Точка Тире

Мы на роли героев вводили себя

Только в грёзы нельзя насовсем убежать

Краткий век у забав — столько боли вокруг!

Постарайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев ещё тёплым мечом

И доспехи надев, что почём, что почём!

Разберись, кто ты — трус иль избранник судьбы.

(В.С. Высоцкий — «Баллада о борьбе» баллада из к/ф «Стрелы Робин Гуда»)

На каникулы мне ничего не оставалось, как вернуться в родной город. Я лежал на верхней полке. Кто-то в проходе слушал проигрыватель, из которого мурлыкала песня: "И я не знаю точно, кто из нас прав… Закрой за мной дверь". Я медленно утекал в дрёму, как меня за ногу разбудил какой-то прохожий. — Леонид? Леонид, это вы? Я от неожиданности аж подпрыгнул. Предо мной был Ришат Рашитович, преподаватель истории из нашего института. Я сразу его узнал, несмотря на дорожную обстановку. Он был в замшевой куртке, из-под которой торчала пёстрая рубашка. В руке он держал узорчатый тряпичный мешок. — Ришат Рашитович! Вот это встреча! Рад вас видеть… — Да, я вас тоже. Вот еду к родным, в Ташкент, — Ришат Рашитович подмигнул мне. — А вы чего такой… — Он запнулся, ища подходящее слово, – Как у вас говорят, когда ветер между домами гуляет? Сквозняк! Точно, сквозняк в вас пробрался. Лицо такое печальное. — Он улыбнулся, и от этой улыбки в полумраке вагона стало немного теплее. Но тяжёлый вздох сорвался с моих губ. За окном проплывали унылые заснеженные поля. Недавние события располосовали душу острыми осколками, оставляя глубокие раны. Внезапно в холодном стекле отразилось моё собственное лицо – бледное, небритое, с тенью глубокой потерянности. — Да… не так всё. Понимаете, ну, короче, с девушкой расстался. Дров наломал… Ришат Рашитович хотел уступить кому-то дорогу. К нам подошёл мужчина с густой седой бородой. — Извините, что, не будучи знаком, – произнёс он с характерным грузинским акцентом, – я услышал, что вы в Ташкент едете. — Слушаю вас внимательно, — ответил Ришат Рашитович с лукавой улыбкой. — Я просто хотел сказать, что у вас там плов, это что-то невероятное. А у нас, в Тбилиси, вот, сациви… Пальчики оближешь! — О, сациви я знаю! – воскликнул Ришат Рашитович. — Интересная история! Эх, надо будет как-нибудь собраться за одним столом и попробовать все эти вкусности! — С удовольствием! — ответил грузин. — Меня Бадри зовут, ударение на и-и-и. — А меня Ришат, будем знакомы! Я к вам ещё зайду! Милейший! Они, по-доброму рассмеявшись, обменялись рукопожатиями. Ришат Рашитович вернулся к нашей беседе и внимательно посмотрел на меня. — Эх, Леонид! Знаете, я всегда говорил, что история – это учительница жизни. Но чтобы понять уроки истории, нужно пережить их самому. "Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь, не гляди с тоской на завтрашний день, ни о прошлом, ни о будущем дум не копи, наслаждайся минутой сегодняшней". Знаете, кто это сказал? Омар Хайям. Мудрый человек был. Он достал из тряпичного мешка мандарин и протянул мне. — Вот, возьмите. Узбекские мандарины – лучшее лекарство от хандры. Сами по себе – почти как маленькое солнце. Я поблагодарил Ришата, а затем он куда-то пошёл дальше по своим делам. Как мне показалось, вокруг стало немного светлее. Я медленно чистил мандарин от кожуры, вдыхая аромат цитруса, и думал про себя о том, как тесен мир плацкартного купе. *** В родном городе я провёл несколько тягучих и ничем не примечательных лет. Я нашёл альбом с нашими фотографиями, свёрнутую стенгазету, но никак не мог найти тот камушек, который мне подарил Тополёк, — он куда-то завалился. Вскоре после этого мне приснился кошмар, что я смотрю в зеркало и не могу найти своего лица. Вскочив в холодном поту, я решил, что так дальше нельзя — надо что-то менять. С сигаретами не сразу, но как-то отмучился — помогли семечки и злость на себя. А вот вечерние пару банок пива превратились в прочнейший ритуал — в клетку, из которой невозможно было выбраться. Работа в местной газетёнке была, в принципе, сносной, рутинной. Настоящий ужас начинался вечерами. Я боялся возвращаться в нашу коммуналку, где меня ждал продавленный диван и телевизор, но ни на что больше сил не оставалось. Помню, как однажды, в один из таких вечеров, смотрел по старому, выпуклому телевизору какой-то документальный фильм про джунгли Амазонки. Старенький телевизор выдавал картинку в серо-синих оттенках, щедро сдобренную помехами, но я всё равно залип. В итоге уснул прямо перед экраном. И тут… Сначала всё было спокойно: дюны, птицы, шелест листьев, я шёл к Топольку. А потом появилась огромная, мускулистая пума с горящими, как угли, глазами. Хищница повернула голову в мою сторону. Я почувствовал её взгляд. Она уже крадётся, вот-вот прыгнет… Дикий, неземной рёв. Я вскочил, сердце колотилось как бешеное, всё тело покрылось холодным потом. С экрана телевизора рычала большая кошка, мелькали серые джунгли. Я уже не мог уснуть. Весь остаток ночи проворочался, гоняя в голове этот жуткий образ. Вообще, со сном начались серьёзные проблемы после того… как мы… расстались… Ночи порой превращались в пытку: я лежал в темноте, а в голове, как старая заезженная пластинка, крутились обрывки воспоминаний… И, как назло, всё это было перед глазами в самых ярких и мельчайших деталях, как бы сильно я ни пытался забыть… *** Я начал заниматься йогой и медитацией, увлёкся буддизмом, пытаясь безуспешно разобраться в себе. В начале нового века, по иронии судьбы, мне предложили работу в Питере, в известном на тот момент издательстве. Я согласился, так как деньги там предлагали немалые, и мне нужны были перемены. Там-то я и познакомился с огненно-рыжей Леночкой. Она была немного старше меня, психологом по образованию. Узнав, что у меня нет родных в городе, она предложила снять за небольшую плату комнату у неё в квартире, я согласился. Лена, как и её дядя-хиппи, была увлечена индейской мифологией и медитациями. Квартира, в которую она меня пригласила, напоминала небольшой этнографический музей: ловцы снов, пончо, амулеты, тотемы, какие-то диковинные поделки. С Леночкой я удивительно быстро нашёл общий язык. Наши отношения были строго платоническими, а не романтическими, но наполнены взаимной поддержкой. Мне нравилось, что Лена после работы увлечённо что-то читала или плела фенечки. Она предпочитала пить чай с чабрецом и медитировать на крыше. Соседи знали про её увлечения и относились к ней с уважением, так как она излучала какую-то светлую ауру. Вскоре я стал медитировать вместе с ней и как-то вечером засмотрелся на луну, а потом, вернувшись домой, не выдержал и выпил – мозг отключился, и руки сами потянулись к пиву. Леночка, почувствовав моё непростое душевное состояние, предложила мне пошаманить. — Смотри, Лёнь, есть один ритуал, священное пространство, убежище для души, где можно сказать всё, без страха осуждения. Я расставлю тотемы по кругу, чтобы призвать духов-защитников. И пока мы внутри этого круга, я, как шаман, внимательно слушаю. Если тема — запутанный клубок, можно размотать её постепенно. Даже если это покажется тебе глупостью, не стесняйся говорить. Важно, чтобы мы оба ощутили прамана — подтверждение. Мы будем избегать обвинений кого-либо. Самое важное: всё, что прозвучит в этом кругу, останется только между нами, как секрет, доверенный великим духам. Старая легенда гласит, что жил некогда юный Токала, чья душа обагрилась кровью бледнолицего. Он доверил свою тайну шаману, надеясь на его мудрость, но шаман продал его за горсть монет, а потом шамана растерзали ягуары. Если станет слишком тяжело, любой из нас может попросить шанти — перерыв, чтобы успокоить ум и обрести равновесие. Но это не догма, это путь, Лёнь. Я не наивна. Это инструмент, который потребует от нас усилий — маниту — истины, и веры друг в друга. Я колебался. Доверяя Лене, я всё равно испытывал вину за прошлое и жгучий страх перед тем, что она может обо мне подумать. В тот тихий вечер, в уютной комнате, мы зажгли свечи, вошли в круг духов: я — Леночка — и расставленные вокруг тотемы. Я начал рассказывать о том, как много лет назад, ещё в пионерском лагере, познакомился с Игнатом. Слова давались с трудом. Меня мучил не только страх признаться, но и осознание того, что Тополёк испытывал ко мне нечто большее, чем просто дружбу. Я боялся произнести это — словно раскрывая страшную тайну. Ловил себя на том, что ищу её реакции — и всё время посматривал на деревянный идол за её спиной, почему-то уверенный, что он после моего признания полетит прямо в меня. — Ты же понимаешь…? — прошептал я, умоляюще глядя на Лену. Она внимательно смотрела на меня — её лицо выражало сочувствие, но никаких осуждающих ноток я не видел. — Понимаю… что вы были очень дружны. — Он… Игнат… Тополёк был мне больше, чем просто друг — это точно. Я отвёл взгляд — не в силах смотреть ей в глаза. — Родственная душа? — мягко уточнила Лена. — Не совсем… — Это сложно объяснить — ты ведь уже поняла, да? — я надеялся, что ей не нужно, чтобы я произносил это вслух. Лена помолчала, давая мне время собраться с мыслями. — Что бы это ни было, я не собираюсь тебя осуждать, — твёрдо сказала она. — Иногда, чтобы освободиться от кошмара, стоит сказать о нём как есть. Да, это тяжело. Но знаешь, ты, может, в себя и не веришь, а вот я верю. Внутри меня всё сжалось в тугой узел. Почувствовал, как по спине побежали капельки пота — сглотнул — зажмурился — и прошептал: — Он был… моим бойфрендом! Подумал, что сейчас Лена начнёт ругаться и попросит собрать вещи и немедленно покинуть её дом. Что мне придётся уволиться с работы, ведь как я смогу смотреть в глаза ей и коллегам. Мне придётся начать лихорадочные поиски работы, возможно, уехать из Питера, навсегда зачеркнув эту безнадёжную попытку начать новую главу своей жизни. Но Леночка оставалась невозмутимой, как Будда под деревом Бодхи. — И? — спросила она ровным, спокойным голосом, словно я признался в том, что люблю есть бутерброды с колбасой по утрам. А я выдохнул всем своим измученным нутром и совсем некстати истерично рассмеялся. — А потом, в девяностых, мы встретились вновь, а я поступил как мудак, — выпалил я и тут же осёкся, вспоминая о том, что мы договаривались не ругаться. Но на её лице лишь едва заметно дрогнула бровь. Я постарался взять себя в руки и продолжил. Я осторожно рассказал о той ноябрьской ночи, о пьяной вечеринке, о внезапном появлении Тополька… О том, как он искал меня, и что всё из-за меня пошло по наклонной. Как я расстался с Машей. Как уехал в родной город. Как потерял себя и как меня стали мучить кошмары. — Всё, я закончил. — на выдохе подытожил я, чувствуя одновременно облегчение и накатившую усталость. Леночка понимающе кивнула. — И тут я должна сказать, что я благодарна тебе за то, что ты мне всё это рассказал, и ещё раз напомню о том, что мы в ответе за тех, кого приручили. Великие духи не позволят тебе оставить это просто так, но это ты и так уже понимаешь. Ладно, я задам тебе вопрос, если ты не против. Я почувствовал мелкую дрожь, но согласился. — Ты пытался найти Игната после… после того случая? — Вроде и надо, но каждый раз что-то останавливает. Ощущение, что я пытаюсь прорасти белым вереском посреди выжженной пустоши... Трусость, наверное, или чувство вины, что мне ему сказать? Не знаю… Я разочаровал его. Я сам себе не могу простить, я боюсь вернуться… нас больше нет… не сберёг… Я замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком, как глаза затуманились тенью слёз. Из-за расставленных вокруг тотемов или по какой-то другой причине, но я понял, что вот-вот рухну от перенапряжения. Лена наклонилась ко мне. — Шанти? Я кивнул, не в силах больше говорить. Покинув круг, я еле доковылял до кровати и свалился на неё, словно мешок с песком. Никогда ещё я не чувствовал такой опустошённости. Сон поглотил мгновенно, как забвение. *** Время шло, я предпринял ещё несколько попыток что-то выяснить про наш пионерлагерь и пару раз наведывался в интернет-кафе, чтобы что-то разузнать, но складывалось ощущение, что какая-то сила удерживает меня, было страшно даже смотреть на карту, ища наше тайное место. И вот, в преддверии нового, 2003-го года, возвращаясь из магазина, я заглянул в почтовый ящик. Достав несколько конвертов, и не придав им особого значения, я поднялся в нашу квартиру, где ещё никого не было, только развешанные гирлянды. Перебрал письма – в основном, все они были на имя Лены, кроме одного, адресованного мне, но присланного на мамин адрес, видимо, она переправила его мне. Я осторожно раскрыл это письмо, чувствуя, как по мере чтения усиливалась дрожь. Глаза беспомощно скользили по тексту, не вдаваясь в подробности и выхватывая лишь отдельные строки: "…наш адрес…", "…скончалась…", "…остался внук, Игнат, недоразвитый, что делать с ним никто не знает…", "…почти не ест…" "…слепой…". Я выбежал из квартиры и помчался на вокзал, еле успел вскочить в последний вагон. За окном бесчинствовала метель, мир тонул в белой мгле. Смотря на своё отражение в холодном стекле, я поймал себя на мысли – что теперь начинаю себя узнавать. Но мне всё равно было страшно: наш поезд ехал туда, куда я боялся вернуться. Я, вспоминая занятия йогой, пытался сосредоточиться на настоящем. До нужной мне станции оставалось не более двух остановок, как вдруг наш дизель-поезд заскрежетал, словно его разрывали на части, и резко заглох посреди бушующей метели. За окнами – лишь стена из осколков, непроглядная, зловещая. В вагоне поднялись встревоженные голоса пассажиров: кто-то с недоумением уставился в окно, кто-то начал нервно озираться по сторонам, кто-то пытался звонить по мобильнику. Я поднялся и прошёл к началу вагона. Из динамика, прорвавшись сквозь треск помех, раздался хриплый голос: — Внимание! Дальше не идёт… Ждём, когда расчистят. Времени было катастрофически мало, а мне нужно было к Топольку… успеть! Я вышел в холодный тамбур, уставившись на двери с надписью "Не прислоняться". Вьюга угрожающе барабанила по вагону. Я подошёл к дверям, думая про себя о том, что я не могу позволить, чтобы с Тополёнком что-то случилось. Я вдруг окончательно осознал, что всё это время я не понимал главного: что-то во мне расцвело… Тополёк… Собравшись, я вцепился в холодный металл дверей. Они со скрипом поддались, впуская в тамбур ледяное дыхание метели. Не обращая внимания на изумлённые взгляды пассажиров, я спрыгнул, утопая в снегу, и двинулся навстречу буре. Ледяной воздух хлестал, каждый шаг давался с трудом, я шёл вдоль рельс, чтобы не сбиться с пути. Льдинки резали огнём, я еле двигался, пока впереди, словно тень, я не заметил силуэт. Мурашки пробежали по спине: там, за метелью, была огромная пума. Я, замерев, смотрел на неё, боясь пошевелиться, боясь сделать вдох. Пума напомнила мне о моих кошмарах, она явилась предо мной, показывая, что всё впустую. Я осознавал себя стоящим посреди снежной бури в тёмном лесу, не уверенный в правильности пути. Наверное, мне показалось, но сквозь шум ветра, откуда-то из далёкого прошлого, я услышал тихое: "Паааруус", словно дежавю. Пума оставалась неподвижной, но я знал, что это не сон, это было моё тире, которое я тянул сквозь время. И образ Тополька вспыхнул в сознании, разгоняя ледяной мрак, и повинуясь порыву, сделал шаг навстречу страху. И ещё, и ещё, и ещё… И, кажется, спустя три тысячи лет, смог глубоко вдохнуть — кошмар был укрощён. Гигантской пумой оказалась повалившейся на пути ёлкой. *** До полуночи оставалось два часа, когда я добрёл до нужной мне станции, от неё – по дороге через трассу на съезд в деревню. Вот чудо, почти у самого дома, который был мне нужен, буря заканчивалась. Я видел такое впервые в жизни, как косая стена из острых льдинок тут обрывалась, а над крышей тихо кружились лишь несколько снежинок. Я перелез через калитку и постучал в дверь. Из дома вышел грозный мужчина в фуфайке. Он окинул меня взглядом исподлобья. — А вы, собственно, кто? Чего надо? — Добрый вечер. Меня зовут Леонид. — Какой вечер, уже ночь! — мужчина нахмурился. — Я за Игнатом! Он, вроде бы, меня понял, но смотрел всё ещё с подозрением. — Володя, не ворчи! Это… я ж те говорила, писали мы ему! — Раздался женский голос из глубины избы. На пороге появилась женщина укутанная в кружевной платок. — Ох, Леонид, хорошо же, что вы добрались! Это я, Оксана, я вам писала. Правда, мы уж думали, что не дождёмся, ну, заходите давайте. В доме было шумно. Люди сновали туда-сюда, спорили, перебивали друг друга. Казалось, никто не заметил моего появления. Мы пошли мимо большой комнаты, где ломился стол от салатов, закусок и шампанского, и где царило предновогоднее веселье, а в уголке сидели двое чумазых ребятишек. Ёлка, усыпанная мерцающими огнями, и телевизор, из которого доносились звуки песни "Где же ваши ручки… Будем танцевать". Кто-то отвлёк Оксану нелепым вопросом о селёдке под шубой. — Где Игнат?! — выкрикнул я, пытаясь перебить галдёж. — Пойдёмте, пойдёмте. Заберите его, пока худо не случилось, — Оксана протянула мне папку с документами и зажгла старую керосиновую лампу. Я неуверенно кивнул, и она повела меня в другую комнату, расположенную вдоль стены печки. В этой маленькой комнате было навалено много хлама, а воздух был терпким. Вместо гирлянд под потолком висели пучки трав, а на нитях покачивались сушёные грибы. У окна стояла кровать. — Вот, ну, я пошла. Сюда никто не заходит, ничего ценного тут нет. С наступающим! Оксана поставила лампу на тумбочку и ушла, закрыв дверь, праздновать к остальным. Я положил документы рядом с лампой и медленно подошёл к кровати, чувствуя, как холодеет душа. На кровати, казалось, лежал не человек, а бледная восковая фигура. Тополёнок лежал неподвижно, его очень коротко подстригли, видимо прямо тут, так как на полу перед кроватью оставались остриженные пряди. Он сильно исхудал, щёки впали, образовав глубокие тени, там, где раньше играл румянец, теперь была лишь болезненная бледность. По пояс он был накрыт лёгким одеялом, и мне перехватило дыхание, когда я заметил, как у него выступают ребра. Я, наверное, не дышал, вытянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его плеча. Секунды растянулись, как расплавленное стекло, каждая из них отчётливо отдавалась ударом сердца в ушах. Осторожный импульс пробежался по нашим телам. Я боязливо провёл по его спине, погладил его руки, обнял, прижимая к себе, мысленно отмечая, что он стал таким лёгким, как перо сокола. Он мог бы убить меня, почти не касаясь. Пытаясь выровнять собственное дыхание, я осторожно начал: точка, тире, две точки… "Это я, Лёня", - я продолжал гладить его спину. — "Прости", "Я потерял себя, твой камушек, сжёг рисунки", "Это моя вина, я всё приму", "Тополёк". — Я почувствовал, как он медленно льнёт ко мне, я ощутил его тёплое дыхание у себя на груди. На моей шее, почти у самых ушей, он вывел: "Люблю", — горечь вины на языке сменилась привкусом солёных слёз. Даже после того, как я отказался от тебя? Этот вопрос пару лет назад ещё бы был для меня значим, но сейчас я ощущал нечто намного более важное. Тополёк не был одержим… он был рядом, и это самое прекрасное, что можно почувствовать в жизни, которая сама по себе есть чудо из чудес. "Всё так, малыш. Я здесь", — я аккуратно обхватил его лицо руками, его глаза были затянуты бледной пеленой, но это не мешало мне видеть его искренность, пусть и наивную, но поступить иначе я больше не мог. Я поцеловал его в губы, осторожно, ласково, нежно. Выводить слова нам было уже не нужно, сейчас, мы понимали друг друга через мягкие прикосновения, ощущая слияние душ, как вся правда становится истинной. Тополёк был почти голым. Я почувствовал, как он пытается снять с меня куртку, в которой я всё это время был. Недолго думая, нехотя разрывая поцелуй, я сбросил с себя всю одежду. Освобождая место на кровати Тополёк сдвинул подушки и откинул одеяло, словно создавая убежище. На подоконнике я заметил крем для рук. Его горячий, обнаженный торс прижался ко мне… Я нежно поглаживал его спину, бёдра, тонкий и гладкий возбужденный член, сочащийся предэякулятом. Тополёк сначала изучал мое тело теплыми руками, гладил лицо, словно собирая меня по частям, нежно прикоснулся к шраму на руке у большого пальца. Затем он повёл горячим языком по груди, припал к моему члену, я же навис над ним и спустился ниже, к его дырочке проводя по ней языком в такт, смачивая слюной. Выдавил крем на пальцы и скользнул внутрь, боясь навредить, стараясь быть максимально аккуратным и не спешил. Тополька подо мной выгнуло, из горла вырвался судорожный вздох. Я несколько раз провёл пальцами тщательно смазывая стеночки. Тополёк раскинулся, приглашая, нет — требуя, чтобы я продолжил. Мой член вошёл медленно, в его узкое, тёплое, хорошо смазанное кремом отверстие. Стенки обхватывали каждый миллиметр плоти, оттягивая вниз и обнажая чувствительную головку. Я углублялся всё дальше и дальше, чувствуя, как приятно и узко внутри. Осторожный толчок… Я не ожидал, но зардевшийся Тополек сам стал насаживаться на меня, с лихорадочным рвением. Откуда столько силы в этом хрупком теле? Толчки участились, Тополёк уже сам наращивал темп, от чего уже меня скручивало от наслаждения. Перед глазами всё шло кругом, ощущение всепоглощающей близости заполняло не только тело, но и сознание. Тополёк надавил мне на плечи и я понял, что он хочет положить меня на спину, насаживаясь сверху упираясь коленями в кровать, я податливо лёг и подогнул ноги, помогая Топольку двигать тазом. Темп становился все быстрее и быстрее. Наши руки сплетались в замок, наши тела двигались сами. Я чувствовал себя на грани, Тополёк быстро наращивал темп, стирая границы реальности. Мне казалось, что мы уже поплыли где-то среди звёзд. Внутри всё расплавилось, пламя нашей связи плясало, как ведьмак на шабаше. Я несколько раз быстро сжал его ладони в своих, сигналя, что я уже на пределе. Тополёк едва кивнул в ответ. У меня больше не было сил держаться и я кончил в Тополька, издав протяжный стон. Он сделал еще пару коротких, резких движений и выплеснул мне на живот, шею, лицо целое море семени. Его забила мелкая судорога и он ещё раз кончил, обрамляя мою шею в три ряда капельками жемчуга. Такого я ещё не видел. Впервые ощутил сперму на губах. Тополёк быстро скользнул языком по моему рту, и наши языки сошлись в страстном поцелуе, щедро приправленном горячим, липким семенем. Я не хотел чтобы этот поцелуй когда либо заканчивался, я задыхался от восторга... Как можно нежнее притиснул Тополька к себе, он аккуратно слез с моего члена и моя сперма начала вытекать из его отверстия. Всё его тело било дрожью, да и меня тоже заметно трясло. Тополёк обмяк, повалившись на меня, уткнувшись лицом в шею, нежно покусывая её, как волчонок. Я подхватил его на руки, укладывая на бок и придерживая ногами, накинул на нас одеяло, и мы прижались друг к другу так плотно как только было возможно. Я ощутил, как по комнате растекается сладковатый аромат нашей страсти. Некоторое время, мы ласкали друг друга, утешали, пока не провалились в пушистый хлопковый сон. *** Мне казалось, что я медленно тонул в бездне, ледяная вода сковывала движения. Но чьи-то руки сложились на груди крестом. Это был Тополёк… Он сиял в этой кромешной тьме, лучи солнца, казалось, пробивались сквозь толщу воды только ради него. Он смотрел на меня, в его взгляде — сосредоточенная нежность, улыбка, полная понимания. Он был рядом, и эта близость согревала, изгоняя остатки холода и тьмы. Вместе, мы медленно стали подниматься к перевёрнутому блюдцу лазурного неба — вверх, к одинокому паруснику, возвышающемуся над океаном. А потом, не успев окончательно проснуться, как продолжение сна, я притянул Тополька ближе, укладывая его голову на своё плечо. Под тонкой кожей спины проступали очертания лопаток — два маленьких бугорка, напоминающие зачатки крыльев. Задумался, а вдруг он действительно сможет летать? И, может быть, однажды он возьмёт меня с собой в небо? И даже потом… наши атомы переплетутся, станут частью звёздной пыли, чтобы затеряться во вселенной, неразличимые, но всегда вместе. Нет, для абсолютного счастья мне не нужно ничего сверхъестественного. Только он. Только мы. Впервые за долгое время моё пробуждение сопровождалось не привычной разбитостью, а лёгкостью и тихой радостью. *** Вещей у Тополька было совсем немного, и я аккуратно складывал их в старый рюкзак. Я позаимствовал немного еды, вплёл несколько прядей его волос в пучки трав и положил с собой как талисманы. Затем мы позавтракали, радуясь этому простому моменту. Он на ощупь полез за какой-то коробкой под кровать и достал из неё ту самую пару рассохшихся кед, что я ему когда-то подарил. Он протянул их мне, и я с восхищением сложил их в рюкзак, словно брал с собой настоящее золото. Собравшись и одевшись, мы покинули этот дом. Выйдя на снег, я взял Тополёнка на руки — он не был против, прильнул ко мне, и мы медленно направились к трассе. Я вроде помнил расписание, и по идее скоро должен был пройти дизель-поезд, или можно было поймать попутку. Но, подойдя к трассе, я опешил: к съезду в деревню подъехала знакомая машина. Она остановилась, и из неё вышла Леночка. Она подошла к нам, сначала внимательно взглянув на меня, потом на Тополька. — Лёнь, ты письмо дома оставил, мы решили приехать за вами. Всё хорошо? — Да, — выдохнул я, — теперь всё так. Даже не знаю, как вас благодарить. Лена закутала нас тёплым пледом. Её дядя уважительно молчал, когда мы разместились на заднем сиденье, обнявшись. Лена уселась спереди, и мы поехали домой. Из встроенных динамиков потрескивали строки "I'm just a dreamer… I'm hoping that the dawn will bring a sign". И всё же я не был уверен, что будет дальше: смогу ли я обеспечить нас обоих? Не станет ли тоскливо, когда пройдёт радость от встречи? Когда к старым шрамам добавятся новые? В этот момент в голову прокрались и другие размышления: может быть, мы переедем к Карпатским горам, в том краю жила моя дальняя родня. Будем жить с Тополёнком в уютном доме, где вокруг хребты, ручьи, луга и леса. Наслаждаться вместе вкусом воздуха, свежего хлеба и, конечно, друг другом. Нет, я не хочу теряться в этих мыслях — я целую его. Здесь и сейчас — его губы тёплые и мягкие — с привкусом сложного прошлого и надеждой на светлое будущее.