Точка Тире

Я уплываю, и время несёт меня с края на край

С берега к берегу, с отмели к отмели

Друг мой прощай.

Знаю, когда-нибудь

С дальнего берега давнего прошлого,

Ветер весенний ночной

Принесёт тебе вздох от меня.

(А.Л. Рыбников "Последняя поэма" — песня из к/ф "Вам и не снилось")

Мне часто снился один и тот же сон. Туман растянулся по лесу многослойной периной, скрывая наш пионерлагерь и все окрестности. Пульсирующей, узорчатой каймой он манил к песчаному берегу, где в застывших лучах янтарного рассвета меня ждал Тополёк. Я в потрёпанной майке и шортах, шёл босиком к нашему месту под кудрявой сосной. Это было наше тайное место, где можно укрыться от мира и побыть рядом друг с другом. Но оставаться в этом сне небезопасно: где‑то в тумане за мной вела свою охоту огромная пума. Она появлялась каждый раз, когда я оказывался здесь. Так мои грёзы омрачал этот кошмарный зверь. Тополёк смущённо смотрел на мои кеды, которые я ему предлагал в качестве подарка. Я лишь кивал, и он, как всегда, медленно касался моей руки. Палец его тёплый и лёгкий проводил по коже две короткие линии: первая буква, пауза, затем следующая. Он быстро научился этому — общаться со мной через прикосновения. — Я завтра уезжаю, — говорил я ему. — Это тебе. На память. Он слушал так внимательно, будто каждое моё слово застывало в нём. В мои ладони он вкладывал ответ: это был маленький камешек, тот, что мы выловили из реки на днях. Камушек ничем не отличался от тысячи других, но Топольку он понравился. Он дарил его мне так, как дарят сокровище. Как частицу души. На горизонте появился парусник. Я вдохнул и, чувствуя себя ребёнком, крикнул: "Паааруус!" он ответил нам гудком, и Тополёк беззвучно рассмеялся, его улыбка обнажила чуть скошенные зубки — та странная улыбка, которую я успел полюбить. Но в ту же секунду выражение его лица изменилось: он посмотрел не на огромное озеро, а куда-то за моей спиной. Я обернулся и увидел гигантскую пуму, готовящуюся к прыжку. Время съёжилось: шорох ветра, свист в ушах, мягкость песка под стопами. Хищник был рядом, её мышцы были напряжены как струна. И я проснулся: это был очередной кошмар, снова этот дикий зверь. Сердце колотилось, за окном ещё было темно. Я сел на край дивана подперев голову руками. В реальности всё было одновременно проще и страшнее. Мы были карамельными детьми вечернего солнца, верящими в любовь как в нечто незыблемое. Я боялся вернуться в лагерь, боялся, что вместо волшебства, которое там было, увижу обычные серые стены и пойму, что чудо было не в месте. Оно было в нас. А нас больше нет. *** С Топольком я познакомился в пионерлагере. Я был обычным пятиклассником, который приехал отдыхать на лето, а он был местным деревенским дурачком, над которым остальные посмеивались. У нас в лагере было достаточно способов занять время. Мне тогда было интересно проявлять фотографии, и я записался в фотокружок. Сам процесс проявки захватывал меня — в красном свете темнели снимки, на холодной фотобумаге появлялись тени и лица, это была как сказка, которая вдруг становилась чем-то настоящими. Некоторое время жизнь в нашем пионерлагере шла своим чередом. Пока не случилось что-то странное. В один очень жаркий день мы всем отрядом пошли на озеро. Помню ещё, как я выбежал вперёд сквозь толпу и ухватил кадр: вереница пионеров словно караван тянулся через пустыню. Снимок потом использовали для стенгазеты. На озере в тот день было шумно. Ребята помладше дрызгались под чутким присмотром вожатых, более старшие растянулись по берегу, побросав свои вещи, то заходили в озеро, то раскинувшись, плюхались на песок и галдели кто о чём. Я сорвал колосок, намереваясь пожевать его на ходу. Я неспешно побрёл вдоль берега. То и дело приходилось обходить других ребят и вожатых, перешагивать через брошенные полотенца и панамки. Кто-то лениво кивал в знак приветствия, кто-то, не отрывался от игры — не замечая происходящее и их звонкие смешные голоса смешивались с плеском волн и отдаленным галдежом чаек. Вскоре я наткнулся на группку товарищей из моего отряда. Ребята расположились полукругом на покрывале у самой кромки воды. Заметив меня, мой приятель Сашка махнул рукой, приглашая меня к ним присоединиться. Без долгих раздумий я опустился на покрывало напротив него. — Я слышал, у местных тут патока знатная есть, — заговорщически прошептал он. — Нужно разузнать, у кого можно раздобыть, и смотаться за ней по-быстрому… Я, подперев голову рукой, лениво покручивал во рту сорванную травинку, медленно погружаясь в дремоту. Мне почудилось, будто я где-то в далеком будущем, говорю с людьми, которых ещё не знаю. Из забытья меня выдернул Сашкин тычок в бок. Он указал в сторону озера, и я невольно обернулся. — Эй, глянь, вон на камне, такой смешной, — пробормотал он. На большом валуне, сидел на корточках маленький мальчик в шортах. На вид он был не намного меня младше. Тогда я еще не знал, кто он такой. Его светлые кудри мягко колыхались на ветру, он пристально вглядывался в свое отражение в воде, а солнечные блики игриво танцевали на его лице. Мне показалось, что это будет отличный кадр, и я сделал снимок. — У нас на днях игра была, — продолжал шептать Сашка. — Вечером в лесу наткнулись на него. Этот дурак, стоял и смотрел на нас, молчал. Мы стали спрашивать, что он тут делает? Чего тут ходит? А он вдруг как зарыдает. Ненормальный он какой-то… дурачок... — Угу, — зачем-то кивнул я. — Говорят, он козявки ест, — Саша не унимался. Он резко вскочил на ноги. Если бы я смотрел на него в этот момент, то наверняка бы заметил, как его глаза сверкнули сталью. — Эй, народ, смотрите! — крикнул Саша, привлекая внимание остальных. И тут же полез на камень. Солнце же пригревало спину. Мальчик поднял голову, и наши взгляды на мгновение пересеклись. Успел ли он увидеть меня? Понять, что это я за ним наблюдаю, что я не хотел ему зла? Сердце болезненно сжалось от нехорошего предчувствия… В следующее мгновение Саша, взобравшись на большой камень, подкрался к нему и резко столкнул его в воду. По пляжу прокатилась волна злорадного, режущего слух хохота. Саша, довольный произведенным эффектом, тыкал пальцем в расходящиеся по воде круги, но вскоре его улыбка сползла с лица. Тут было глубоко, а мальчик не показывался над водой слишком долго для того, кто умеет плавать. С этого камня мы, бывало, прыгали в воду, пытаясь достать до дна, но не удавалось — такая там была чёрная и холодная бездна. Со стороны озера пахнуло сыростью, поднявшийся ветер выдернул меня из оцепенения. Я сорвался с места, быстро взобрался на камень и кинулся в воду за незнакомцем, пока Саша растерянно оглядывался. Вода была мутной, с пузырьками и сияющей, словно звезды, взвесью. Каждое движение мне давалось с трудом. Я быстро погружался в темноту, отчаянно пытаясь хоть что-то разглядеть или нащупать. Когда холодное течение коснулось моей руки, и я, невольно одёрнул её и замер. Незнакомый мне местный мальчик исчез в этой темной воде. Страх начал сдавливать грудь. Надо было возвращаться на поверхность. В тот самый миг, когда надежда почти угасла, где-то ниже я уловил еле различимый и неясный отблеск. Незнакомец беспомощно и отчаянно слабо барахтался, пытаясь цепляться хоть за что-то, но тонул всё глубже в холодной воде. Я бросился в бездну за ним. Мальчик вздрогнул, когда мои пальцы коснулись его плеча – тонкий, испуганный импульс пробежал по его телу. Наверное, так глубоко мы ещё не заплывали: я почувствовал, как заложило уши, а пальцы ног коснулись каменистого дна. Подхватив мальчика под мышки и оттолкнувшись от дна, мы из последних сил поплыли вверх. Вытащив местного на берег, я увидел, что нас уже обступили ребята. Кто-то подошел совсем близко, с любопытством разглядывая нас. Мальчик тяжело давился водой, и его била дрожь. Но он дышал. До боли вцепившись в мою руку, он не отпускал пока я сам не разжал её. Я помог ему перевернуться, и он, наконец, начал откашливаться. Когда он немного успокоился, обессиленный, я растянулся на прогретом песке. В этот момент к нам подбежала вожатая Таисия, с испугом и непониманием в глазах. — Что случилось? Что случилось?! — кричала она, расталкивая ребят. — Дайте пройти! Пчёлкин, а ну в сторону! Увидев меня с местным дурачком, смягчила тон: — Расходимся, ну, живо! Живо! Кыш отсюда! Пока Саша, запинаясь, что-то мямлил Таисии, в свое оправдание, незнакомец, точно не замечая ничего вокруг, медленно стряхнул песок, небрежно одернул шорты и, не оглядываясь, зашагал в сторону леса. Мне не хотелось его так оставлять, но он был свободен от присмотра вожатой, а Таисия стояла рядом, выслушивая Сашку, пристально косясь на меня… *** Следующий день выдался не таким душным: жара ощутимо отступила. Утром, в столовой пахло дымом от подгоревшей каши и какао. Сашка громогласно шутил, стараясь привлечь к себе как можно больше внимания всех вокруг. Поначалу это забавляло, как он ловко переиначивает события, выставляя себя героем, но очень быстро мне это надоело, и я просто тихо сидел позади всех размазывая ложкой по тарелке невкусную пшёнку. Сегодня после завтрака нас обещали отправить помогать библиотекарше. Разбирать пыльные книги в душной комнате мне совсем не хотелось, и прихватив свой "Зенит" незаметно ушёл из лагеря. Мне было необходимо найти того маленького мальчика и извиниться перед ним за Сашу. Я дошел до озера и на пляже обнаружил лишь пустоту, а огромный валун, с которого Саша вчера столкнул его в воду, спал молчаливо. Осторожно ступая по песку, я двинулся дальше, вдоль дюн, изредка делая пейзажные снимки. Река… Дальше тропа круто шла вврех по обрыву и живописно тянулась к местной деревушке. Поднявшись по ней, я вздрогнул, увидев перед собой змейку, которая быстро уползала с моего пути. Взгляд скользнул за ней и выше, на опушке, я разглядел мальчика, лежавшего на животе в тени сосен, окружённого цветущим вереском. Я торопливо подошел ближе и выдохнул — так как не обознался. Не заметив моего приближения, он продолжал что-то увлеченно рисовать в своём альбоме. Я обратил внимание на его грязные пятки, исцарапанные ступни… Наверное, он никогда не носил обуви. Наконец он вздрогнул и обернулся, словно ощутив мой взгляд на себе. Его лицо озарила улыбка. Немного скошенные зубки придавали ей особенную, трогательно-нелепую прелесть. Мы молча смотрели друг на друга. — Привет! — слова сорвались с губ прежде, чем я успел подумать. Тишина между нами разошлась волнами, как от брошенного в воду камня. Я протянул руку, ощущая легкую дрожь в пальцах. Он немного помедлил, словно не решаясь, но все же ответил на рукопожатие. Его пальцы коснулись моей ладони робко и неуверенно. Хотелось не спугнуть его. Я опустился рядом, стараясь быть с ним на одном уровне. Вереск мягко обнял со всех сторон, и в груди разлилось тепло, словно солнечный луч коснулся сердца. Захотелось, чтобы этот миг длился вечно. Чтобы мы остались здесь, вдвоем. Навсегда. Хотя, если присмотреться, сквозь деревья едва проглядывали крыши лагерных корпусов. Незнакомец молчал. Мы оставались рядом. Заглянув через его плечо, я увидел рисунок в альбоме: — Здорово! — на листе красовалась бабочка. Может, пропорции и хромали, линии казались угловатыми, но в целом рисунок смотрелся гармонично. — Как тебя зовут? — мальчик перевернул страницу, покрутил карандаш и старательно вывел: "Игнат Тополёв". Фамилия звучала необычно и красиво. Моя, конечно, тоже не самая распространенная - Можакин, но какая-то несуразная, что ли. — Игнат… — тихо повторил я его имя. Почему-то оно показалось мне совсем не подходящим и тяжеловесным, словно из другой эпохи. — А как ещё можно? — Игнат снова склонился над альбомом. Вскоре он протянул мне листок: "Можно просто Тополь". — Тополь? Тополёк… — я улыбнулся. Да, это звучало гораздо лучше. Он и сам был тоненький, изящный — словно юный, стройный тополь... — А я Лёня. — Тополёк кивнул. Я замялся, собираясь с духом. Подходил к самому важному. — А ты не разговариваешь? — в этот раз Тополёк пожал плечами и написал: "Не могу. Не получается. Пытался и сам, и бабушка пыталась научить. Но всё не получается." — Понятно, — кивнул я. Тогда я воспринял это совершенно обычным, не понимая, почему другие считали его ненормальным. — А ты меня хорошо слышишь? — Тополёк вывел в альбоме: "Нормально. Но иногда мне сложно разобрать. Гудит!" Я думал посидеть вот так ещё, пообщаться, но тишину леса пронзила резкая трель горна — в лагере начиналась линейка. Я поморщился, словно от зубной боли. — Мне пора, — сказал я, чувствуя, как слова режут воздух между нами. — Увидимся? — Тополёк кивнул. Я нехотя поднялся. Нужно было идти. Сделав несколько шагов, я обернулся. Тополёк сидел, обхватив колени руками, маленький и одинокий в окружении вереска. Я крикнул во весь голос: — Я завтра приду! — он поднял голову и кивнул в ответ. *** Сдружились мы с Топольком легко и быстро. Мы виделись каждый день, общались о том, о сём, молчали, бегали, играли на дюнах, да просто были рядом. Я угощал его ирисками "Кис-Кис" и рассказывал о своём кружке по фото, о дискотеках, о кино, которое мы смотрели в последний раз. Вспоминал свои любимые песни, и те что мы пели у костра. Тополёк не знал ни "Break free", ни "The final countdown", ни строчек наших песен ни "Паромщика", ни "Пять минут тишины" — но он слушал мои неуклюжие попытки наиграть мелодии с неподдельным интересом. В школу он не ходил, пионерский галстук никогда не обвивал его шею. Он ходил босиком по росе, беззаботно лазал по деревьям, с жадностью дышал воздухом, наслаждался вкусом ягод, цветом закатных облаков. Его свобода меня очаровывала, воспитанного в строгих рамках расписаний и линеек. И вскоре у нас появилось своё тайное место – у разлапистой сосны на высоких дюнах, откуда открывался захватывающий вид на озеро. Это был наш штаб, наша крепость, наш маленький мир. Поначалу общение давалось непросто. Мои каракули с трудом разбирал даже я сам, а чтобы Тополёк услышал меня, приходилось наклоняться почти вплотную к его уху. Зато его собственные буквы — крупные, старательно выведенные - завораживали своей каллиграфической красотой и не каждый мой знакомый мог бы похвастаться таким почерком. Мне было интересно узнать, сколько ему лет. — Я родился 5 января 1975-го, а ты когда? — спросил я его. Тополёк стал выводить очень медленно буквы в альбоме, то и дело останавливаясь и трогая лицо в задумчивости. "Может, в июле. Или в августе. Наверно, когда малина поспевает или на озере долго тепло. Бабушка никогда не называла. Цифры." Понятно, — кивнул я и вздохнул от того, что у нас имеется эта медлительность в общении, она порой вызывала у меня легкое раздражение. Несколько дней я раздумывал о том, как бы нам преодолеть этот барьер, пока меня не озарила простая мысль. И как я раньше не додумался?! Мой дедушка, работавший радистом и часто общавшийся с американскими коллегами, не только учил меня английскому, но и познакомил с азбукой Морзе. Я решил научить Тополька морзянке. — Вот это точка, — сказал я, коснувшись пальцем его колена. — А это тире, — я провел длинную полоску. — Из точек и тире и состоит азбука Морзе. Точка-тире — это буква "А". Тире и три точки — "Б". Тополёк внимательно следил за тем, как я выводил каждую букву у него на коленке, и записывал обозначения в свой альбом. Точки — лёгкие и быстрые давались играючи, а вот с тире возникала заминка. Каждый раз, когда я тянул линию, Тополёнка передёргивало от щекотки, и в его глазах появлялся смех. Оказалось, что провести тире сложнее — это не просто черта на коже, это умение найти правильный ритм, установить связь. И мы учились, постигая азбуку прикосновений. Вскоре мы заговорили на новом языке доступным нам двоим. Так устроившись на дюнах, мы делились самым сокровенным: "О чем ты мечтаешь?" — выводил я пальцем вопрос на его руке стараясь не щекотать. "Парус" — вывел Тополёк в ответ. Я не сразу понял и по привычке переспросил вслух, но Тополёк лишь поднял руку, указывая на озеро. Вдалеке, словно белая птица, парил белый парусник — ребята из кружка юнг снова вышли на воду. "Парус…" — дошло до меня. Я хлопнул себя по лбу. Тополёк всё это время внимательно следил за парусом, сосредоточенно. Потом перевёл взгляд на меня и раскрыл свой альбом на старой странице – там, где был нарисованный им парусник. Снова посмотрел на настоящий, словно смущаясь. Меня осенило! Набрав в грудь воздуха, я выкрикнул во всю силу: "Парус!" — "Пааруус!" — К нам никто не обернулся. Я крикнул ещё раз, так громко, как только мог — "Пааруус!". Наконец, кто-то заметил нас и помахал в ответ. Тополёк беззвучно рассмеялся и замахал ребятам на паруснике. Затем донёсся гудок — сигнал, адресованный нам. Тополёк пришёл в восторг и одарил меня самой счастливой улыбкой, какую я когда-либо видел. Внезапно Тополёк наклонился, смочил палец слюной и легонько размазал кровь по своей израненной пятке. — Ну что ты, — выдохнул я и тихонько вывел у него на плече — "Надо обувь носить". Тополёк смущённо пожал плечами, взял мою руку и вывел на ладони: "У меня лишь валенки на все времена", — моё лицо, должно быть, выражало крайнее удивление или сочувствие, потому что Тополёк лишь пожал плечами. *** Конец смены подкрался незаметно — не успел я оглянуться, как уже вдыхал дым у большого прощального костра. Старшие ребята кидали в пламя хворост, и искры взлетали в ночное небо, чтобы тут же бесследно погаснуть в темноте. Мы сидели плечом к плечу, обнявшись, и наши голоса сплетались в костровые песни, такие знакомые и такие родные. Школа уже маячила на горизонте, но здесь, в этом кругу тепла, в отблесках костра, она казалась далекой и неважной. В горле предательски саднило, и глаза щипало от подступающих слез. В эту минуту у костра даже обиды и неудачи таяли, как снег на ладони. Только тепло, только объятья, только мы… Как ни тяжело было покидать наш круг, нужно было идти. Обещание уносило меня на тропинку в темнеющий лес. Мы с Тополёнком должны были увидеться там, на месте нашего знакомства. Пока остальные пели у костра, я осторожно побрёл вдоль деревянных корпусов, стараясь не привлекать внимания. Тополёк был там — он верил мне, а значит ждал. Завидев меня первым в сгущающихся в сумерках он откинул со лба непослушную прядь волос, я увидел как в его глазах пылал такой живой, такой радостный огонёк, что сердце мое забилось чаще. Не дожидаясь, пока я подойду, он сорвался с места, и вот уже его тёплое дыхание коснулось моего плеча. "Привет!", — скользнул он кончиками пальцев по моей ладони. В этом мимолетном касании было столько нежности, столько предвкушения нашей прощальной встречи. Я обнял его крепче. Он явно хотел что-то мне предложить… Под моими лопатками, словно робкое признание, проступило: "Давай походим по воде?", — я с готовностью кивнул. Мы осторожно спустились к речке, вода в ней была прохладной и едва доходила до щиколотки, а течение плавным и тихим. Мы брели по мелководью. В каждом взгляде, в каждом движении – немного смущения, немного радости, немного грусти. Мы ходили по воде, и я видел, как Тополёк словно превращался в маленький, отважный парусник, готовый отправиться в долгое плавание. Мы ведь на самом деле так мало друг о друге знали, но Тополёк был счастлив, и я улыбался. Мы остановились посреди реки, вода ласково плескалась вокруг щиколоток. Задрав голову, я глядел на недозрелую луну — тонкий, яркий месяц поднимался в небе за деревьями, словно приглашая к мечтам. Машинально я отметил, что кто-то, возможно, возьмет себе мои кроссовки оставленные у костра, а скольких трудов стоило предкам их достать. Тополёк же нагнулся, пошарил рукой по песчаному дну и поднял что-то. Повертел в пальцах и опустил обратно в воду. Сделал так ещё несколько раз, пока не достал то, что явно пришлось ему по душе. Он держал в ладонях маленький камешек. Гладкий, округлый - он ничем не отличался от тысячи других, но Тополёк держал его как сокровище. — Красивый, — сказал я, в моём голосе прозвучала та же тихая радость, что светилась в его глазах. Тополёк осторожно вложил в мою ладонь камешек. "Без тебя мне будет нескем играть. Потому что больше друзей у меня нет", — аккуратно вывел Тополёк у меня на руке. — Вовсе не обязательно иметь много друзей, чтобы… — а закончить фразу я не смог. Я запнулся, обрывок фразы повис в воздухе. Тополёк прижался ко мне всем телом, я почувствовал как сильно бьётся его сердце. Мне не показалось это странным — ведь ничто в нашем общении не могло быть странным. Всё было так, как и должно было быть… Не давая мне времени опомниться Тополёк мягко прижался своими губами к моим. Колени подкосились, в висках застучало, в ушах зазвенело, и моё сердце забилось часто-часто, наполняя грудь сладкой, почти невыносимой теплотой. Я не отпустил этот поцелуй, дыша неровно и ощущая его близкое дыхание — такое родное, такое успокаивающее, — а пальцы мои тем временем скользили по его спине, повторяясь снова и снова: четыре тире, точка, два тире, точка, три тире, точка, тире, три точки, тире, точка, тире… "Тополёк, Тополёк, Тополёк" *** На следующее утро, заметив Тополька, который не решался подойти ближе к нашему автобусу, я выскочил наружу, сбросил свои кроссовки и протянул их ему. В горле стоял ком, я почти задыхался от внезапного порыва, но не мог поступить иначе. — Чё, совсем кукуха поехала? Он же дикий! — презрительно бросил Саша, когда увидел, что я вернулся к автобусу разутый. В ответ я лишь развел руками, чувствуя, как внутри разливается странная смесь грусти и облегчения. Когда же мы наконец тронулись, я обернулся и долго смотрел на силуэт Тополька. Он одиноко стоял, смущенно держа мои кеды, на фоне леса. То был далёкий восемьдесят шестой год… Год нашей наивной, чистой дружбы… А потом медленно подкрались лихие девяностые, и словно тяжёлым катком растоптали все наши хрупкие, детские надежды, оставив лишь осколки…