Теория многоугольника

Тэхен вытягивает руку и рисует на пыльной поверхности полочки треугольник. В общежитии мало кто убирается, если это мужское крыло. Трахаться все ходят в женское. Там, естественное, чище, там есть оставленная кем-то с утра кастрюля с супом, в некоторых комнатах там постелены ворсистые ковры, заказанные панда-экспрессом, там, в конце концов, есть они. Женщины. Тэхен смотрит на треугольник пару секунд, потом дорисовывает ему линии, чтобы получилась звездочка. Его указательный палец задевает книгу. «Столкновение цивилизаций» Самюэля Хантингтона. Та падает с громким, тупым звуком «хлоп» прямо ему на ногу. — Что это было? — доносится с боку. Тэхен растирает пострадавшее место и кричит в ответ: — Книга твоя. Уберись уже в комнате. Ты вообще знаешь, что такое пылесос? Чонгук ничего не отвечает ему, и Тэхен пинает книгу куда-то под кровать, кутается в одеяло и дислоцируется на диван с чистой совестью. — Ты сегодня болтал с Херин перед факультативом, — говорит Тэхен. Он смотрит на Чонгука, когда называет ее имя, не моргая, чтобы проследить за реакцией. — Сегодня и вчера тоже. Если ты начнешь с кем-то встречаться, ты же скажешь мне? Чонгук вскидывает брови вверх: — Боже, Тэхен. — Ты с ней встречаешься? Электрический чайник начинает громко и гудяще кипеть, Чонгук отворачивается и ждет щелчка. Тэхену он не предлагает, но Тэхен и не испытывает в том нужды. Он чувствует, как от дурацких вопросов загораются уши. — Если это шутка, то она не смешная. Чонгук наливает кипяток в кружку одной рукой, другой одновременно с этим вытаскивает из упаковки печенье и засовывает в рот. — Ты прав, — соглашается Тэхен, глядя на спину Чонгука, на его локти, торчащие из-под рукавов футболки, на пушащиеся на кончиках волосы и шею. — Извини. В себе сожалений Тэхен не находит, но считает нужным попросить прощения у Чонгука, потому что Чонгук чаще всего легко вспыхивает и затевает ссору, если ему небезразлично, а Тэхен никогда не хочет с ним ссориться в таких случаях. Он забирается на диван с ногами, в позу лотоса, устроившись так, чтобы видеть Чонгука за столом. Кто-то в соседней комнате хлопает дверью. Они молчат, но это молчание кажется Тэхену приятным и мягким, и он не без удовольствия рассматривает чужие руки, когда Чонгук говорит: — У нас с тобой идеальные отношения. На улице в тот день слишком светло, но холодно. От циркулирующей в преломленных лучах пыли хочется чихать. Чонгук обыденными движениями макает каким-то засратым поюзанным чайным пакетиком себе в кипяток. У него чуть хрипит голос — все же только проснулся, и кощунственно голые лодыжки. Для таких пафосных речей, думает Тэхен, ему не хватает только открытого балкона и зажатой между средним и указательным сигареты — Чонгук если и курит, то только за компанию. Тэхена прошибает психосоматическим холодом от одних только мыслей. На дворе тогда кусачее начало декабря. Он кутается в одеяло сильнее и пожимает плечами, пытаясь съехать с темы. — И идеальны они своим отсутствием. Я тебя не люблю, ты меня не любишь, — додавливает Чонгук. Он педантично накладывает в свою ссанину две ложки сахара и мешает, пока не устанет рука. — Секс все равно прекрасный. Да, точно, хочется завопить Тэхену. Кивнуть головой или похлопать в ладоши. Да. Чонгуку к таким речам жутко пошла бы понемногу дымящая сигарета, холод, запрокинутая шея с выделяющимся кадыком и едкая печать грустной иронии в глазах. Тэхену бы пошла просто — печать грусти. Тэхен смотрит на такого Чонгука — мимо глаз, куда-то дальше, вниз, вниз, спотыкается на красных пятнах под ключицей от собственных губ. Отметины пятисекундной принадлежности. Синяки, царапины, засосы. Какие-то безвкусные слова. Тэхен чувствует, как дикая усталость накатывает от самых кончиков пальцев, словно его тело сейчас сложится сначала вдвое, затем вчетверо. В конце концов, оно станет слишком тонким и завалится в стык диванных подушек. Тогда его никто и никогда не найдет. — Наверное, — соглашается он, потому что Чонгук хочет, чтобы он согласился. Чонгук хлюпает своим чаем, скролля ленту в телефоне, и Тэхен все еще не может оторвать от него взгляд. Он невзначай думает, очень к месту, для того же должного антуража — как бы суперски сейчас было разбить нахрен Чонгуку все его наглое лицо о старую железную раковину в общажной кухне. Их идеальные отношения — это по очень серьезной официальной версии, которой они делятся с друзьями: Хосоком и Намджуном — остальным знать не обязательно. По официальной версии — «я тебя не люблю, ты меня не любишь, секс прекрасный». Тэхен недобро усмехается. Кутается в одеяло с головой, подбирает ноги к подбородку. Секс и вправду прекрасный, а то, что это единственная правда из всего вышеперечисленного — глупые и нелогичные придирки. — Все время так, как только зима, у них сразу «слабое отопление». Мерзлотина. Чаю мне завари, задница, — Чонгук в ответ, не отрываясь от телефона, чешет переносицу средним пальцем. Тэхен картинно выдыхает и даже готов начать показушную истерику, чтобы довести всех в радиусе поражения. Их отвлекает снежок, слепленный из грязи, слякоти и палок, который чудом не разбивает стекло на кухне, прилетев туда со всей силы. Створки издают протяжный и нудный скрип. Чонгук, вопреки всему, встает с места. — Сразу говорю, чайный пакетик придется позаимствовать с Хосочьей упаковки черного байхового. Если пойдет рубить головы, то я свалю все на тебя. Тэхен устал и Тэхену откровенно похуй. Ведь по официальной версии, которой они словно тупой клятвой обмениваются перед тем, как осознанно переспать, а не просто по пьяни выйти подрочить друг другу в кабинке общественного туалета и других еще менее подходящих местах — у Тэхена никак не отболит очень давняя, сильная и невзаимная к Чимину, по официальной версии у Чонгука — Сокджин-Сокджин-Сокджин по венам, в голове, в душе и тоже не особо на бартерных условиях. И по официальной версии, Тэхен трахается с Чонгуком только потому, что, а почему бы и нет? — Забей, — смеется он в ответ, — Хосок всегда поверит мне в первую очередь. Твое слово против моего, а? Тэхен совершенно случайно забывает рассказать про Чимина, который еще на втором курсе предлагает ему встречаться, и Тэхен говорит твердое «извини», так что. Официальная версия Тэхена — хрень полная. На самом деле, Тэхену иногда чертовски хочется стереть Ким Сокджина из всех существующих галактик и мультивселенных, лишь бы только Чонгук перестал такой верной безнадежной собачьей тоской его любить. В итоге они дерутся из-за того, кого Хосок больше уважает, а потом трогают друг друга на диване в общей кухне, так и не допивая чай. Тем же днем, когда солнце заливает небо в апельсиново-оранжевый, они идут рубиться в игровухи — порой у Тэхена нет ни сил, ни желания сопротивляться Чонгуку. В зале душно. Трескучий звук битых кнопок автоматов и гулкий, различимый вскрик игр сначала замирают где-то позади них, далекие и неважные, чтобы чуть позже отскочить от завязанной на поясе толстовки Чонгука, от квадратной улыбки Тэхена. Чаще всего они играют либо на деньги, либо на желания, и Хосок как-то, оказавшись приглашенным на собрание бойцовского клуба, замечает, что это ненормально и он не будет ставить бабки на то, чтобы в конечном счете все равно проиграть их Чонгуку. «В тебя кто-то сильно плакал, — парирует тогда Тэхен, — где твой азарт? Смотри, как я обыгрываю этого выпендрежника в «Dance Dance Revolution» и не завидуй». В «Dance Dance Revolution» Тэхен по итогу проигрывает, но берет реванш в «DrumMania», хотя Чонгук и отнекивается, что это только из-за посещения Тэхеном хора и его отличного слуха. Когда раздается звонок начала игры, Тэхен почти выпадает из реальности, все еще в душном зале, в наглухо завязанных ботинках и дырявых джинсах. Люди громко дышат, пищат автоматы, кто-то беспрерывно молотит по кнопкам, баскетбольные мячи то и дело стукаются о решетку, чаще мимо. Вылетев в щель между кольцом и сеткой, один из них попадает Тэхену по лбу. Если бы Чонгук не желал выигрыша с той же страстью, с которой он порой отдается делу, он бы валялся по полу от непрекращающегося смеха, и только когда табло со счетом красочно объявляет победителя, Чонгук позволяет себе громко и безудержно рассмеяться. — Тебе не подуть, где болит? Как ребенку? Тэхен улыбается и ласково шлет его нахуй. После проигрыша в «Basketball XR» Чонгук загадывает ему закричать на всю мощь дыхалки «я, Ким Тэхен, и я только что принял в очко», и Тэхен без толики сомнения делает это, набрав в легкие побольше кислорода. На крик оборачиваются все, включая работников, но взрыв хохота сразу возвращает все на свои места: долбящих по кнопкам подростков к экрану, мужчин средних лет к рулеткам, менеджеров — к подсчету тикетов и обмену их на безделушки вроде сосательных колец и драже в виде браслета. Тэхен внезапно думает о том, что футболка — самая универсальная одежда для надирания задницы. Чонгук как раз был в ней. Это его расстраивает. С минуту спокойствия он смотрит прямо в глаза Чонгука. Они черные, почти бесконечные. От мигающих аппаратов белая склера загорается сначала красным, потом желтым, синим и фиолетовым. Ресницы у него прямые и темные, высокие веки и густые брови. Отросшие пряди черных волос он собирает резинкой на затылке, чтобы не мешались. — Готовишься проиграть еще раз? — спрашивает у него Чонгук. Наверное, ему иногда становится неловко. Или неловкость тоже придумывает себе Тэхен. Он пожимает плечами. Отвечает: — Смотри, у тебя сейчас трусы на лбу окажутся. Тэхен делает усилие, чтобы не пялиться. Он думает о том, как все изменилось с момента, когда это красивое тело было меньше в размерах на порядок, руки — не такими привычными, но теплыми, когда Чонгук был одним солнечным касанием, случайно обжегшим ему все внутренности. Если постараться, сейчас можно сделать вид, что они все еще хорошие друзья. Если смотреть на вещи прямо, никакая рамка уже не вместит их отношения в понятия «друзей», даже вознамерься Чонгук со всей его силой и волей постараться их туда запихнуть. Тэхену там попросту становится тесно. Они играют в культовый «Street Fighter», потом «Mario Cart» и по традиции прыгают по стрелкам в танцевальном симуляторе, и когда Тэхен проигрывает во всем, он сдается. Чонгук издевательски дрочит его за это каждую возможную секунду, словно его легкие наполняются только одним победоносным хихиканьем или заданиями, которые рикошетят Тэхену в висок. Он уже пишет всем своим университетским друзьям одинаковое сообщение «привет, я, кажется, аутист» и потом целый час его телефон вибрирует от ответов двух категорий: «ты Америку сейчас не открыл» и очень неприятное в своем непонимании «что?». Теперь он должен выкрасить ногти в яркий красный, потому что это любимый цвет Чонгука, неделю покупать ему чупа-чупсы со вкусом колы и последнее, но не менее унизительное, за Тэхеном теперь участь петь на Хондэ, пока кто-нибудь не кинет в специально подставленную кепку монет. — Давай оставим тебя в проигравших в аэрохоккей напоследок, — Чонгук толкает его в сторону шумящих столов. Руки у него потные и тяжелые. Он всегда кажется Тэхену добрым. Чонгук мог быть заносчивым, упертым, иногда грубым и часто раздражительным, но он всегда относился к человеку с добротой. И Чонгук ему не друг — только если по тем воспоминаниям с первого курса, которые они разделяли вместе, и Тэхен понимает это. И он думает, что Чонгук тоже понимает это, но они никогда не обговаривают очевидное для них понимание. У них чаще всего одна еда, сваренная на общей кухне в общежитии номер три при Сеульском университете, один университет в принципе, один год поступления. У них одни близкие друзья, одна компания, якобы одна ситуация, на которую они смотрят по-разному: Чонгук в вечном нездоровом ожидании и тлении, а для Тэхена все похоже на так и не разожженные угли, никогда не познавшие языков пламени. У них одни интересы, одни нравящиеся им игры, у них один этаж в общежитии, один любимый мультик, один выходной, который они проводят вместе, один нелюбимый вид онигири в кафетерии, одна проблема, одна ненависть, одно непонимание, один смех и одна любовь. Но друзьями они не являются. В тот день, напившись в «Октагоне» на студенческой улице, Чонгук собирался домой: он начал собираться еще два часа назад, когда его стала раздражать громкая музыка и сбитые в один организм тела на танцполе, когда его начал раздражать Сокджин, и Чонгук постоянно что-то жарко и быстро говорил Тэхену на ухо, касаясь его потной кожи на виске губами или носом. Они курсировали по кругу и метили углы, обходили одних людей, чтобы наткнуться на других. Чонгук хотел уйти, но почему-то собирал лопатками стены клуба — он говорил с Тэхеном, но не смотрел на него. Тэхену разговаривать не хотелось, потому что имя «Сокджин» неприятно тянуло желудок. Чонгук тогда окончательно разозлился. Он куда-то ушел, и Тэхен помнит, как подумал, что Чонгук найдет выход, он сможет его найти, стоит только захотеть. Но Чонгук всего лишь отошел за очередными шотами и вернулся к нему на то же самое место. Они обменялись взглядами, выпили. В какой-то момент Чонгук четко и ясно сказал: — Я себя ненавижу. Тэхен заторможенно посмотрел на него, словно видел впервые. Он был красным в отсветах яркой светомузыки, злой, бесконечно грустный, и от явственной печали все его лицо приняло выражение смятой туалетной бумаги, перед этим которой очень хорошо вытерлись. — Что? — спросил Тэхен. — Я себя ненавижу, потому что его не могу. — Плохо, — сказал Тэхен. Чонгук, так и не найдя в толпе тел то, что хотел, повернулся к нему. — Да, — ответил он, — отврат так жить. Он был ужасно пьян. И Тэхен был ужасно пьян. Он мог бы сделать все правильно, потому что Чонгук хотел уйти домой, но Тэхен же хотел сделать то, силу сейсмической активности чему не знал и не мог предугадать. Тэхен взял руку Чонгука своими двумя. Чонгук на это даже бровью не повел. Тот смотрел на него нечитаемым взглядом расплывающихся в ярком мигающем свете глаз, пялился, молчаливо наблюдая, и Тэхен продолжил думать о том, что он может сделать: принять Чонгука в себя. Стать нижним, позволить ему грубо и неловко пропихивать свой член вовнутрь в бесконечной влажной возне двух тел. Или высунуть язык и брать его в рот. Или дрочить ему чем угодно: ляжками, руками, ногами, бедрами. Это будет хорошо и отвратительно, это буде так правильно в его собственном понимании. Тэхен поднес руку Чонгука к своему лицу и провел его пальцами по губам, перед этим те хорошенько облизав. Когда пальцы соскользнули на подбородок, влажный след стянуло от стоялого воздуха. Тэхену казалось, он дышит Чонгуком — он смотрел на него, он был им, он заставлял его пальцы трогать свое лицо, и он же сунул их себе в рот. Сначала указательный, затем средний. Третьим в пекло залез безымянный. Снова и снова, снова, снова Тэхен сосал его пальцы и кусал за ногтевые пластины. — Не надо, — безвольно сказал Чонгук. И Тэхен услышал. Они больше не были друзьями, потому что Чонгук не выдернул руку. Это стало первой ошибкой в чреде фатальных провалов, о которых Тэхен не знал и не мог знать. Язык его был между двух фаланг, и Тэхен чувствовал, как кожа Чонгука из-за жары рта и слюны становилась мягкой, ребристой. Он языком ощущал соль чужого пота, всю тысячу микробов, каждую бактерию, они казались ему на вкус сладкими и лопающимися, он трогал частички эпителия, и они расходились в его теле железом. Мимо них просачивались люди, музыка продолжала громыхать и бить по ушам, а дыхание Чонгука он словно мог ощущать всеми своими нервными окончания, будто те тут же настроились принимать и ловить малейшее изменение его тела. Чонгук дышал, но это больше не было загнанное дыхание от духоты, теперь оно наполнилось новым, незнакомым до этого смыслом. Тэхен ловил его выдохи мокрыми губами. Это было жарко и стыдно, неправильно, но это было, и черта, которую они переступили тогда, зажатая между одной злостью и одной бесконечной нуждаемостью, стала пугающим предзнаменованием грядущего кошмара. — Все будет так плохо, — сказал тогда Чонгук. Они подрочили друг другу в туалете «Октагона» и заляпали руки, штаны, трусы. Тэхен кивнул: да, будет. Все уже плохо, подумал он. Но Чонгуку этого не сказал. С тех пор друзьями они не являются. В аэрохоккей Чонгук первым захватывает красную биту. Тэхен тянется к синей, хотя знает, что его ждет проигрыш. Время игры расслаивается вместе с язвительными подколами: бесконечное мучение извернуться, чтобы ужалить посильнее. Тэхен безобразно сдается еще на счете в семь к трем не в его пользу, но признаться в этом Чонгуку значит подписать себе приговор, и Тэхен слишком хорошо его знает, поэтому просто засматривается. Убранная на резинку челка треплется по его потному лбу. Если прислушаться, за бесконечной долбежкой автоматов можно услышать его спокойное глубокое дыхание — он не волнуется, потому что знает, что победил. Есть что-то невероятно умиротворяющее в том, как Чонгук рассматривает стол, водит жилистой рукой по нему, просчитывает удары, в том, как звонко и быстро шайба отлетает от его биты на противоположную сторону стола и тут же стремится обратно, сильно ударившись о бортики. Тэхен безвольно наклоняется ближе, следит за каждым его движением — Чонгук собранный, раскрасневшийся, освещенный свисающей над головой лампой. — Смотри, — говорит он весело, — я тебя обыграю за ноль целых одну десятую секунды, Тэхен. После этого он еще быстрее работает рукой и загоняет четыре оставшихся шайбы. Автомат разражается громкой музыкой гейм овера. — Все, на сегодня я снимаю с себя костюм лузера. Пошли отсюда. Они меняют заработанные тикеты на две маленькие упаковки чипсов со вкусом водорослей и открывают их тут же, едва выйдя за дверь. По сравнению с залом, на улице обретается почти тишина. Тэхен с ужасом осознает, как ему сдавливает виски и начинает болеть шея. Первые признаки подступающей мигрени. — За мной еще одно желание, — все так же весело продолжает Чонгук. Он закидывает в себя по две или три чипсины одновременно и по-свинячьи хрустит ими, даже когда говорит. На улице многолюдно, но они быстро оставляют ее позади и плетутся кварталами — так короче до общежития и меньше раздражающего гомона машин. После автоматов в теле всегда обретается ужасная тяжесть. — Если ты придумаешь, что загадывать, — отвечает Тэхен. Свои чипсы он съедает еще быстрее и бросает упаковку в первый попавшийся куст, при этом обтерев жирные пальцы о драные джинсы. — Еще как придумаю, — на немой вопрос Тэхена Чонгук многозначительно вскидывает брови. — Я хочу, чтобы ты признался Чимину. Напиши ему правду. Смотреть на Чонгука ни сил, ни желания у Тэхена нет, оно пропадает со скрипом выдыхаемого им углекислого газа. Легкие судорожно сжимаются, потому что внутри ему то ли хочется рассмеяться, то ли закричать. Тэхен издает хохоток, тот невольно вырывается у него изо рта, и Чонгук сразу же едко замечает: — Я вижу, тебе очень смешно. Тэхен четко и твердо говорит: — Нет. — Таковы правила. А правила существуют, чтобы игра была интереснее. Иначе какой в этом смысл? Ты задолжал мне желание, так будь добр, выполни его. Тэхен снова отсекает: — Нет. — Нет? — переспрашивает Чонгук. — Нет. В втащенных в карманы куртки руках Тэхен оставляет что-то невысказанным, прячет от Чонгука в молчаливой тишине, и оглянувшись, встретившись с Чонгуком взглядом, он видит в глазах напротив яркое и живое непонимание природы этого отказа, и Тэхена то сшибает с ног гораздо сильнее, чем глупое желание. Тэхен, глядя на Чонгука, думает о том, как не выносит чужого обидчивого молчания. Молчаливого недовольства. Это всегда хуже, чем скандал, хуже даже чем слезы или ругань. Он выдыхает. — Я не могу и не хочу признаваться в чувствах так, — он сдается, разжимает кулаки в карманах, отводит взгляд. Перестает при каждом шаге чиркать асфальт подошвой. Сдается, но делает то некрасиво и лживо, и ему самому неприятно. — Это вообще не нормально. Да ты и сам знаешь, не дури. Говорить человеку про любовь, который об этом даже не подозревает, в сраном сообщении. Как фрик какой-то. Или похоже на интернет-разводильню. Несколько секунд они идут в молчании. Чонгук дожевывает чипсы. — А я бы сделал. Правда сделал. У Тэхена живот сводит от этого бесхитростного откровения. — Что? — Признался бы, загадай ты мне такое желание. Когда Чонгук поднимает на него взгляд, Тэхену хочется опустить собственный, упереться в свои ноги или в пожухлую траву, или в место, куда они идут — едкий просвет фонаря застилает обзор, путь кажется бесконечным петлянием по кишкам дворов. Тэхен так и делает. Смотрит туда, пока свет не начинает бить в глаза, и головная боль мерзко растекается по шейными позвонкам. — Это отчаяние уже какое-то, — говорит Тэхен, испытывая чувство сродни такому же отчаянию. — Наверное, — Чонгук ерошит волосы. Без резинки он заправляет челку за уши. — Как будто нужен уже хоть какой-то стимул или оправдание, чтобы совершить рывок. Но ты мне, как назло, не проиграл ни разу. Безрукий. Что Тэхен отвечает ему, не разбирает сам. В ушах стучит. Тело ломит, от боли в голове болят и глаза, и шея. Руки и ноги. Он осознает, что ему страшно, но ничего не может поделать с этим чувством. В общежитии с чьей-то комнаты играет заезженная попса, которую обычно ставят на летних террасах в кафе. Когда Тэхен предлагает потрахаться, Чонгук отнекивается. Говорит: «Нет, что-то не хочется». На прощание он хлопает Тэхену по плечу. Как самый настоящий друг. Допуск к сессии в этот год они компанией, по обычаю состоит которая из друзей и их друзей, празднуют, гуляя по барам до самого утра. Хосок быстро напивается, так же быстро устает танцевать, прилипает своим вытянутым подбородком к плечу Сокджина. Они вместе ползают от двери до двери под аккомпанемент из замиксованой попсы, и Тэхену все происходящее вокруг начинает напоминать жуткий артхаус. Цвета, как и в низкопробных фильмах, сбиваются в одну-единственную точку расфокуса. Наверное, у него косят глаза и лихорадочно блестят губы. Тэхен вливает в себя несоизмеримое месиво из джин-тоника, пива, каких-то коктейлей, а потом дрочит Чонгуку в одном из туалетов. В то ли третьем, то ли пятом по счету баре. Он встает перед ним на колени, захлопывая дверцу кабинки и расстегивает ремень черных брюк. Металлическая пряжка то и дело громко звенит при соприкосновении с его кольцами. Тэхен рассматривает, как выпирает у Чонгука кадык, когда тот запрокидывает голову. В едком белом свете гудящих ламп его хочется облизать или укусить. Может, всосать в себя. Превратить его в себя. Наверное, если бы Чонгук сейчас попросил, Тэхен лег бы и позволил переступить через свое тело без какого-либо отвращения. — Тебя не вырвет? Чонгук гладит его лицо своей теплой потной ладонью. Большой палец пару раз заезжает в краешек глаза, и Тэхен морщится, но ничего не говорит. Его ресницы трепещут от незатейливых и приятных касаний, сердце безвольно начинает ускоряться пропорционально желанию. Он облизывает губы. — А если я кончу тебе в рот? Внутри зарождается нелепое, убогое чувство грязи, словно нужно помыться или намылиться изнутри, чтобы не ощущать себя таким — каким «таким» Тэхен не определяется. Он склоняет голову вбок, когда смотрит на Чонгука снизу-вверх, и его уже высунутый наружу полувставший член закрывает обзор. — Тогда я точно блевану прямо тебе на штаны, — доверительно оповещает он. — Ладно, — тут же отвечает Чонгук, просовывая руку в чужие волосы, — ладно. Мы же цивилизованные люди. Просто у тебя сейчас такие губы, Тэхен, если бы ты знал, как они могут выглядеть моим взглядом. Оближи их еще раз. Напившийся Чонгук всегда много и несдержанно болтает, ему нужно практически ничего, чтобы потерять связь с реальностью и запрыгнуть в вагон алкогольного угара — пара-другая намешанных со съедобными клейстерными блестками коктейлей и Чонгук становится невозможным. Тэхен сжимает ладони на его лодыжках. Это неприятно. Может, поэтому Тэхен и уводит Чонгука дрочить ему в кабинке туалета. Никаких стимулов. Никаких оправданий. — Оближи, — просит Чонгук. Тэхен высовывает язык, не разрывая контакта глаз. Он делает это медленно, потому что под чужим неотрывным взглядом чувствует себя раскрепощенным и желанным, и Чонгук действительно несдержанно выдыхает, когда Тэхен наклоняется. Выкрашенные в русый пряди сбиваются на лбу сосульками, лезут в глаза. Язык немеет от повторяющихся движений — он проводит им по губам неизменно по часовой стрелке, ровно так, чтобы задевать и член. — Нравится? Чонгук шуршит пальцами по его ушной раковине, и Тэхен хихикает. Это как-то странно, думает он, что все вокруг постоянно повторяется и находится в одной точке, даже если дни безудержно летят вперед. Ему хочется и не хочется одновременно с этим спросить Чонгука — а я? Я тебе нравлюсь? — Очень. Теперь возьми в рот. Мне кажется, я быстро кончу, у меня мозги плывут, не могу сфокусироваться. Вместо того, чтобы послушаться, Тэхен развязно целует оголенную часть ляжки, мокро проходится языком к паху, прежде чем подуть на влажную кожу и ухмыльнуться. У Чонгука бегут мурашки. Он целует и их, задирает рубашку, вылизывает уходящую вниз кромку волос. Под человеческим трепетом, под кожей, слоями эпителия, мяса, костей, Тэхен чувствует, как Чонгук напрягается и закручивается от этих касаний. Его руки легко пощипывают волосы на затылке, пока Тэхен кусает тазобедренную косточку и возвращается к уже полностью вставшему члену сначала руками, а затем и губами. — Ай, блядь. Неудачно мотнув головой, Тэхен шипит и остервенело начинает тереть глаз, в который сам же себе ткнул чужим членом. От попавшей влажности прямо в склеру под веком щиплет. На щеку тут же сбегает слезинка. — Больно? — интересуется Чонгук. — Давай быстрее туалетную бумагу. Что-то шуршит, скрипит, потом звякает, тогда Чонгук аккуратно просовывает ему в лицо скомканный шарик. Тэхен с минуту трет им пострадавший глаз, пока не чувствует возможность открыть его снова. — Надеюсь, у меня не случится конъюнктивит от того, что я зарядил себе твоим членом прямо в глаз. Чонгук кивает, сглатывает, это он делает, как кажется Тэхену, слишком громко, еще раз смотрит на так и сидящего на коленях перед ним парня. Они пересекаются взглядами, и Чонгук смеется. Это все происходит слишком громко и несдержанно, стукаясь темечком о стену. Тэхена в ответ опаляет краской, хоть он и улыбается. У любого другого этот смех прозвучал бы жестоко, а у Чонгука нет. Они вместе смеются над ситуацией, в которую угодили, хотя Тэхен не до конца понимает, как описать эту самую ситуацию и что в ней смешного. — Давай я закончу, — предлагает Тэхен. К тому времени смех между ними перерастает в теплое молчание. — Хорошо, — отвечает Чонгук, — давай. В этот раз открой рот пошире, пожалуйста. Чонгук хихикает, и Тэхен звонко шлепает его ладонью по бедру. Он берет в рот, втягивает щеки, опускает теплые и влажные руки ниже, щекочет ими пах и ляжки. Тэхен делает вдох, пропускает запах через ноздри и язык, шумно и вкусно сглатывает, от чего тело под ним охватывает приятная дрожь. В голове остается только пустота. Тело говорит, забей. Дай ему сделать все, что он хочет. Разреши ему показать тебе, что он хочет. Сделай так, как он хочет. Оставь его рядом, заставь его остаться рядом. Задержи его здесь. Коснись его и этими касаниями умоляй остаться так, чтобы он понял. У Тэхена болят колени, поясница, саднит горло и дрожат ресницы. Чонгук собирает его слюни пальцами и пихает те грязно, некрасиво и мучительно больно в рот, между своим членом и зубами. Оттягивает щеку. У меня сейчас порвется губа, думает Тэхен, когда Чонгук щекочет бугристую мякоть ногтем изнутри. Чонгук не зарывается ему в волосы, не долбится в горло, он молчаливо оповещает «я знаю, что ты знаешь, как сделать мне приятнее всего», и Тэхен ценит происходящее между ними доверие, возникающее в такие случаи особенно ярко и остро. Он открывает рот шире, тяжи на языке горят и болят. Челюсть затекает. Слюни капают на пол, подбородок, между ляжками Чонгука, когда Тэхен берет в рот и яйца. Мешанина пачкает тому полуспущенные штаны. Как же похуй. Еще немного и Тэхен задохнется, и он чувствует, что это правильно, что Чонгук этого заслуживает — всего, наверное. Он дрочит себе, опустив одну руку на обтянутый брюками пах, и жмурит глаза, пока Чонгук тяжело и рвано постанывает, заканчивая прямо на его лицо. Тэхен жаждет поймать каждый слетевший с его губ звук и проглотить его, похоронить в себе. Это ненормально, но Тэхену очень все равно. Тэхен сидит, распластавшись на сифозном кафеле, не собирает языком слюну с подбородка, не облизывает влажные губы. — Я, кажется, опять попал тебе в глаз, — наверное, Чонгук смеется. Звякает ремень, смывает унитаз. — Ты очень, очень, очень красивый. Ты это знаешь. И очень, очень сексуальный. Тэхен сконфуженно и топорно обтирает пальцами сперму, пока ресницы окончательно не слиплись. Он не знает, сколько раз Чонгук произносит слово «очень», пять или десять, просто сидит, уткнувшись ладонями в пол по бокам, в ожидании, когда мозги начнут собираться во что-то, способное к работе. В этот момент он не чувствует себя ни грязным, ни нелепым, ни любимым, он просто есть. Чонгук тоже просто есть. Можно вытянуть пальцы и запачкать его кроссовки. — Руку помощи, получается, не предлагаю, — добавляет Чонгук. Тэхен отмирает. Он поднимается, оттряхивает колени от невидимой грязи и пыли, точно так же поступает с задницей, хлопает себя по ней. Потом отрывает кусок туалетной бумаги и быстро обтирает чуть подсохшую сперму, слезы и слюни со своего лица. Чонгук не выходит, когда Тэхен вжикает молнией и дрочит себе насухую, повернувшись к унитазу. Ему нужно не так много, чтобы догнаться. Сперма попадает аккурат так, чтобы не задеть сидушку. Считай трехочковый. — Мне приятно, — Чонгук щелкает шеей. Эхо пустого туалета продлевает этот звук в несколько раз. В закрытой маленькой кабинке воняет сексом и потными телами, и Тэхен шумно вываливается наружу, к умывальникам. — Что приятно? Он думает, что Чонгук скажет что-то из разряда «когда ты мне сосешь», потому что между ними так принято. Это нормально. Тэхен полощет рот и щеки под холодной водой. Капли попадают ему за шиворот, он ежится. Внутри обретается странная, неприятная липкость. В собственных трусах тоже. И это нормально, снова подмечает Тэхен, когда они не вытрахивают мозги друг из друга те с поразительной скоростью начинают работать в ненужную сторону. — Когда мы вместе занимаемся такими вещами, как петтинг в общественном месте. Это добавляет адреналину, я думаю, что оно действительно помогает отвлечься от другого дерьма вокруг, — его голос смолкает, пока Тэхен подставляет мокрое лицо под электросушилку. Чонгук говорит, что ему приятно, а Тэхен понимает, что готов на все, только бы ему понравиться, только бы он сказал вслух, что он ему нравится. — Не могу смотреть, как пьяный Хосок липнет к нему весь вечер, даже если знаю, что по-дружески, просто так, от переизбытка алкоголя. Не могу и все. Как думаешь, мне уйти из студсовета? Видеть его только урывками, когда собирается компания. Тэхен опирается копчиком на умывальник, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза. Тот, уткнувшись взглядом в свои кроссовки, теребит пальцами бляшку. Тэхен не понимает, что испытывает, когда Чонгук начинает говорить о Сокджине, он делает это редко и чаще всего, когда напьется, потому что его язык становится проводником в самые неприятные, колючие секреты его сердца. Как Ким Сокджин, например. Тэхен хмыкает: — Я вижу Чимина раз в неделю, если не реже. Как думаешь, помогает? Чонгук смеется, икнув где-то посередине. — Понятно, — ничего тебе не понятно, думает Тэхен, вцепляясь руками в бортики. Он стоит с вклеенной на лицо улыбкой, как неживой, при этом не чувствуя себя живым вовсе. — Просто все это тяжело. На самом деле, мне тоже кажется, что уже ничего не поможет, даже если я уеду на другой конец планеты, и это, блядь, жуткая дурость, когда башкой понимаешь, а сердцем нет. Тэхен, честно, вот ты никогда не думал… — Чонгук запинается, посмеивается, щипает себя за переносицу. — Никогда не думал, что все наши с тобой проблемы в том, что мы трусы? Бояться отказа и жить с вечным «если бы», потому что. Я даже не знаю, почему. Разбить себе сердце, как будто оно и так целое? Скажи мне, почему ты никогда не говорил Чимину, что любишь его? — Потому что, — «я люблю тебя», почти говорит Тэхен. Чонгук в какой-то части прав, Тэхен понимает это, все их проблемы в том, что они не могут сказать правду. И все становится плохо. У Чонгука с Сокджином, у Тэхена с Чонгуком. Он переминается с ноги на ногу. — Я знаю, он не ответит на мои чувства, а еще он очень добрый и будет меня жалеть. Нахрен мне это все? Уж лучше так. Кто-то заходит, и они смолкают. Тэхена щекочет подбирающийся к горлу пьяный смех. Он поддается ему, пока в закрытой кабинке раздается шум смыва, и Чонгук, глядя на него, тоже начинает трястись в беззвучном хохоте. Вышедший мужчина с неприятием косится в их сторону, прежде чем уйти, даже не сполоснув руки. — Ты ведь тоже думаешь, что Сокджин ужаснется, если ты признаешься ему, — Тэхен знает, зачем говорит это, и ему вновь становится мерзко от себя. Он поправляет челку, отворачиваясь к зеркалу. Фокусируется на себе, на движениях руки и расположении мокрых прядей по лбу, лишь бы не прислушиваться к тяжелому дыханию Чонгука и его громким мыслям. — Ответит тебе «нет», лишит всякой надежды, забьет тебя в угол, из которого уже не будет выхода. Вы же даже не общаетесь нормально. Немного изворотливости — и можно оставить Чонгука при себе, держать его рядом. Мысль кажется настолько утешительной, что несколько секунд Тэхен избегает встречаться с Чонгуком взглядом, чтобы луч надежды угас не сразу. Он прекрасно знает, что, посмотрев на него, тут же перестанет в это верить. — Хватит, — говорит Чонгук. Наверное, он злится. Ну и пусть, горько думает Тэхен, пусть злится сколько влезет. — Все. Я пойду первым и скину Хосока в другую галактику. Выползешь позже, ок? Он не дожидается ответа, отклеивается от стены и исчезает под громкую музыку. Тэхен смотрит на захлопнувшуюся дверь еще пару секунд, ощущая внутри только бесконечную пустоту. Глухоту, немоту и невозможность что-то изменить. Может быть, легкую ненависть. Потом он набирает влажных салфеток и усердно оттирается ими, потому что обслюнявил себе всю грудь и рубашку. К пяти утра все они, напившиеся и счастливые, остаются ждать открытия метро на скамейках, сугробах, блевотне Намджуна, перепившего крепкого алкоголя, и просто ужасных, вечно и отовсюду играющих рождественских песен. Хосок, разлегшийся на Чонгуке, оповещает: — Я подохну без сладкого, просто подохну. Хотя бы сникерс. Милки вэй. Что-нибудь, кто-нибудь. Проходящая мимо компания таких же студентов громко смеется, один парень случайно спотыкается о длинные вытянутые Хосочьи ноги и едва не падает. Начинается водоворот шуток. Холодный ветер почему-то не заставляет всех трезветь по щелчку пальцев. Тэхен чувствует, что его мутит, и вызывается сходить до круглосуточного ради закупки снэков. Никто почему-то не реагирует на его важное заявление, кроме Сокджина, который поднимается вслед за ним. — Пойдем вместе, — мягко обозначает тот. Тэхен вяло передергивает плечами. Тэхен позволяет себе хихикать, когда Сокджин тоже неловко поскальзывается на тротуаре. Они о чем-то говорят, совсем неважном, и снег ложится на их макушки. В Сеуле рано темнеет и поздно светлеет, яркие огни вывесок подсвечивают небольшие сугробы. К утру их уже сметут, либо они растают. — Мне жаль, — вдруг говорит Сокджин, — что мы с тобой нечасто общаемся вне остальных. Ты хороший. Всегда казался мне хорошим. Тэхен прыскает, и тогда Сокджин берет его за руку. Что-то горячее, голодное впивается ему прямо в позвоночник от этого касания. У Сокджина мерзлые руки, длинные пальцы. Он не сжимает их, и Тэхен не сжимает свои. — Мне тоже. Сокджин, ты знал, что очень, очень, очень, очень красивый? С губ слетают сначала три, потом пять, шесть «очень», Тэхен говорит это своим голосом, но почему-то слышит Чонгука. Это даже не должно считаться за флирт, думает он, оттряхивая подошву от налипшего снега. Сокджин ничего не отвечает, отчего ему делается только муторнее. — И мне грустно, что мы не переписываемся без причины, — добавляет Тэхен, — у тебя всегда слишком много всяких дел. Ты бы посмотрел на себя со стороны, хен, выцепить тебя где-то вне столовки в универе такая нереалистичная задача. Сокджин останавливается, и Тэхену приходится сделать то же самое, потому что они все еще держатся за руки. Их глаза встречаются, у Сокджина на ресницах тают снежинки. Он весь красный от холода и смешно хлюпает носом. Тэхен тоже громко шмыгает и смаргивает, но Сокджин остается стоять напротив и предельно просто смотреть ему в глаза. Его большой палец очерчивает полукруг на тыльной стороне ладони Тэхена, а это прикосновение порождает в его теле мурашки и странное ощущение спокойствия, словно все, к чему они шли, все, к чему он сам стремился, все, чего так и не смог достичь, больше не имеет значения. Легкие распирает от кислорода. Выдыхая, получается пар. — У тебя на голове столько снега, — смеется Тэхен. Он помогает стряхнуть Сокджину волосы свободной рукой. Наверное, у них обоих заплетается язык. Чужую ладонь Тэхен держит как бейсбольную биту, крепко и сжимающе, словно отпустив, потеряет опору или всю свою форму. Ему хочется замахнуться их сжатыми, переплетенными пальцами, представить себя питчером, и вместо Сокджина Чонгук, и они недалеко от их общежития, и на дворе осень, и им едва по девятнадцать, и никакого Сокджина вообще еще нет. — А ты бы хотел? — интересуется Сокджин. — Что? — Меня. Вот тогда важная официальная версия трескается и идет нахрен. Когда Сокджин, очень напившийся и точно такой же очень грустный — Тэхен на секунду даже позволяет усмехнуться ядовитой мысли, что смотрит в чужие глаза как в зеркало, настолько все это становится страшно — делает одну несоизмеримо крохотную глупость. Наверное, Чонгуку не понравилось, что Сокджин напросился с Тэхеном. У Тэхена маленькое сердце, и места в нем едва ли хватает на всех. Он знает, о чем Чонгук порой думает, наблюдая за ним — по дороге в университет, на тесной кухне общежития, в очередях супермаркетов, — когда он встает перед Чонгуком на колени, когда поворачивается спиной, когда они уходят с Сокджином, когда Сокджин зачем-то вскакивает за ним, а Тэхен не отнекивается, без другой мысли, без сострадания, с полным пониманием роли, отведенной ему. Чонгук думает: почему ты так безразличен к чужим страданиям? Тэхен просто смотрит. И рушит все на-х-рен. Сокджин пьяно говорит: — Я тебя люблю, — не отводит взгляда и не разжимает ладони, — сильно. Уже давно, ты, наверное, даже не представляешь, как. Именно в этот момент Тэхен забывает, кого зовут Чонгук и имя «Чонгук» тоже, и даже свое — его тело, голова, руки и ноги пустеют, становятся оболочкой, натянутой на какой-то стержень, но и сам Тэхен не может разобрать, какой именно. Он хватается за плечо Сокджина второй рукой, чтобы помнить, но вместо этого только забывает — и забывает, и забывает, и забывает все, что успело произойти. Сокджин очень трезво несуразно продолжает: — Будь со мной, пожалуйста. Тэхен не взвизгивает как школьница, не впадает в истерику и не сбегает, покраснев от смущения. Он не ощущает себя преданным или предающим. Может, немного растерянным, очень по-человечески. Или по-детски. В остальном Тэхен слишком пьян, болен и свободен в ту секунду, чтобы много думать. — Я не знал, — он прочищает горло. Совсем не нравится, как звучит собственный голос. Видимо, Сокджину тоже не нравится, он немного меняется в лице, сжимает губы. Они блестят. Что-то во всем происходящем действительно кажется Тэхену правильным. — Я раньше и не говорил. Но это правда. Я люблю тебя. Тэхен улыбается. Почему-то задирает голову, смотрит на небо — черное-черное, ни звезды. Сокджин вяло цепляется указательным пальцем за его смешную дутую куртку с вышивкой зайца на спине. Тэхену до жути хочется рассмеяться, а потом заплакать. Или подойти к Чонгуку, просто подойти, встать рядом, плечом к плечу, сказать куда-то в тишину — смотри, звезд не видно, жутко, правда? Тэхен хихикает. — Наверное, — соглашается он. — Да пошло оно все в пизду. Тэхен первым целует Сокджина в этом странном темном переулке Тондэмуна, пока недовольный Хосок не орет о том, что их двоих вообще-то потеряли. «Где эти пьяни? Я ведь серьезно уже замерзаю до лодыжек! Мне, получается, ноги при обморожении отрежут до какого места?», — у Хосока очень звонкий голос, когда Хосок пьяный — вопит на две октавы выше и несет всякую чепуху. Кажется, начинается возня в сугробах и то ли Юнги, то ли Чонгук макают орущего Хосока задницей в заиндевелый асфальт. Тэхен успевает подумать, что если бы они не праздновали допуск к зимней сессии и не прошерстили добрую половину баров на студенческой улице, то Хосок вряд ли бы осмелился кричать на Сокджина. Ведь Сокджин хен и, на секундочку, глава университетского студсовета, Хосок бы потом не вымолил прощение. Но в этот самый момент Сокджин все равно слишком занят губами Тэхена на своих. Тэхен решает не отпускать Сокджина как можно дольше, обвивает руками и жмет по лопаткам, кусается, облизывается и очень не хочется складывать штыки в этом глупом крестовом походе против всего мира. Хочется только держать Сокджина, уткнуться ему в плечо и не отпускать, остановить время, чтобы потом, гораздо позже, не встречаться глазами. Или запрокинуть голову и кричать в беззвездье, что пожалуйста, пожалуйста, блядь, пусть только все это будет тупым сном. Тэхен не без удовольствия чмокает Сокджина в губы еще раз, еще и еще, даже когда Сокджин все же обращает внимание на вопли Хосока, разносящиеся по полупустым улицам. Он отстраняется, и Тэхен видит, какой Сокджин красивый. Гораздо красивее, чем он сам. У него горят кончики ушей и щеки, и лихорадочно блестят глаза. Тэхен, чтобы доказать себе или миру, кому-то и что-то, наклоняется и еще раз громко и мокро чмокает Сокджина. И когда они выползают, никто не спрашивает, где же сникерсы, за которыми они по условности уходят. Только Юнги громко смеется, выворачивая Сокджина из-под Тэхена, сгребает его себе. Когда тот улыбается, становятся видны его десны. Хосок ругается, отморозив себе нос, задницу, руки и все остальное. Потом Тэхен незаметно подсаживается обратно к Сокджину, соприкасается с ним плечами. Это приятно. Приятнее, чем думать о том, как в начале сегодняшнего вечера этими же губами, которые целовали Сокджина, признающегося в любви, отсасывал другому в общественном туалете. Все потом, потом. Не сегодня. Тэхен прячет ладонь в чужом кармане и мерзко, грязно доволен. Чонгук очень косо-пьяно смотрит на счастливого Сокджина, совершенно неправильно жмущегося под бок Тэхена. Сокджина, который красный-красный, с распухшими влажными губами. Точно такими же, как у Тэхена. На самом деле, Тэхену в моменте стоически плевать, что Чонгук о чем-то там думает. Ему даже нравится дурманящая сознание мысль, что пусть. Пусть видит. И пусть думает. Чонгук не слепой и все знает, и походу может сложить дошкольное два плюс два. Или не может и поэтому последующую неделю делает вид, что не знает нихрена. Тэхен его даже не винит. Тэхен бы на его месте тоже так поступил. Делать вид, что ничего такого, моя большая тайная и невзаимная любовь, которой я посвятил больше трех лет, не встречается с парнем, а его я систематично ебал просто так — поразительно адекватная реакция. Они ограничиваются двумя короткими, всеобъемлющими сообщениями после того, как Тэхен подсаживается к Сокджину в столовой, перекладывает ему все битые огурцы со своего комплексного обеда, а когда Сокджин поворачивается к нему, Тэхен громко и как-то резко чмокает его в губы при всех. Хосок гогочет, как ненормальный. Намджун прикрывает глаза ладонью и ворчит. Чонгук просто смотрит. «Это правда?» — пишет ему Чонгук спустя пару часов. Тэхен вертит телефон в руке, гадая, что лучше напечатать в ответ, чтобы укусить сильнее. «Да» — лаконично и многозначаще. Тэхен ждет, что Чонгук напишем ему еще что-то. Что-то, что могло бы стать точкой в их дружеских отношениях, очередной невозвратной чертой. Но Чонгук молчит, и Тэхен принимает навязанные немотой правила как новую реальность. Тэхен на Чонгука честной верой и правдой не обижается, потому что в кой-то веке Тэхен с грохотом признает, что смертельно устал от своей прежней жизни. — Ты хочешь поехать со мной в Тэгу на каникулах? Будет классно, на Тонсонно точно поставят большую елку, еще я познакомлю тебя с бабушкой. Ты ей очень понравишься, она падкая на все красивое и блестящее. И драгоценное. Тэхен закидывает руку на плечо Сокджина, и тот невольно хмурится, цедит «да?» с явно выраженной вопросительной интонацией, натягивая звуки на первый слог так же, как натягивает на лицо выражение униженного презрения. Или Тэхену кажется. Он моргает, перебирается ладонью к шее и ерошит чужие волосы. Они тоже крашенные, подвиваются на концах. В теплом свете помещения кажутся медовыми. В Старбаксе после холода улицы становится душно, очередь двигается очень медленно и нудно. Играет очередная рождественская попсовая песня. — Да, — это знак твердости, и Тэхен знает, что должен его продемонстрировать, вручить Сокджину уверенное «да», которое тот жаждет заполучить. — Мне будет грустно одному. Может быть, на неделю? С субботы до субботы, например. Соглашайся. Наверное, Сокджин думает, что теперь что-то ему должен — и это, конечно, чистая правда, которую никто из них не озвучивает, потому что между «нет» и «да» Тэхен все же выбирает «да». Сокджин сутулится, сворачивается в неприметную запятую, отделяющую джентельменские замашки Тэхена от чего-то более привычного. Порой ему хочется толкнуть Сокджина, нагнуть его к раковине и по-звериному стянуть с него брюки зубами. Так должно было быть, когда они целовались в закоулке Тондэмуна, должно быть — вчера, сегодня, завтра, но вместо этого происходит что-то совсем другое, неправильное, жмущее Тэхена и превращающее его в пыль. Он приобнимает Сокджина за плечи, вспоминает все, что должен сказать: — Ты же знаешь, что я тебя не заставляю? — но доказать Сокджину ничего не получается. Что ему остается? Он просто хочет держать его за руку, когда засыпает. — А твои родители знают, что мы — это «мы»? — осторожно спрашивает Сокджин. Тэхен громко прыскает, легкие отчего-то сильно распирает. — Ну, они знают, что я — это «я». Если я захочу поцеловать тебя посреди ужина, они не расстроятся. Наверное, даже если услышат, как мы трахаемся, пока все якобы спят. Сокджин, как хен, поворачивается и влепляет ему затрещину. От его яркой счастливой улыбки становится грустно, и Тэхен выбирает меньшее из зол. Он снова целует Сокджина, облизывая его губы, как собака — мокро и с языком. — Думаю, было бы здорово. Тэхен жмется лбом к лопаткам Сокджина, для таких манипуляций ему приходится чуть наклонится, но плевать. Они начинают говорить о подготовке к сессии, о планах студсовета, в какой-то момент Тэхен просто залипает на голосе, рассматривая торчащие из-под брюк задники Сокджиновых ботинок. Очередь мучительно двигается маленьким перебором шагов. Пахнет кофе и парфюмом Сокджина. Морем. Тэхен невесомо проскальзывает руками по куртке, обнимая его, часто-часто дышит им, и это на самом деле самая большая подлость, которую он только мог сделать. — Все ведь взаправду? Как и должно быть? Сокджин замирает, останавливается на полуслове, а потом так же легко накрывает Тэхеньи ледяные пальцы своими теплыми, крепко сжимает их, покачиваясь из стороны в сторону. Они непроизвольно посмеиваются. — Да, — также уверенно и безапелляционно отвечает ему Сокджин. Тэхену даже завыть хочется. Тэхен говорит: — Пожалуйста, люби меня, — и обнимает Сокджина крепче. И он не должен так. По крайней мере, не с ним. Не опять. Тэхен чувствует себя главной скотиной года, когда Сокджин нежно оборачивается к нему, утыкается носом в нос и дышит им, смотря глубже, чем может позволить себе человек, — и Тэхен видит. Он надломленный и отчаянный. Драгоценный, как фарфоровый сервиз. — Хорошо, — шепчет тот. Теплый и мягкий, как и его буквы. — Сильно и долго. А Тэхен скотина. Самая подлая и несчастная. И нельзя так, совершенно нельзя с Ким Сокджином. Потом они долго целуются в туалете кофейни, настолько, что почти до грязной дрочки, ведь Тэхен мудачье сраное. С Сокджином у Тэхена все совсем плохо. На самом деле, гораздо хуже, чем с Чонгуком. Потому что… Потому что. Потому что Тэхен в этих отношениях теперь сам Чонгук.