниками. Как по щелчку пальца, добро сменяется злом, ведь мир сер, по своей сути, и состоит из крошечных черно-белых мерцающих точек. Варка силился, расставлял вокруг Флинса Дикую Охоту, чтобы одним махом снести ему голову вместе с монстрами, но все эти попытки казались ему такими пустыми и бесполезными на фоне того необъятного, животного желания прикоснуться к нему, жажды, ярких вспышек воспоминаний, когда Флинс оказывался непростительно близко, брал его за руку, говорил, смеялся, дышал. Он не любил его, оттого не мог ненавидеть. Это ломало героя сильнее, чем потерянный меч. Флинс смотрел все теми же желтыми глазами, рассматривал его, читал его мысли. Варка, казалось, совсем его не впечатлил. Коротким движением головы он кивнул ему на подушку и произнес: — Ложись. И продолжил смотреть, ждать, испытывал: подчинится ли ему этот зверь. Поджав губы, зверь сидел и тяжелой ненавистью давил его к земле. Флинс повторил: — Ложись. Ты еще недостаточно восстановился, чтобы идти искать свою зубочистку или обвинять меня в чем-то, что мне неподвластно. И тем более, чтобы защищать свои пустые доводы. И снова незаметным кивком указал на кровать. Мол, место, большой пес. Варка сделал вид, что сам намеревался сделать то же самое. Он вернулся в кровать, поморщился жесткому матрасу, однако Флинс не спешил, удовлетворившись небольшим унижением, оставлять его в покое. Взяв его руку в свою, схватив ее на случай, если Варка, струсив, начнет вырываться, Флинс поднял ее и положил себе на грудь. Под его ладонью сквозь рубаху с высоким воротником легонько отстукивало в своем торопливом ритме его сердце. — Итак, мы выяснили, что я по крайней мере живой. Или это вы тоже посмеете оспорить? — спросил он. Варка ничего не ответил ему. Его руку уже давно никто не держал, однако он не мог оторвать ее, все незаметно, как ему казалось, продавливал пальцами черную ткань, чтобы оказаться ближе к коже, ближе к пьянящему телу. Флинс понял это, но совершенно ему не препятствовал, и так, с его немого согласия, большая и грубая рука пробралась под шнурки рубашки, касалась кожи, мяла ее, водила кругами. Варка поджал губы и шумно выдохнул, на выдохе ноздри раздулись, как у разъяренного быка. Это вызвало улыбку; Флинс коротко улыбнулся, а затем нагнулся и, оказавшись совсем близко к его лицу, взял его за подбородок рукой в черной перчатке. Он сжал челюсть, так, чтобы Варка не посмел дернуться, но он даже не думал этого делать и просто давал себя рассмотреть. В голове пробежало: он сейчас далеко не в лучшей своей форме. Флинса это совсем не смутило. Слушая его дыхание, злое и возбужденное, он будто ждал, когда рыцарь окончательно разозлится, а пока искал на его лице любую неровность и неправильность, за которую его самого можно было обвинить в своей не-человечности. В отличие от Флинса, капитан рыцарей абсолютно точно был человеком. Удостоверившись в этом, он смилостивился, и рука в черной перчатке спустилась к шее. Он ушел от его взгляда, приблизился к ушной раковине и пробормотал: — Я знаю, чего вы хотите, — Варка напрягся, а в следующий момент подавился воздухом, когда, закончив говорить, Флинс сильно сжал его шею, мощную, широкую, схватил ее длинными пальцами, нагнулся и резко прошелся губами по линии челюсти. Он принялся выцеловывать его, лизал кожу, засасывал ее, сначала незаметно, а затем намеренно оставляя следы, и Варка, не способный сдерживаться, не способный думать, окутанный жаром собственного тела, подставлял ему всего себя, а руками цеплялся за все, что мог найти, не открывая глаз. Он слышал их, они оглушали, короткие, быстрые поцелуи, и от этого по коже рябью шли мурашки. Вскоре Флинсу этого стало мало; с шеи он вернулся к лицу, сразу же зацепил губы, захватил их и целовал, долго, давя Варку в подушку с той самой удивительной силой, которой он от него никак не ожидал. Вместе с этим он завозился, прервался, стягивая рубашку через голову, отчего его волосы, длинные, с проседью, рассыпались по плечам и частично скрывали его тело. Варка, полностью опьянев, воспользовался этой короткой заминкой: обхватив его талию, он потянул его на себя, и они вместе упали на кровать. Флинс нависал над ним, точеный, холодный, волосы щекотали голую кожу. Варке необходимо было взять реванш: обхватив рукой его затылок, он притянул его и снова впился в губы. Он мокро, горячо целовал его, задевая мясистым языком зубы и рот, но ему было все равно. В его теле копился жар, оно дрожало, оно заставляло его ерзать, юлить, вертеться, чтобы хоть куда-то выплеснуть всю силу, которая так долго не находила выхода. Светоносец не отставал: его руки — перчатки уже давно были отброшены прочь — блуждали по телу. Он восхищался им, боготворил его, осязая, погружаясь в эту варварскую телесность: он сжимал, с силой, со злостью сжимал его грудь, царапал сосок, царапал живот и тут же заглаживал те крохотные царапины, которые исчезали, стоило исчезнуть самой руке. Он нависал над ним, держа его между своими ногами, зажав бедрами, пожирая, обоняя его запахи, запах пота, слюны, волос. Не сдержавшись, он высунул язык и провел им по груди, задел сосок, засосал его, и сверху донесся тихий нетерпеливый стон. Варка торопил его, давил плечи вниз, к возбужденному члену, но Флинс не спешил ему подчиняться. — Я тебя ненавижу, — шипел он, когда находил на то воздуха. Варка, откинув голову, гнулся навстречу его языку. — Это тело. Каждый раз касаться его, мыть его, перевязывать и смотреть, как раны зарастают шрамами. Горячее. У тебя опять жар. Ты горишь, прямо сейчас горишь, в моих руках горишь. Ты, нгх, ты мой, — уткнувшись ему в грудь, Флинс, совсем того не стесняясь, свободной рукой расстегнул штаны и залез в них, в белье, схватил ствол возбужденного члена и весь дрогнул, лаская себя, задрожал, сидя на нем, на Варке, и все повторял. — Мой, мой, мой. Варка, не зная, куда себя деть, полез к нему, расцеловывал ему плечи, а руками тянулся к тем же штанам, чтобы запустить их под ткань и прижать к себе. Он поднялся, сделал рывок, намереваясь перевернуться, прижать Флинса к постели, но не успел: тот моментально почувствовал изменения, то, как поменялось место, где лежали руки, как поднялась голова. Резко, что Варка совсем не заметил движения, он дернулся и вновь сжал рукой его шею, а глаза, желтые птичьи глаза снова уставились на его лицо. — Нет, — прошипел он. Хватка ослабла, рука медленно, плавно слетела с шеи и потянулась по груди, по животу, по члену, толстому, твердому, лежащему на боку. Он схватил его под мошонку, и Варка едва-едва успел подавить жалкий скулеж. Он слез с кровати, оказался между его ног и размашисто и совершенно бесстыдно лизнул член от корня к головке. Варка застонал, выгнувшись в кровати; его ударила волна экстаза, радости, счастья и дикого беспокойства одновременно, возбуждение заставляло его сжать простыни под собой, сцепить зубы, не выпуская ни единого стона, а Флинс смотрел на него и ждал, когда же он сдастся, и короткими толчками заглатывал член. Дождавшись, когда тот полностью встанет и когда с головки выступит предсемя, он вынул его, пару раз провел по стволу рукой, а затем поднялся на колени и стянул с себя штаны. Варка замер, напрягся. Не отрывая взгляда, он смотрел, как Флинс облизывает пальцы, но не мешал и не рвался драться за свою уже давно потерянную честь. Он знал: любое неверное движение, и светоносец полетит в стену, кем бы он там ни был по своей природе. Флинс же с насмешкой читал все его мысли, которые летали по его лбу и хмурым бровям. Он опустил руку и тут же ввел указательный палец, под шумное дыхание и смотря на изъеденные, обкусанные губы. Он улыбнулся им, потянулся и поцеловал их, и отметил исключительно для себя: Варка зачем-то держится молодцом. — Тебя тут никто не услышит, бравый воин. Это же кладбище. Из живых здесь только мы, можешь скулить в свое удовольствие, — прошептал он сквозь улыбку. Варка, зашипев, изогнулся под ним и послал его в те глубины Бездны, откуда когда-то вышли все Грешники и все великое зло, которое по сей день терроризировало Тейват. Он растягивал его, а затем добавил палец и стал резко, ритмично потрахивать, выбивать из Варки то, чего хотел видеть: Зажмурившись, рыцарь мычал и извивался, и вскоре Флинс заметил, как он пытается подстроиться под его ритм, как массивное тело двигается, насаживаясь на его руку. Тогда он вынул ее, вернулся, взял под задницу его левую ляжку и легко забросил себе на плечо. Не обращая никакого внимания на самого Варку, замершего от ожидания, он стянул к дырке каплю слюны, вторую растер на члене и с шумным выдохом вставил его. Тогда Варка громко, охрипший от постоянных попыток заткнуть самого себя, застонал. — Хах, ч-черт, Флинс, стой, дрянь, по… помедленнее, — он шептал, закрыв лоб тыльной стороной ладони. Флинс любезно повиновался. Он никуда не спешил. Он смотрел на него, Варку, на это массивное, тяжелое тело, на кожу и мясо, и жир, на шрамы и на красные от ужаса, стыда и похоти плечи, щеки, на зажмуренные глаза, на мокрые, слипшиеся ресницы. Склонив голову, Флинс укусил мягкую кожу бедра и лизнул собственный поцелуй, и после этого медленно, как и было приказано, задвигался. Варка обзывал его, и эти оскорбления, совершенно несерьезные, перемежались со стонами и попытками куда-нибудь себя деть, найти в себе точку, которая не будет гореть от возбуждения, от каждого нового толчка, задевающего простату. Он ускорился, по комнате раздавались мокрые шлепки тела о тело, она наполнилась выдохами, стонами, хрипами, и в ней совсем закончился холодный воздух. Видя, как он мечется, Флинс вновь обхватил его член и стал надрачивать, и так стон перерос в шипение, а затем Варка замер с открытым ртом и с красными глазами. Возбуждение внутри него раздулось и лопнуло, и он кончил в несколько толчков и движений рукой, кончил обильно себе на живот. На несколько мгновений он как будто выпал из реальности, забыл, где находится и что происходит, а Флинс, ощущая, что сам уже не может сдержаться, зашипел, вышел с хлюпающим звуком и закончил все, сломавшись, замерев, нависнув над ним. На мгновение на маяке снова стало тихо. Они оба тяжело дышали, кашляли и пытались не задохнуться. Варка заелозил под ним, схватил за локоть и потянул на себя, и Кирилл, потерявший всякое влияние и авторитет, ойкнул и упал ему на грудь. Он обнял его, совершенно молча, светоносец бесцельно водил пальцами по груди. Какое-то время они молчали, все делали вид, что о чем-то очень усердно думают. У Флинса получалось чуть лучше: в один момент он, перестав ворочаться, поднял голову и сказал, смотря Варке в лицо: — Я все время спал здесь, в этой комнате. Варка нахмурился. Подавший голос Флинс означал, что ему самому необходимо было прекращать нежиться и начать что-то соображать. — Я не замечал, чтобы ты оставался тут или ложился рядом. — Конечно, — он фыркнул, и неожиданно для себя рыцарь услышал возмущение в его голосе. — Ты знаешь, что сейчас я лежу на кровати только одной ногой? Как только до него дошло и он представил себе, как несчастный светоносец лежит рядом, левитируя задницей, Варка не выдержал и громогласно расхохотался. Он хохотал до боли в ребрах, а Флинс смотрел на него, приподняв бровь, и с терпением джентльмена ждал, когда он угомонится. — Мог бы подвинуть! Я, чай, не стеклянный! — Ты очень чутко спал. К тому же, в чем-то твои доводы все-таки были правдивы, и я, скажем так, не совсем человек. Точнее… точнее я совсем не человек. Варка перестал смеяться. К нему вернулась серьезность, он хмуро посмотрел на него, окинул взглядом обнаженное тело — вполне, по его меркам, человеческое. Однако влезать в драку он не спешил. Момент для драки был совершенно не подходящий. — И кто же ты тогда? — Благородный рыцарь слышал что-нибудь об альвах, м? — Альвах? Конечно… погоди, ты что, альв? — Флинс кивнул. Изумленный, Варка уставился в потолок. — Надо же, я думал, ваша кровь только в Снежной осталась. — Ты прав. Просто я… скажем так, когда-то давно мне захотелось оказаться как можно дальше от Белого Царя и его свиты. Так я и оказался здесь. Альвы немного иные, ежели люди. Мне совсем необязательно спать в обычной постели. — И как же ты тогда спишь? Отвечая на его вопрос, Флинс выкарабкался из-под его тяжелой руки, поднялся и, убедившись, что Варка смотрит, легко провел рукой вперед себя. В тот же миг его тело окутало знакомое синее пламя, зашипело, задрожало, а в конце исчезло, представляя Варке вместо человека — или альва — уже до тошноты знакомый фонарь. Он спокойно левитировал в центре комнаты, не нуждаясь ни в руке, которая его держала, ни в огниве, которое разожгло бы за стеклом огонь. И если бы у Варки остались силы смеяться, если бы у него не болело все тело, он бы, пожалуй, там и умер от смеха, и в тавернах после его смерти рассказывали бы совсем другую историю. Он вспомнил: просыпаясь время от времени в результате бредовых снов и жажды, он видел перед собой тусклое синее пламя, которое вместо погасших углей и камина освещало комнату в ночи, а ему дарило странное, до боли знакомое спокойствие.