Точка Тире

Моя беда, а не вина

Что я, наивности образчик

Любовь, обманная страна, обманная страна

И каждый житель в ней обманщик

Зачем я плачу пред тобой

И улыбаюсь так некстати

Неверная страна любовь

Там каждый человек, предатель.

(Э.А. Рязанов «Любовь — волшебная страна» — поэма из к/ф «Жестокий романс»)

Прошёл год, как Лёню унёс автобус в звенящую даль. Милого друга похитил большой и неизвестный мне мир. Я ждал. Высматривал его среди пионеров, приехавших в лагерь следующим летом, но всё без толку. Время шло… а я не находил его лица. Растянувшись на песке, я смотрел на луну в надежде на то, что Лёня тоже на неё смотрит. В пионерлагерь стало приезжать всё меньше ребят. Наша соседка, что там работала, совсем сникла и с бабушкой почти не разговаривала. Писал ей, просил узнать про Лёню, а она только руками разводила. Как-то раз подслушал её разговор с кем-то: "Раньше в лагере работала, а теперь, видать, закроют его совсем. И справки эти от отдыхающих… Теперь пылятся в старом корпусе, только и годятся что на макулатуру". А потом бабушка сказала, что соседка умерла… Тогда мне страшно стало. Будто и не было её никогда. За Лёню стал переживать: а вдруг и с ним что-то случилось? Но я гнал эти мысли прочь. Мне же не оставалось ничего другого, как рискнуть. Наступила зима. Пионерлагерь пустовал. В старом корпусе хранили справки с данными отдыхающих, и я был уверен, что там есть и его. Взяв с собой увесистый кирпич, я разбил окно и проник в корпус. Сердце колотилось. Я решил, что мне нужна только одна карточка — Лёнина, и больше ничего. Коробок с записями оказалось огромное количество, и Лёня был не единственным пионером с таким именем. Всё, что я знал наверняка — его имя и фамилию, написанные на кедах, которые он мне подарил. Пошарив во множестве справок, я нашёл ту самую единственную, которая мне была нужна. Его запись ничем не отличалась от остальных, но для меня она была путеводной ниточкой нашего братства. Через пару дней смотрю — коробки выносят, куда-то увозят. А мне уже всё равно. Я и так всё, что в справке было написано, наизусть выучил. Несколько раз переписал в свой альбом. В справке был указан адрес Лёни — он жил в Тольятти. Я достал карту и нашёл этот город. Далеко… Сначала нужно было добраться до Питера, а там на поезд, в Москве сделать пересадку до Тольятти. Я изучал старый атлас, писал на картонках фразы – "Довезите до города!", "Я к другу!", "Не говорю". Сложность — деньги. Я помогал соседям: колотил дрова, таскал воду, собирал ягоды и грибы, чистил выгребные ямы. Мои руки немели, спина ныла, но я знал, что каждая копейка приближает меня к Лёне. Стоял на трассе и предлагал проезжающим ягоды, грибы, старые вещи. Иногда удавалось что-то продать, а чаще просто бибикали или проезжали мимо, и я чувствовал себя беспомощным и одиноким. Но я знал, что Лёня ждёт меня, и это придавало мне сил. Собрав достаточную сумму, я с волнением вышел на трассу с табличкой "Санкт-Петербург". Бабушка же, завидя меня с этой табличкой, сильно разнервничалась и увела меня обратно в дом. Рисуя в альбоме и делая записи, я объяснил ей, что должен найти друга. Она долго молчала, о чём-то говорила с нашими соседями по дому, с дядей Вовой, а потом он отвёл меня в другой посёлок по очень долгой лесной дороге. В душном кабинете с запахом пыли и старых бумаг он получил для меня какой-то документ. Он не объяснил, зачем он нужен, лишь попросил всегда держать при себе. В этом документе значилась дата моего рождения: 23 июля 1977-го. Я подумал, что Лёня очень обрадуется, когда узнает эти цифры. Дядя Вова проводил меня до автобусной остановки, где махнул рукой и ушёл в сторону лавки. Питер меня чуть не раздавил. Я таких городов никогда не видел: такое количество людей, транспорта, светофоров, переходов, метро! Всё мелькало и гудело так, что голова кружилась. Я испуганно метался между домами. Ночевал, где придётся: в тёмных подъездах, под лестницами. Однажды ко мне подошёл какой-то усатый дядя, что-то говорил, размахивая руками. Я достал свои картонки, показал, что не умею говорить и ищу друга. Он посмотрел на меня странно, покрутил пальцем у виска и ушёл. Может, ему нужна была помощь. Первый мой визит в город закончился ничем, и я вернулся обратно в нашу деревеньку. Мысли о Лёне не отпускали. Прошёл год, и я снова отправился в город. Но я не знал, что рубли поменялись! Я попытался купить пирожок на вокзале, а продавщица закричала и позвала милиционера. Тот долго разглядывал мои деньги, потом схватил меня за руку. В отделении я достал свои картонки, показал паспорт. Милиционеры долго смеялись, а потом отпустили. Как я понял - это были старые деньги, никому не нужные. Наверное, они подумали, что я дурачок. Теперь мне нужно было собрать деньги нового образца. Я стал внимательно следить за тем, какие купюры попадают ко мне в руки. Прошёл ещё год, а может, и два. Лето выдалось урожайное, и мне удалось неплохо заработать на ягодах и грибах. К тому же я нашёл старое рваное пальто, которое зашил. Наступала осень. Я думал отложить поездку до следующего года, но откладывать больше не мог. Всё внутри царапало и давило, мне нужен был Лёня. Мне нужно было найти его. С трудом, но я оказался в поезде на Тольятти. Одна только покупка билета чего стоила. Объяснить кассиру, куда мне нужно, оказалось настоящим испытанием. Показывал на бумаге нарисованный поезд, город, тыкал пальцем в расписание. К счастью, женщина оказалась терпеливой и понятливой. Сложной оказалась и пересадка в Москве. Огромный вокзал, толпы людей. Пришлось хватать за рукава проходящих, показывать свои картонки, билет и жестами спрашивать, куда идти. Кто-то хмурился и отмахивался, не понимая меня, а кто-то, нахмурив брови, пытался вникнуть в мои объяснения. Одна проводница, увидев мой билет, сочувственно кивнула и, взяв меня за руку, повела через толпу, показывая направление. В вагоне тоже было непросто. Страх пропустить свою остановку не давал покоя, я почти не спал. Я бдительно следил за мелькающими за окном дивными пейзажами. Тольятти… Сердце бешено колотилось от предвкушения встречи! Город оказался совсем другим, не таким суетливым как Питер, и люди здесь одевались краше и ярче. Идя по нужному адресу, я то и дело оглядывался, высматривая Лёню. Вот-вот, ещё немного… Казалось, он совсем рядом, за поворотом. Наконец я нашёл нужный дом и позвонил. Дверь открыла крупная женщина. Я протянул ей картонки, объясняя, кто я и кого ищу. Удивление в её глазах сменилось пониманием, когда она узнала, что я не разговариваю. Она пригласила меня войти. Это была обычная квартира. Но вдруг я замер, как громом поражённый! За стеклом шкафа была фотография Лёни. Вот он, мой друг! Лёня среди незнакомых людей, повзрослевший, изменившийся. Наконец женщина написала мне на листке, что она – мама Лёни, и что он сейчас учится в Санкт-Петербурге, на филологическом. Она дала мне его адрес. Питер… Мне нужно обратно в Питер! В груди будто солнце взорвалось! Бабушка всегда говорила, что найти кого-то в этом мире – всё равно, что искать иголку в стоге сена. Но я нашёл! Я нашёл его новый адрес! И теперь обязательно увижу его! Главное – он жив и здоров! *** Петербург в ноябре сочился слякотью и безнадёгой, как промокшая папироса дешёвым табаком. Вторая половина девяностых… я оседал в съёмной квартире, где вечно пахло сыростью и залежалой тоской. Филологический факультет… Я не думал, что буду учиться, но как-то затянуло, завертело, и вот я живу с Машкой. То было время сумбурное: деньги обесценивались, повсюду талоны, зарплату выдавали с задержками, а надежды на светлое будущее скукоживались, как месиво из мокрых опавших листьев под ногами, перемешанных с грязью. Чтобы хоть как-то скрасить своё существование, я курил и пьянствовал, пробовал разное… пытаясь казаться старше и независимее, чем был на самом деле. Мне было тоскливо, и я прятался за маской равнодушия и баса, но боясь посмотреть на себя. Только закончил моросить дождь, тучи разошлись, обнажая синее небо, а по мокрому асфальту был размазан оранжевый свет фонарей. Я ехал в трамвае, а напротив меня сидела группа глухонемых, увлечённо общаясь на своём языке жестов, они вышивали пуговицы слов невидимыми нитями. Я невольно засмотрелся на них, на изящные движения рук, и вдруг поймал себя на том, что бессознательно отстукиваю пальцами какой-то ритм на коленке: точка, точка, точка, тире, точка… Словно ожил забытый код, какой-то обрывок из прошлой жизни, отчаянный сигнал, что-то очень далёкое и важное, но ускользающее от сознания. Невыносимо сильно захотелось курить. К нам в тот вечер пришли друзьяшки Машки и пара случайно прибившихся личностей. Мы что-то отмечали, вроде Машиного дня рождения, который был на днях. Полумрак съёмной хаты, дешёвый алкоголь, табачный дым в три слоя и какие-то закуски сомнительного происхождения. — А не спеть ли нам песню… А-а-а-а не спеть?! — Борька, гитарист, двоюродный брат Машки, весело исполнял свою пародию на "Чижа", коверкая аккорды. Остальные ржали, кидали свои варианты, а я молча вскрывал очередную бутылку, чувствуя себя лишним в этой чужой для меня Машкиной компашке. — Ну, чё, ставим на то, кто первым нажрётся? — Да я сегодня как стекло, — буркнул я в ответ, пытаясь прикурить "Приму". Это было неправдой. Я всегда быстро напивался, но тщательно это скрывал. — Да ладно ты. Вот Машуличка! — Да, Маня держится как кремень… А это было уже ближе к правде. Маша обладала удивительной стойкостью к алкоголю или умело делала вид, во всяком случае, у неё это получилось лучше, чем у меня. — А если замешать? Может, кто сгоняет в ларёк за "Ершом"? — предложил кто-то. Машин друг Ярик поднял указательный палец вверх и выкрикнул: — Сейчас всё организуем! — и ушёл, мы вслед только посмеялись его энтузиазму и продолжили куролесить. Вскоре, в самый разгар пьяного балагана, в прихожей раздался бодрый голос вернувшегося Ярика: — Эй, народ! Тут я вам кое-кого привёл! "О нет, нет, нет!" – мысленно простонал я, идя к двери. У порога стоял лучезарный Ярик с двумя пакетами, а за его спиной маячили силуэты каких-то девиц, одетых вызывающе ярко. Пройдя в комнату, Ярик начал рассаживать своих спутниц по нашей убогой мебели, когда Борька закричал: — Блять!! — заорал он. — Ёб твою мать, ах же, блять, совсем забыл! Все взгляды устремились на гитариста. — Забыл чего? — поинтересовался кто-то. — Сука, я ж сегодня уезжаю! — Борька забегал по комнате, как угорелый. — Мне же на поезд надо! Воцарилась суета. Борька, покраснев, носился по комнате с выражением вселенской паники на лице. Машка всплеснула руками. — Борь, ну как же так? Ты же говорил, что завтра! — укоризненно покачала она головой. — Да я… Блять, совсем нахуй, вылетело из головы! — оправдывался Борька, шаря по карманам в поисках билета. — Точно! Вот же! Ёбанный ты в рот! Поезд через час! Сука! Мне бежать надо! Я почувствовал, как внутри меня зарождается надежда. — Засада… — я почти неслышно, но с напускным сожалением произнёс. — Ну, тогда идём провожать! — Ох, какая невезуха, ёпт. Дамы, в другой раз, — Ярик быстро залил в себя пару стопок и стал жестикулировать, поднимая ничего не понимающих девушек из-за стола. — Так ведь, Лёнь… Ключ-то ещё не сделали! Ты останешься, тогда! — Машка посмотрела на меня с решительным беспокойством. Мы потеряли ключи и ждали, когда нам сделают дубликат. Во встревоженных глазах Маши мелькнула благодарность, а в моих — почти неприкрытое ликование. — Кхм, извините, конечно… — Машка развела руками. — Но тут такое дело… Пиздец! Поезд, надо проводить Борю! Ярик скривился, но возражать не стал. Подхватив под руки своих спутниц, он двинулся к выходу, бурча под нос что-то о "нецелесообразной трате денег". Остальные стали одеваться. — Так, давай, давай ровней, — Маша осторожно поддерживала Ярика. – Ты что, пьяненький? — Да, я выпил-то… Лёнь, сколько? Я не пьян, так, с легоньку. Лёнь, принеси мне лучку для равновесия! Брати-и-и-ишка. Пока Ярик нёс какую-то пьяную самодеятельность, Маша обратилась ко мне: — Посторожи, ладно! — в ответ я кивнул, и Маша поцеловала меня в щёку. Я решил проводить всю эту компанию до порога дома, накинул на себя куртку и спустился по лестнице вниз, предвкушая тишину и возможность побыть одному. Борька, словно подгоняемый ветром, быстро зашагал прочь в синеву, остальные потянулись за ним вереницей теней. Я смотрел им вслед, мысленно провожая. Хотел было уже вернуться в квартиру, как вдруг мой взгляд выхватил у фонарного столба одинокую фигуру. Парень в нелепых жёлтых резиновых сапогах, с сумкой за плечом, в зашитом пальто, замотанный в выцветший шарф и с широко раскрытыми глазами, смотрел на меня с волнением! Что-то смутное шевельнулось в глубине памяти, как будто я увидел гостя из края вересковых долин, где обитают хрустальные сказы. Он был похож на маленького мальчика, с которым меня однажды свела судьба в пионерском лагере, кажется, в чей-то другой истории… Тополёк… Я замер, зачарованный этим видением. Свет фонаря, падавший на его лицо, казался каким-то нереальным, потусторонним. И вдруг я почувствовал, как вновь окунаюсь с головой в этот поток забытых эмоций, в воспоминания о детстве, которое было, но безвозвратно ушло. Тополёк улыбнулся — и от этой улыбки в душе что-то дрогнуло, будто от нежного прикосновения. Он сильно изменился, но я узнал его. Высокий, даже выше меня. Волосы отросли и касались плеч, нос стал шире, черты приобрели резкость и какую-то глубину. Но когда он подошёл и обнял меня так тепло, так отчаянно, словно боялся проснуться от дивного сна, я узнал в этом прикосновении того самого Тополька, он был лучиком солнца, пробивающимся сквозь тьму. — Привет, родной! — выдохнул я, чувствуя его тепло сквозь ткань куртки. Тополёк молчал, и в этой тишине я вдруг почувствовал что-то неладное. Мне показалось, что едва показавшееся солнце снова скрылось за иссиня-чёрными тучами. — Игнат? Какими судьбами? Тополёк… — повторил я уже тише, неуверенно. С каждой секундой мой голос терял решимость, а его объятия становились всё крепче, словно пытаясь впитать меня в себя. Его ладонь нерешительно скользнула вдоль моего позвоночника, задержалась у затылка, и вдруг я почувствовал лёгкие, почти невесомые прикосновения. Он выводил азбукой Морзе: "Привет, Лёня. Я потерял слух". Холодок пробежал по коже, а вместе с ним поднялось из глубины чувство неловкости. Возникло острое желание, чтобы этот момент остался только между нами… чтобы никто не увидел эту картину: обнимающихся парней. Я быстро разжал объятия и повел Тополька в квартиру. Я пустил его в свой привычный хаос. Тополёк поморщился, оглядывая захламлённую комнату. Заметил, как он косится на окурки в пепельнице, на разбросанные вещи, на кучу грязной посуды. "Извини, тут немного… не прибрано", — провёл я по его руке. Я смутился. Не зная, как быть дальше, толкнул раму форточки — пусть осенний воздух выветрит этот запах прокисшего компота и моё замешательство. Я задернул шторы, сорвал со стола бутылку водки и жадно припал к горлышку, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по горлу. Выудил из пачки сигарету и затянулся, пытаясь унять подкатившую тошноту. В его глазах мелькнуло восхищение, как будто он видел в этом хаосе не беспорядок, а что-то важное. "Ничего", — вывел Тополёк в ответ, и в уголках его губ заиграла улыбка. Я достал из комода позолоченный брелок, найденный когда-то на барахолке. Фальшивое золото предательски сверкнуло. "Это тебе… Держи, родной", — я чувствовал себя неловко. Словно пытался откупиться за что-то, возместить некую вину. Вину за то, что оставил его, вину за то, что почти не вспоминал, вину за то, что наше детство превратилось в старый альбом, который пылился где-то в маминой квартире. Тополёк бережно взял брелок, разглядывая его с таким трепетом, будто это не безделушка с барахолки, а настоящее сокровище. Он вынул из сумки паспорт, протягивая его мне как доказательство своей реальности, как пропуск в мир, где мы когда-то были вместе. "Вот. Посмотри", — чувственно вывел он у меня на запястье, как делятся чем-то сокровенным. В его глазах блестела надежда — чистая и неистребимая вера в то, что вот сейчас произойдёт чудо, всё изменится, и его чувства обретут крылья. Я пролистал паспорт, машинально кивнул, не вглядываясь в цифры. — Ага… ага… — Произнёс я вслух и про себя подумал: зачем он это показывает? Что я должен сказать? Поздравить с прошедшим днём рождения? Или, может, рассказать о своих проблемах, о том, как катится жизнь в никуда? Я затянулся сигаретой, чувствуя, что в табак было подмешано что-то ещё, горьковато-сладкое, въедливое. "Теперь ты знаешь, когда я родился", — вывел Тополёк с серьезным видом, как будто это имеет какое-то значение, а затем коснулся моего лица: "Ты совсем не изменился". — Да ну, — усмехнулся я, вяло возвращая ему паспорт и продолжая на нашем языке прикосновений: "Все меняются. Все. Просто ты не видел меня все эти годы. Жизнь, знаешь ли, сложная штука". Я зачем-то предложил ему выпить. Зачем? Чтобы что? Заглушить неловкость? Утопить свою тоску? Тополёк сначала покачал головой, но я так сильно вздохнул, так безнадежно посмотрел на него, что он, боясь меня обидеть, боясь что-то разрушить, залпом закинул в себя рюмку. Его перекосило, но он тут же постарался улыбнуться, как будто доказывая, что всё хорошо, что он готов на всё ради меня. — Мужик! — я одобрительно кивнул, забыв, что он не слышит. Тополёк вытянулся, потупил взгляд и тяжело опустился на диван. Я суетливо предложил хлеба с маслом. Он зажмурился и, давясь, откусил кусок. Я всё ещё не знал, что делать. В голове метались обрывки мыслей: Что, если кто-то узнает о нас? Что я скажу? Может, он просто проходил мимо и сейчас уйдёт по своим делам? Тополёк так был рад меня видеть, что так и остался в своём пальто и сумку не снял. Со стороны могло показаться, что он зашёл случайно и уже собирался уходить. Не знаю зачем, но я сел рядом и приобнял его, мне нужно было отвлечься, и я вывел на его плече первое, что пришло в голову: "В чём разница между правдой и истиной?" Тополёк рассеянно покачал головой. Задумался, потом нежно взял мою руку: "Наверное, правда – это то, что утекает вниз, а истина — выше", — прикоснулся он ко мне после раздумий. — Ох, — выдохнул я. — Истина не бывает горькой. А на его руке я изобразил: "Отлично. Молодец. Родной". Тополёк коротко кивнул. "Я люблю тебя", — вывел он, глядя прямо в глаза. Я пропал. Тополёк протянул мне свой альбом. В нём запечатлелась целая история его поисков. Кеды, которые я ему подарил, поезда, станции, лица, сбор ягод в лесу, какие-то загадочные символы, бабочки и непонятные рисунки — всё сплелось в безумный, но искренний рассказ о его жизни, посвященной мне. В прошлом я бы, наверное, назвал эти рисунки красивыми, трогательными. Сейчас же я видел в них лишь кривые линии, спутанные пропорции и неумелость. От этого мне становилось неловко, почти физически больно. И вот последняя страница альбома… Одинокий парусник, беспомощно раскачивающийся на волнах, а на палубе двое мальчиков, тщетно пытающихся удержать штурвал. Это было невыносимо. Голова закружилась. Я затянулся сигаретой до рези в лёгких. Он видел во мне кого-то другого, того, кем я был когда-то и кем уже никогда не буду. И это злило, заманивало, одновременно противно и приятно. Мне вдруг захотелось, чтобы он исчез, и чтобы он остался навсегда – я сам запутался в том, кто я и чего хочу. Его губы коснулись моих — неумело, робко, будто боялся спугнуть. Сухие и обветренные. Странное чувство — отвращение к себе за то, что позволяю этому происходить, и одновременно — ледяное любопытство. От Тополька пахло детским мылом и ягодами. Малиной. Тополёк начал расстегивать деревянные пуговицы на моём свитере. Я не сопротивлялся и не помогал — просто смотрел, как он раздевает меня, будто совершает священный ритуал. Мой свитер, купленный ещё в школе… Какая глупость, что он до сих пор на мне. В голове крутилось: он видит во мне не меня, а того пионера. Он хочет вернуться в прошлое, но прошлого больше нет. Всё поменялось, у меня была взрослая жизнь полная отчаяния, а у него беззаботная, где-то в облаках. Хотел ли я сбежать? Не знаю. Его прикосновения становились смелее. Он был как зачарованный, очарованный мной. Ему нравилось во мне всё. Какой же я мягкотелый, — подумал я, испытывая странную смесь самолюбования и отвращения. Но для него я всё ещё тот самый Лёня из пионерлагеря. И всё же в душе я надеялся, что его страсть вырвет меня из этого болота. Что я вновь почувствую себя живым. Что всё вернётся на круги своя: наша страна — самая большая и великая, впереди — светлое будущее, и там наверняка совсем не нужно будет умирать. Я отпил водки и тут же впился в губы Тополька. Грубо, жадно. Мой язык проникал всё глубже, исследуя его рот, сталкиваясь с неловким языком Тополька. Он сильно раскрывал рот, словно стремясь поглотить меня целиком, и этот порыв захватывал меня… Он совсем не умел целоваться. Я чувствовал, как его тело начинает дрожать от моих прикосновений. Мне нужно было ещё выпить. На мгновение я разорвал поцелуй, чувствуя, как внутри нарастает жар. Вставая, Тополёк не теряя времени стянул с меня свитер, оставив меня в майке. Я машинально налил рюмку водки и для Тополька, но едва успел протянуть её, как почувствовал его руки на своих ногах. Они крадучись поднимались вверх, к ремню. Я замер, словно парализованный. Он смотрел на меня снизу вверх, его глаза искрились щенячьем обожанием. Быстрыми, уверенными движениями Тополёк расстегнул ремень. Брюки медленно съехали вниз, и я сглотнул, ощущая, как внутри всё сжимается от предвкушения. В ту же секунду он подцепил ткань нижнего белья, коснулся живота и потянул вниз. Кожа горела от его прикосновений, мой член повис над его лицом. С нежностью он стал поглаживать мои бёдра, касаться горячим кончиком языка яичек и проскользил вверх по уздечке, принимая в себя мою плоть. Так смело, как страстно… Я растворялся в его прикосновениях, пьянел от близости. Тополёк… Отрезвил меня внезапно, оглушительный, словно взрыв снаряда, разрывающий тишину, Машин яростный возглас: — Что за хуйня тут у вас происходит?! Я почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя ледяную пустоту. Маша застыла у входа в комнату. Нужно было быстро что-то придумать, но в голове разорвалась паническая бомба – мысль о предстоящем скандале. Что, если мама узнает? Что скажут соседи? Маша же дура?! Меня пронзил дикий страх, ликвидировавший все остатки разума. — Маша, это не… он… он сам полез! Я ничего не делал! — слова вылетели из меня сбивчиво, как глухой хрип. Тополёк растерянно вытаращился на Машу. Он не понимал, что происходит, не понимал, что его вырвали из прекрасного сна и бросили в холодную реальность. Он жил в своём мире, где чувства были превыше предрассудков, где любовь не знала границ и стандартов. Он не слышал криков Маши, видя её гневные жесты, не понимал, что его страсть в глазах остальных — нечто постыдное, греховное. Не давая Маше опомниться, я кое-как натянул обратно брюки, дрожащими руками застёгивая ремень. Схватил Тополька за руку, грубо сжимая её, и потащил его к выходу. — Уходи! Уходи сейчас же! — прогремел я, выдавливая из себя остатки самообладания. Я хотел вывести на его руке слова, но пальцы запутались, ритм сбился, буквы заплясали перед глазами. Лишь несколько быстрых точек и смазанное тире вышли из-под моей руки — бессмысленный набор, да ну и пусть. Тополёк не сопротивлялся, но в его испуганных глазах плескалось удивление, смешанное с болью и недоумением от моей резкой перемены. Он словно не узнавал меня. Я толкнул его в прихожую, как ненужную вещь, и он, потеряв равновесие, с силой ударился о большое зеркало, висевшее на стене. Раздался оглушительный треск, по зеркалу побежала сеть серебристых трещин, ледяная паутина расползлась по гладкой поверхности. — Ах ты, сука! — взвизгнула Маша, её лицо исказила злобная гримаса. Тополёк ещё сохранял слабые остатки робкой надежды, но Маша, не выбирая, кинула в него какой-то мусор из-за моей спины. — Пошёл вон! Пидор! — выкрикнула она. Перед глазами всё потемнело, словно я тонул в глубоком тёмном озере, нет, в океане! Испуганный Тополёк выскочил за дверь, убежал, будто его преследовали палачи. Она не знала, что он не слышит, но я слышал. Маша кричала, обвиняла, грозилась, но её слова долетали словно издалека, как крики чаек над бушующим морем, такие бессмысленные и далёкие. Я попытался её успокоить, но понимал, что это бесполезно. И вдруг какая-то глупая мысль, какой-то нелепый, отчаянный порыв заставил меня поднять с пола оставленный Топольком альбом. Не раздумывая, я положил его альбом на тарелку, на алтарь жертвы, и поджёг, надеясь этим что-то доказать Маше или самому себе. Доказать, что прошлое можно уничтожить, что его можно сжечь дотла, не оставив и следа. Я что-то мямлил, оправдываясь, умоляя, и уже не понимал, к кому обращаюсь – к Маше или к самому себе. — Ну что ты! Это просто дурачок. Приехал из ниоткуда со своей детской мечтой. Он просто одержим мной, вот и всё. Какая глупость! Он никто, просто тень прошлого. Я обнуляю это прошлое, Мань! Он ничего для меня не значит. Из-за него я попал в эту глупую ситуацию. Видишь, пусть горит оно всё синим пламенем! Но Маша уже не слушала, а может, и слушала, но как-то устало, отстранённо. Она стояла в свете огня отрешённо, с посторонним интересом смотрела на полыхающие рисунки. Пламя отражалось в её глазах, поблёкших и безжизненных. Постояв так, она перевела совершенно пустой взгляд на меня. В этом взгляде не было ни ненависти, ни любви, лишь безразличие. — Видеть тебя не хочу. Ты мне противен, — тихо сказала она, без всякой злости, скорее с сожалением, как констатировала давно известный факт, о котором мы оба знали, но молчали. А потом просто отвернулась и ушла на кухню, закрыв за собой дверь. Я остался один, пропахший водкой и страхом, с запахом горелой бумаги. Мне хотелось забыться, провалиться в небытие, но воспоминания нахлынули с новой силой, терзая, не давая покоя. Я допил остатки водки, и спутанное сознание вдруг показало мне какую-то неведомую опасность, преследующую Тополька. Я вдруг решил догнать его, спасти. Быстро выскочил в прихожую и бросил взгляд на растрескавшееся зеркало. На меня смотрела целая тьма незнакомцев, множество моих отражений из каких-то жутких, искаженных миров. Меня ужаснуло, что в них виделся какой-то серый ублюдок, с перекошенным от страха лицом, а не пионер, спешащий на помощь к другу. Когда я попытался надеть куртку, она упала на пол. Я наклонился, держась за край этого треснувшего зеркала, но тело не слушалось, стало ватным, неподъёмным. Меня вдруг скрутило спазмом, затошнило так, что перехватило дыхание. Я всхлипнул и изрыгнул на куртку целый поток жижи с ошметками еды. Задрожав от слабости, я попытался удержаться, но ладонь заскользила по острому краю. Я почувствовал тупую, вяжущую боль, как осколки треснувшего стекла впились мне в руку до крови, разрезая кожу, проникая в самую душу. Я почувствовал, как к горлу подступает новая волна тошноты, как желудок выворачивается наизнанку, извергая на пол всю ту мерзость, что копилась внутри. Я рухнул прямо в лужу собственной рвоты и провалился в бесчувственное забытье, в пустую точку, где не было ни надежды, ни веры, ни любви. *** Мыло пенилось и стекало с рук, исчезая в текущей из-под крана воде. Я поднёс руки к крану, чтобы зачерпнуть воды и вымыть лицо. Поднял голову и посмотрел в зеркало. Я заметил, что отражение какое-то нечёткое. Я присмотрелся. Моё лицо… Оно превращалось в бесформенную массу, в какую-то размытую кляксу. Контуры расплывались, черты исчезали. Я не видел ничего, что делало меня мной. Я поднял руку, коснулся щеки, пытаясь нащупать хоть что-то знакомое. Но под пальцами осталась лишь гладкая, холодная кожа, будто вместо лица у меня стала маска, которую кто-то забыл дорисовать. Страх захлестнул меня с головой, парализуя волю. Я попытался закричать, но получился только тихий, сдавленный гул. В зеркале — небытие, безличное, чужое. Это не я. Я попытался отвернуться, убежать, но это оказалось невозможным. Осталась лишь размытая тень, абрис чего-то, что когда-то было мной, но теперь утеряно, потеряно в глубинах этого кошмара.