Соль на рану

***

                     Дождь заливал Токио, превращая ночной город в акварель из расплывчатых огней и мокрого асфальта. Такаяма Рики стоял под навесом бара, куря очередную сигарету. Дождевая вода стекала с его кожаной куртки мелкими каплями, словно слезами. Он смотрел на отражение в стекле — уставшие глаза, напряженный рот. Человек, застрявший между долгом и желанием. Внутри бара, у стойки, сидел Бён Ыйджу. Он приехал из Сеула месяц назад по рабочей визе и чувствовал себя в Токио как затерянная планета. Он видел Рики еще неделю назад, в этом же баре. Тот тогда был один, пил виски и читал что-то на телефоне с таким выражением лица, будто получал плохие новости. Ыйджу тогда не решился подойти. Сегодня он решился. Рики почувствовал на себе взгляд и обернулся. Их глаза встретились через задымленное помещение. Взгляд Ыйджу был прямым, заинтересованным, без тени игры. Рики медленно затушил сигарету и вошел внутрь, сбрасывая с себя влагу и нерешительность. — Место свободно? — его голос прозвучал низко, слегка хрипло от дождя и табака. Ыйджу кивнул на соседний барный стул. — Вселенная, наверное, пытается нам что-то сказать. Снова дождь. Снова этот бар. — Вселенная редко бывает оригинальной, — Рики заказал себе то же, что пил в прошлый раз, не глядя в меню. Его палец с обручальным кольцом лег на стойку так, чтобы кольцо было скрыто в тени. Неосознанно? Вряд ли. — Бён Ыйджу, — представился кореец, протягивая руку. — Такаяма Рики, —его рукопожатие было крепким, быстрым. — Надолго в Токио? — На год. Ищу… вдохновение. Или хотя бы передышку, — Ыйджу улыбнулся, и его глаза сузились в теплые щелочки. Он был красив по-другому — не так, как… Как тот, другой. Более открытый, более доступный. — Передышку от чего? — Рики сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь разжигает внутри приятный огонь. — От прошлого. От самого себя, наверное. А ты? Ищешь что-то? Рики замер на секунду, его взгляд стал отрешенным. — Забвение, — выдохнул он, и в этом слове была такая бездонная усталость, что Ыйджу стало его жаль. И безумно интересно. Их разговор тек легко, как река после ливня. Они говорили обо всем и ни о чем: о музыке, о разнице между корейским и японским кофе, о книгах, которые никто уже не читает. Рики был остроумен, циничен, но за этим цинизмом Ыйджу угадывал ранимую, уставшую душу. Он ловил каждое его слово, каждый жест. Он позволял себе влюбляться в этот образ — загадочного, меланхоличного японца с глазами цвета грозового неба. Рики, в свою очередь, тонул в этом внимании. Это было как глоток чистого воздуха после месяцев жизни в противогазе. С Ыйджу он мог быть просто Рики. Не тем, кто возвращается в тихую, пустую квартиру, где на прикроватной тумбочке стоит фото с улыбающейся женщиной, чьи глаза он боится встретить по-настоящему. Не тем, кто годами выстраивал стену, которую теперь сам же и разрушал изнутри. — Пойдем отсюда, — внезапно сказал Рики, допивая свой третий виски. Его рука случайно коснулась руки Ыйджу, и между ними пробежала искра. Ыйджу лишь кивнул. Он уже был пленен. Они шли под одним зонтом, их плечи соприкасались. Дождь отсекал их от всего мира, создавая иллюзию изоляции, интимности. Рики привел его в свой студийный апартамент — не дом, а именно апартамент, место, которое он снимал для работы. Здесь не было следов другой жизни. Только голые стены, профессиональная фототехника и большой диван. Дверь закрылась, и мир снаружи перестал существовать. Они стояли в центре комнаты, дыша на одного, слушая, как дождь бьется в стекло. — Ты уверен? — тихо спросил Ыйджу, хотя читал в его глазах тот же ответ, что пылал и в его собственной крови. В ответ Рики притянул его к себе и прижал губы к его губам. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-захват. Поцелуй-отчаяние. В нем была вся горечь его лжи, вся ярость против обстоятельств, вся жажда того самого забвения. Его язык грубо вторгся в его рот, требуя, отбирая. Ыйджу ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в его влажные волосы, притягивая ближе, желая раствориться. Они падали на диван, срывая друг с друга одежду. Их движения были резкими, голодными. Рики доминировал, и Ыйджу с наслаждением подчинялся. Ему нравилась эта сила, эта уверенность. Он не видел, что за этой уверенностью скрывалась паника дикого зверя, загнанного в угол. — Рики… — прошептал Ыйджу, когда тот снял с него последнюю преграду, обнажив бледную, гладкую кожу. — Молчи, — прервал его Рики, целуя его снова, глубже, почти болезненно. — Просто не говори ничего. Он не хотел слов. Слова были опасны. Они могли что-то раскрыть. Напомнить. Он хотел только тела, только физического ощущения, которое затмило бы голос совести. Рики перевернул его, укладывая на диван лицом вниз. Он был груб в своей ласке, его руки сжимали его бедра, его поцелуи жгли спину. Ыйджу стонал, податливый и плавящийся под его руками. Он чувствовал себя желанным, единственным. Он не знал, что был всего лишь лекарством, временной анестезией для чужой души. Рики достал лубрикант из ящика стола (здесь было все для его «работы»). Его пальцы скользнули внутрь Ыйджу без особых церемоний. Это было не приготовление, а маркировка территории. Ыйджу вскрикнул от неожиданной боли, но тут же застонал от наслаждения, когда пальцы нашли нужную точку. — Готовься, — хрипло прошептал Рики, и его голос звучал как чуждый ему самому. Он не стал укладывать его на спину или на живот. Он поставил Ыйджу на колени на край дивана, сам оставаясь стоять на полу. Это была поза абсолютного доминирования, поза, в которой принимающий партнер был максимально открыт и уязвим. Рики держал его за бедра, контролируя каждый миллиметр. Когда он вошел в него, Ыйджу закричал — тихо, сдавленно. Это было больно и божественно одновременно. Рики двигался с жестокой, безжалостной ритмичностью, будто пытался выбить из себя самого все чувства, всю память. Его взгляд был прикован к изгибу спины Ыйджу, к тому, как его тело подрагивало с каждым толчком. Он видел ее, но не видел самого Ыйджу. В его голове мелькали обрывки: улыбка на фотографии, тихий голос, спрашивающий: «Ты скоро?»… Чувство вины, такое тяжелое, что он готов был захлебнуться. — Да… сильнее… — стонал Ыйджу, его пальцы впивались в ткань дивана. Он был в эйфории. Он думал, что видит настоящего Рики — дикого, необузданного, страстного. Рики наклонился, прижимаясь грудью к его спине, его губы нашли его ухо. — Закрой глаза, — прошептал он, и в его голосе была странная, влажная нота. Ыйджу послушно закрыл. Он чувствовал только его — его вес, его движение внутри, его горячее дыхание. Он отдавался этому полностью, теряя себя в этом шторме. Для Рики это была агония, замаскированная под экстаз. Каждый стон Ыйджу был одновременно наслаждением и укором. Каждый поцелуй на его коже оставлял невидимый шрам. Он двигался все быстрее, пытаясь убежать от самого себя, заглушить внутренний голос, который кричал ему, что он — предатель. Оргазм накатил на него внезапно, мучительной, разрывающей волной. Он вскрикнул, впиваясь пальцами в бедра Ыйджу, изливая в него всю свою ярость, боль и отчаяние. Ыйджу кончил сразу после, с тихим плачем, его тело обмякло. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием и затихающим за окном дождем. Рики медленно вышел из него и без сил рухнул на диван рядом. Отстранение пришло мгновенно. Эйфория испарилась, оставив после себя лишь тяжелый, горький осадок. Ыйджу перевернулся, его лицо сияло. — Это было… я не знаю, что это было. Но спасибо. Рики не смотрел на него. Он уставился в потолок. — Тебе не нужно благодарить. — Я хочу увидеть тебя снова. Завтра? — Ыйджу прикоснулся к его руке. Рики резко одернул руку, будто обжегся. — Я не могу. — Почему? — в голосе Ыйджу прозвучала боль. В этот момент на полу, среди разбросанной одежды, завибрировал телефон Рики. Экран осветился. Ыйджу, машинально глянул в ту сторону, и его кровь застыла в жилах. На экране светилась фотография. Рики и другая женщина. Красивая, улыбчивая, с добрыми глазами. Они обнимались, и на пальце у Рики ярко блестело то самое обручальное кольцо. А под фото горела надпись: «Любовь моя ❤️. Соскучилась. Жду дома». Тишина стала густой и ледяной. Ыйджу медленно поднял глаза на Рики. Тот все так же смотрел в потолок, но по его щеке скатилась единственная, быстрая, яростная слеза. — Ты… — голос Ыйджу сломался. — Ты женат. Это не был вопрос. Это был приговор. Рики закрыл глаза. — Уходи, пожалуйста. В его голосе не было ни злобы, ни сожаления. Только пустота. Та самая пустота, от которой он так отчаянно бежал и в которую теперь погрузился с головой. Ыйджу молча поднялся и начал одеваться. Его руки дрожали. Каждый кусок ткани на его коже ощущалась как пелена. Он чувствовал себя не любовником, не желанным мужчиной. Он чувствовал себя грязным. Использованным. Орудием для чужого самоуничтожения. Он оделся и направился к двери, не оборачиваясь. Он не сказал больше ни слова. Что можно сказать? Дверь закрылась с тихим щелчком. Рики лежал на диване, пахнущем чужими духами и грехом. Он поднял руку и посмотрел на обручальное кольцо. Оно вдруг стало невыносимо тяжелым. Он не поехал домой. Он остался там до утра, в своей студии лжи, слушая, как дождь кончился и город зажил своей обычной жизнью. А где-то там, в другой квартире, человек с добрыми глазами ждал. И Рики знал, что ему придется вернуться. Придется смотреть в эти глаза и лгать. Снова и снова. И соль его измены, оставленная на его собственной ране, будет разъедать его изнутри, пока от него не останется одна лишь горькая пыль.                     

the bad? end.