Сердце внутреннего сгорания

      — Я так рада тебя видеть. — Сквозь сон доносится нежный голос, и я чувствую осторожные прикосновения — лёгкие и невесомые, словно крыло бабочки. Лучи солнца пляшут на лице; слабый ветер развевает волосы; морской воздух оседает в картриджах. И отчего-то мне так… хорошо от этих ощущений, что совсем не хочется открывать глаза.       И я почти забываюсь в этом мгновении, но случайная мысль — что-то не так — неотвратимо давит на меня своей тяжестью. Мне кажется… я должен… Свет опаляет щеку; в солёный запах примешиваются нотки крови; вдали раздаётся агонический хор, и среди этой какофонии я различаю знакомые голоса.       Резко подскакиваю, более не чувствуя оков полудрёмы. Механическое сердце пытается вырваться из груди; глаза подёрнуты дымкой. Г д е      я?       — Прости м…я. Я не см…ла тебя проб…дить и реш… перезапуст… Я не зн… что процесс буд… столь мучит… для т…бя. — Сквозь помехи и треск мне всё же удаётся понять общий смысл. — К-как ты себя ч-чувствуешь?       Зрение наконец проясняется, и я нахожу себя в её объятиях — всё таких же невесомых. Я прижимаюсь сильнее, и она слабо улыбается. Её тело излучает тепло неясной природы, и мне совсем не хочется отстраняться. Белоснежное покрытие и синие шёлковые волосы придают ей столь неземную наружность, что на долю секунды думается: она фея.       А затем шестерни в голове начинают крутиться с удвоенной скоростью, и перед глазами проносятся события последних дней, словно в кинетоскопе. Железнодорожная станция. Город в огне. Остров. Колыбель богов. И… Весь корпус охватывает дрожь, как от короткого замыкания. Я должен был предотвратить это. Я должен был раньше обо всём догадаться. Я должен был умереть быть мёртв. Я должен…       — Всё хорошо. Я здесь, с тобой. Всё позади. — Она нежно гладит меня по спине, словно баюкая, и шок отступает. Взгляд вновь падает на неестественную синеву её волос. София… У меня получилось?       — Спокойно, приятель. Главное, что мы выбрались, — подаёт голос Джемини.       Всего несколько часов назад я дал ей покой. В моей памяти навсегда останется эта картина. Призрачно-бледное тело усеяно мириадами бабочек; в воздухе витает запах гниющей плоти. Всё, что ниже талии, разложилось в вязкий шёлк, от которого расходятся нити. И среди этого копошатся бесконечно линяющие гусеницы, готовящиеся окуклиться вместе с Софией. А теперь я сижу у неё на коленях, ощущаю тепло её сердца, чувствую, как вздымается её грудь от каждого вдоха, втягиваю знакомый аромат пыльцы — и это всё так… невероятно. Будто я совершенно к этому не причастен. Будто не я поглотил эрго Софии. И будто не я переместил его в эту марионетку.       Наконец чувствую себя достаточно стабильно, чтобы подняться и осмотреться. Взгляду открывается залитая солнцем крытая площадка. Под ногами хрустят обломки перил. Прохладный ветер теребит одежду. Безмятежно-спокойное море играет бликами, и за ним виднеется окутанный туманом город. Мы всё ещё на острове.       — Оставаться здесь небезопасно. Нужно вернуться в отель. — Мой голос звучит непривычно хрипло, более механично. Думаю, мне всё ещё нужно время на полное восстановление.       Я помогаю Софии подняться, и мы спускаемся к берегу.

***

      — Каково это?       — Что именно? — Она отрывается от нескладной игры на пианино и поправляет причёску, собранную в привычный пучок. Весна урчит рядом и утыкается в мою ладонь, прося ласки.       — Я про твоё новое тело.       София не сразу находится с ответом, а я продолжаю гладить кошку, которая и так льнёт ко мне, будто наша разлука длилась не один год. И до того странно вспоминать, как она шипела на меня всего несколько дней назад, что мне кажется, словно это нечто из… прошлой жизни.       — Это… гораздо, гораздо лучше того состояния, в котором я провела последние месяцы. Я была узницей собственного тела. С каждым днём мой контроль над ним постепенно угасал, но нескончаемая боль никогда меня не оставляла. Никакие слова в мире не смогут выразить мою бесконечную благодарность. И всё же… мне потребуется время, чтобы полностью привыкнуть к механическим конечностям. К скрипу шарниров. Вращению шестерней. Натяжению пружин. Я знаю, это странно, но… я всё ещё не думаю об этом теле как о «своём».       Я прикрываю глаза и мысленно погружаюсь в момент моего первого запуска. Ощущалось ли новое тело для меня таким же чужеродным? Или же меня всё устраивало, ведь ничего иного на тот момент я не знал? А со временем я просто привык? Либо забыл за давностью дней, каково это — быть из плоти и крови, а не из механизмов и проводов? С одной стороны, мне тоже пришлось заново учиться игре на пианино. Когда тебя создают как машину для убийств, какой смысл закладывать в программу что-то кроме владения всевозможными видами оружия? С другой стороны, хоть я и способен дышать и плакать, как обычный человек, мне уже тяжело представить себя без съёмной руки и кварцевого сердца. И пусть эти отличия регулярно напоминают о моей сущности, нет ничего более людского, чем умение ко всему приспосабливаться… ведь так?       — Думаю… я понимаю, о чём ты, — наконец отвечаю Софии.       — Со временем должно стать легче, — она улыбается и возвращается к игре.       Со временем должно стать легче, эхом повторяется в голове. Разумеется, София говорит о привыкании к телу, но я не могу не думать о другом смысле этой фразы. Станет ли мне когда-нибудь легче? Смогу ли я однажды жить настоящим? Прежде мне некогда было размышлять о подобном, но теперь, когда Алхимики повержены и Крат пал… я больше не вижу для себя ни цели, ни будущего. И когда я пытаюсь представить, что будет дальше, то в конце туннеля меня ожидает не свет, а всепоглощающая бездна.       Может, я и правда… всего лишь машина для убийств… умеющая и знающая только одну вещь… А я просто сам себе придумал… что являюсь чем-то большим… И все эти люди были правы…       Но тогда почему мне так… нехорошо от этой мысли? Я ощущаю странную тяжесть в груди, будто на сердце повис некий груз, и мои конечности дёргаются, словно за ниточки, сильнее обычного. Полагаю… обыкновенные бездушные куклы не способны на подобные чувства. Однако я по-прежнему мыслю, как они, — так уж ли далеко я ушёл?       Настоящий человек бы сразу понял, что им манипулируют. Настоящий человек бы не стал слепо исполнять приказы. Настоящий человек бы не смог так безучастно умертвить столько живых существ. Даже монстр, чей отвратительный смех до сих пор проигрывается на повторе в моей голове, испытывал трепет от каждого убийства — и считал себя человеком.       Я бы вернулся в прошлое, только чтобы вновь разрубить его на миллион частей. Снова и снова, и снова, и снова, и снова. Я бы удерживал его в сознании, чтобы он навсегда запомнил эту бесконечную агонию. А затем бы сделал так, чтобы он испытывал непередаваемые мучения каждую секунду своего существования.       — Познавший?       …Но никакое количество пыток не передаст и десятой части той боли, что он причинил своим жертвам, не искупит то, что он совершил, и не вернёт тех, кого с нами больше нет. Если бы я знал, что это последний раз, когда я вижу их живыми…       — Что случилось?       Я уже отомстил ему. Я покарал всех, кто в этом замешан. Я уничтожил каждого, кто стоял на пути. Так почему мне от этого не легче?!       — Я не заставляю делиться тем, что у тебя на душе. Просто помни, что я всегда рядом, когда ты будешь готов поговорить. Даже если нас разделяют тысячи километров.       Закрываю глаза, чтобы выдохнуть, и лишь сейчас замечаю, что всё это время стискивал зубы и сжимал рукоять меча. Я думаю… это объясняет реакцию Софии. Наверное… мне бы тоже было не по себе на её месте.       — Спасибо, — еле слышно отвечаю, не поднимая взгляда. В животе словно завязывается узел.       С момента нашего знакомства и до сегодняшнего дня она желала мне только добра, постоянно наставляла и помогала, даже если в первую очередь она хотела спасти саму себя. София так долго находилась в заточении, так долго была средством достижения чужих целей — разве я имею право тревожить её моими проблемами, когда она наконец свободна и может жить для себя, а не для других? Без её силы я бы никогда не проделал этот путь. Должно быть, в другой временной линии моё бездыханное тело так и осталось на станции.       Но её сила… её сила может быть единственным способом всё исправить. Я должен хотя бы попытаться.       — Я-я давно хотел… спросить… кое-что. — Каждое слово приходится выдавливать из себя, и мне настолько не хочется задавать этот вопрос, что я готов вырвать цилиндр, ответственный за преобразование мыслей в речь, лишь бы не произносить это. Почему София снова должна расплачиваться за чьи-то амбиции? Почему она должна исправлять чужие ошибки — Алхимиков, отца, мои? Разве это справедливо? Разве она не заслужила спокойной жизни?       Но разве её не заслужили все мы?       Наконец поднимаю взгляд и замечаю на лице Софии… беспокойство? Она молча смотрит на меня, словно осторожно изучает хищника по ту сторону вольера, а затем, по своему обыкновению, мягко и спокойно отвечает:       — Ты дрожишь. Я понимаю, тебе тяжело… мне тоже нелегко поддерживать фасад безмятежности. Я так рада, что всё позади, но я постоянно думаю о том, какой ценой нам это досталось. Пусть у нас появилась надежда на светлое будущее, это не изменит прошлое. Но горевать — это нормально. Не укоряй себя за эти чувства. Нет ничего плохого в том, что тебе нужно время. Как и в обычном вопросе. Не забывай: я в неоплатном долгу перед тобой, — София улыбается и кладёт руку на грудь. — Выслушать тебя — меньшее, что я могу сделать.       С каждым словом чувствую, как узел в животе постепенно распутывается и дышать становится легче. Я действительно имею на это право? Вся моя система выступает против этой идеи и возвращает сбой на каждый запрос. Но я должен на это пойти — не ради себя, а ради них. Делаю глубокий вдох и выдох. У меня всё получится. Это просто вопрос. Всего лишь вопрос.       — Какой временной промежуток охватывает твоя сила? — Мой голос вновь ощущается чужеродным, и мне всё ещё с трудом верится, что эти слова произношу я, а не кто иной. — Смогла бы ты предотвратить катастрофу, когда ты более не прикована к креслу?       «Фасад безмятежности» трескается, и сквозь него проступает… отчаяние? страх? боль? София резко выпрямляется и смотрит на меня немигающим взглядом. Узел скручивается сильнее прежнего, и я почти готов себя ударить за то, что вообще задал этот вопрос. Я не хотел её расстраивать, но именно это и сделал. Стоило догадаться, к чему это приведёт, и промолчать. Настоящий человек бы понял, какие вещи лучше не говорить.       — Не буду лгать: я думала об этом, — неожиданно отвечает София, смотря вниз, и её прежде спокойный голос звучит весьма отрешённо. — К сожалению, я могу обращать время вспять лишь относительно других. Мои часы воскрешали тебя, поскольку у них не было прямого влияния на моё состояние. И если бы я попыталась вернуться в прошлое… я не знаю, что бы со мной стало. Меня-марионетки тогда не существовало. Возможно, я бы стёрла себя из истории. Возможно, всё бы пошло по тому же сценарию. К тому же… — она продолжает объяснять что-то про средоточие эрго в моём сердце, но я уже не слушаю.       Замираю, словно все процессы остановились, и ловлю себя на том, что совершенно не знаю, что сказать. Конечно, я бы не стал её принуждать, даже если бы ставки не были столь высоки, но теперь, когда я знаю причину, ещё больше жалею, что начал этот разговор. Нет, я не смею и думать о таком. Я не могу так поступить с Софией. У меня нет права лишать её законной свободы, и из всех людей она меньше всего заслуживает подобной участи. Мы проделали этот путь не просто так.       — Извини. Не хотел тебя огорчить, — на выдохе произношу и прячу лицо в ладони: не уверен, что сейчас смогу вынести чужой взгляд.       — Не стоит. Любой неравнодушный человек задался бы тем же вопросом. Я… и правда огорчена, но не из-за тебя. — Её голос возвращает привычное самообладание. — Всем сейчас тяжело, и эти шрамы останутся с нами навсегда.       Значит… это конец? Я абсолютно ничего не могу сделать, чтобы искупить вину? Нет. Я отказываюсь это принимать. Должен быть способ… Я ведь смог помочь Софии, верно? Возможно… Я не знаю, что стало с её телом, где и как именно она погибла, — а может, что маловероятно, она всё ещё жива, — но каменная болезнь могла сохранить эрго. Если я найду подходящего носителя, то мне удастся… Мысли в голове вращаются с такой скоростью, что я едва успеваю их обрабатывать.       С ним же… всё куда проще. Я так и не обменял его эрго. Тогда ещё не понимал причины, но всё моё естество мгновенно воспротивилось. Нечто внутри откликалось неведомым доселе чувством невосполнимой потери, и я рад, что прислушался к столь пугающим тогда ощущениям, а не рациональным доводам. Мне всего лишь нужно починить его тело — и я знаю, кого попросить об услуге. Если же мне откажут, я сделаю это сам, даже если на это уйдут дни, месяцы или годы. Концепт времени давно перестал иметь значение.       Наконец смотрю на Софию и с удивлением отмечаю, что она успела пересесть ко мне поближе — совершенно бесшумно. Клянусь, порой мне кажется: прикоснёшься к ней — и она растворится в воздухе, точно воплощение эфемерности.       — Мне нужно кое-что сделать. Я скоро вернусь, — бросаю и резко встаю, не желая ничего объяснять. Вдруг ничего не получится. Вдруг его тела там больше нет. Вдруг оно сгорело дотла. Не хотелось бы напрасно обнадёживать.       — Будь осторожен, познавший, — еле слышно шепчет вслед. Всенепременно, София.

***

      Ещё на подходе замечаю дымное марево, завитками устремляющееся в небеса. Слух улавливает навязчивое потрескивание дерева, эхом отражающееся в голове. Воздух пахнет пеплом и кровью. Тлеющий театр неприветливо впускает в свои владения, скрипя почерневшими дверьми.       На мгновение замираю, впитывая эту атмосферу, — несмотря на все разрушения, в нём проглядываются остатки былой роскоши. Взгляд падает на афиши «Принцессы и ведьминой башни», и я невольно вспоминаю двух сестёр, которым более не суждено спеть дуэтом. У меня не было иного выбора, и всё же… Знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы предотвратил множество бессмысленных смертей. А может, леди в белом всё так же не стала бы меня слушать, и её судьба осталась бы неизменной. Но лучше попробовать и потерпеть неудачу, чем даже не пытаться, разве не так?       Не сразу, но делаю первый шаг во тьму — затем второй, третий. Чувствую, как под тяжестью моего веса трескаются тела павших марионеток, разрубленных на множество частей. Захоти некто заняться починкой, он бы не смог разобрать, чем это было и где чья деталь. Я вспоминаю, как отчаянно певчие паучихи и их приспешницы бросались в бой, не видя препятствий… и ощущаю цепкие когти холода на своих плечах, а обзор будто закрывает кровавая пелена.       Король до последнего пытался меня остановить. Задержать, насколько возможно, чтобы довести план до конца. В крайнем случае — даровать смерть от чужих рук. Однако ни одна марионетка не смогла стать серьёзным препятствием на моём пути. И даже когда я возник на пороге, разбив всю личную гвардию, король лишь хотел предостеречь меня. Он сделал всё, чтобы избежать боя, и эта простая истина пронзает сердце, как кристалл поломки. Король — нет, Ромео — верил, что сможет до меня достучаться, — и как я отплатил ему? Если и есть люди, чьего прощения я заслуживаю, то его нет в этом списке.       Я не должен был просыпаться. Я всем приношу только боль и страдания одним лишь своим существованием. И если бы не безвременная кончина моего прошлого воплощения, то «безумие марионеток» никогда бы не наступило. Множества человеческих жертв можно было избежать с самого начала.       Лучше бы я вовсе не появлялся на свет.       — Послушай, — внезапно стрекочет Джемини, — я знаю, тебе нелегко сюда возвращаться. Мне… тоже не по себе. Но мы не сможем помочь ему, если так и будем стоять на месте. Нужно сделать этот первый шаг, как бы трудно ни было. Потом станет легче. Поверь мне.       Делаю глубокий вдох. Выдыхаю. Так повторяю до тех пор, пока зрение не проясняется. Возразить нечего. У меня нет ни права, ни времени жалеть себя, пока я не сделаю всё в моих силах, чтобы помочь другим. Распахиваю тяжёлые дубовые двери и чувствую, как с каждым шагом моя решимость, и без того слабая, угасает.       Потому что в центре зала по-прежнему лежит то, что осталось от Ромео.       Моего друга.       Моего врага.       Моей ошибки.       Если всё получится… я не знаю, как потом смотреть ему в глаза.       На негнущихся ногах подхожу к его телу, пока глухо бьющееся сердце опускается всё ниже. В глазах вновь темнеет. Едкий дым окончательно загрязняет картриджи, и я неожиданно для себя начинаю кашлять. Где же ампул… нет, это не отравл… неважно, нет времени! Нужно торопиться, пока я ещё в сознании.       Усилием воли делаю последний рывок и подхватываю Ромео, пока вокруг нас смыкаются языки пламени. Мгновение — и огонь охватывает мой путь наружу, а я застываю, как заворожённый, не в силах оторваться от этого зрелища. Щепки отделяются от дверей прямо в ненасытное чрево поломени, и мне ненадолго чудится, будто это я — горящая древесина. Может, так оно и…       — Служебный выход. Скорее!       Да знаю я!.. Перепрыгиваю чрез полыхающие обломки мебели, устремляясь к чёрному ходу, и жар так резко сходит, что я не сразу понимаю: мы на улице. В глаза ударяет яркий дневной свет, и я, зажмурившись, некоторое время стою на месте. В картриджах по-прежнему ощущается тяжесть.       — Да уж. Ещё чуть-чуть — и пришлось бы строгать тебе новые ноги. — И Джемини, не изменяя себе, возвращается к привычной манере поведения. Мне совершенно не смешно, но что с него взять? Бросаю последний взгляд на арьерсцену, и прямо передо мной падает опорная балка, отрезая обратный путь. Если там и остались некие тайны, в ближайшее время мне не суждено их раскрыть. В отель теперь ведёт лишь одна дорога — в обход.       Когда театр отдаляется на приличное расстояние, чувствую, что дым более не коптит мои запчасти и я вновь могу дышать полной грудью. Делаю жадный вдох, чтобы прочистить картриджи, и опять начинаю кашлять. Нужно отдохнуть…       Опускаюсь на землю и бережно кладу Ромео вниз, но не нахожу в себе сил взглянуть на него. Закрываю лицо руками и захожусь в очередном приступе кашля — теперь я наконец понимаю истинную причину удушья.       Это всё моя вина. Я должен был умереть, а не ты. Тебя сковывали протоколы и директивы, но даже в таких условиях ты делал всё, чтобы защищать выживших и противостоять Алхимикам. Ты бы что-нибудь придумал — тебе всегда это удавалось. А я никогда не смогу выйти из бесконечного цикла насилия.       Меня охватывает дрожь. Голова гудит, как пчелиный улей; сердце словно сдавливают тиски. Если бы я задержался в прошлом — я даже не смог тебя предупредить! — ты бы по-прежнему был собой, а не марионеткой. И я ничего не могу сделать, чтобы это изменить. Почему это должно было произойти именно с тобой? Почему я столь бесполезен, что никого не могу спасти? Когда же всё пошло не так? Быть может, мне бы удалось предотвратить трагедию — в этой жизни либо предыдущей, — вовремя распознай я тревожные знамения.       …Когда моя прошлая личность погибла и не смогла быть рядом с теми, кто ей дорог. Ничего бы не произошло, если бы не мой? его? наш? эгоизм. И как ни пытайся отрицать этот ответ, он лишь глубже впечатывается в микросхемы, принуждая его принять. Я могу пытаться сбежать от правды, но самая глубокая бездна навеки останется в моём сердце. Может, стоило его отдать, чтобы больше ничего не чувствовать и сделать всех счастливыми?!       Но я не смогу никому помочь, если так и буду прятать глаза от последствий своих действий. Я должен взглянуть им в лицо, как бы ни было тяжко. Разве не так ведут себя люди?.. Делаю глубокий вдох и выдох… затем медленно развожу руки.       Обвожу взглядом испещрённые царапинами, покрытые сажей конечности с торчащими проводами — совсем не похожие на человеческие. Едва касаясь, провожу пальцами по некогда красивому лицу: искусственная кожа наполовину сгорела, обнажая металлический корпус черепной коробки и синтетические мышцы. Опалённые волосы, прежде цвета пшеницы, слиплись в комок, точно солома. Невольно вспоминаю нашу старую фотографию… и сердце перестаёт биться. Я это с ним сотворил. Своими руками. Мне больше некого винить.       Перед глазами всё расплывается. Дышать становится ещё труднее, и в горле явственно чувствуется некий осадок с привкусом едкости. Грудь сдавливает болью, будто меня заживо разбирают на части. Руки почти не слушаются. Отчего же мне так нехорошо, если в этой жизни мы были едва знакомы?!       Хрипло выдыхаю и осторожно обхватываю лицо Ромео дрожащими ладонями (на мгновение почти мнится, что он просто спит). Никто из нас этого не заслужил — ни наставница, ни София, ни постояльцы отеля, ни даже я, — но в особенности он.       Я не допущу этой ошибки снова. Я всё исправлю. Обещаю.       Обнимаю его, прижимая к себе, и на краткий миг кажется, что я ощущаю тепло и биение сердца, а не хладный металл. Словно Ромео и правда всего лишь спит; словно по-прежнему здесь, со мной. Словно он сейчас откроет глаза и улыбнётся так, как умеет только он. Словно он всё забудет, и мы ненадолго вернёмся в ту беззаботную пору. Словно он меня не возненавидит. Словно наконец-то станет легче. Словно… От чрезмерного напряжения сознание стремительно меня покидает, замыкая последнюю мысль в цикле.       Прости меня.       Прости меня…       Прости… меня…       Прости м…я…       Прости…