Песня без голоса

Что есть сон, если не системный сбой в восприятии? Ежесуточный кратковременный психоз, санкционированный биологией. Мозг, лишенный внешних сигналов, начинает пожирать сам себя, вытаскивая из кэш-памяти обрывки дней, невысказанные слова, забытые страхи и транслируя это на внутренний экран в формате абсурдного кино. Это не предсказание и не послание. Это — дефрагментация сознания, сопровождаемая галлюцинациями. Попытка навести порядок в хранилище, выбрасывая хлам в виде случайных, сюрреалистичных образов. Мы каждую ночь добровольно сходим с ума, чтобы утром снова считать себя вменяемыми. Это самая успешная афера реальности. Авантюрин открыл глаза. Сознание, липкое и неповоротливое, медленно всплывало из глубин, таща за собой обрывки того самого хаотичного «кино». Оно растворилось, оставив после себя лишь один четкий, неоспоримый факт: воспоминания о прошлом вечере были реальны. Его взгляд немедленно устремился к массивному шкафу. Там, в полумраке, свернувшись, спал Сандей. Он укрылся с головой здоровым крылом, создав себе импровизированный кокон, из которого доносилось лишь тихое, ровное сопение. На лице Авантюрина, обычно отстраненном и холодном, проступило нечто непривычное — теплое, почти умиротворенное выражение. Он никогда не планировал делить свое пространство. Его дом был крепостью одиночества, куда он изредка допускал разве что Топаз с ее вечно сопящим компаньоном-копилкой Счетоводом — выпить чаю и обменяться городскими сплетнями. Рацио же открыто заявлял, что терпеть не может атмосферу этого места. Он был прав. Коллекция Авантюрина наполняла дом незримым миазмом — не смерти в ее банальном понимании, а тишины после конца. Он коллекционировал не вещи, а финальные аккорды. Часы, чьи стрелки застыли в момент, когда мир, их создавший, обратился в пыль. Ткани, в которые когда-то заворачивали младенцев на планете, чье имя стерто из галактических архивов. Зеркала, хранящие отражения давно истлевших лиц. Его дом был мавзолеем забытых историй, и он, Авантюрин, был его верховным жрецом и смотрителем. И этот дом, бывший синонимом вечного, выверенного одиночества, где шевеление занавески можно было принять за призрака, теперь был оккупирован. В нем жило дышащее, хрупкое, дикое и прекрасное существо. Его взгляд снова скользнул к свернувшейся фигуре, к тому месту, где под слоем перьев скрывалась глубокая рана. Кто и зачем нанес ее? Вопрос повис в тишине, не требуя немедленного ответа. Одно было ясно: путь к выздоровлению будет долгим. И мысль о том, что эти дни, недели, а может, и месяцы, Сандей проведет здесь, под его кровом, под его присмотром, вызвала в Авантюрине не раздражение, а странное, глубокое и тихое удовлетворение. Перспектива не казалась ему обременительной. Напротив. Он приподнялся на локте, и его взгляд, наконец, окинул комнату. Мирное выражение мгновенно испарилось, уступив место мрачному реализму. Хаос никуда не делся. Книги, когти, клочья одежды — все оставалось на своих местах, как напоминание о вчерашней битве. Он, конечно, не питал иллюзий, что бардак волшебным образом исчезнет, но видеть его снова было... утомительно. С тяжелым вздохом Авантюрин поднялся с кровати, стараясь не производить лишнего шума, и, переступая через обломки своего прежнего уклада, направился в сторону уборной. Влажное тепло от душа еще клубилось вокруг Авантюрина, когда он, застегивая манжеты, переступил порог спальни. Воздух в комнате был неподвижен, но в нем висело напряженное ожидание. Он успел заметить, как Сандей, уже бодрствующий и сидящий на своем шкафу, резко дернул головой. Прежде чем сознание успело обработать угрозу, тело среагировало само — он инстинктивно отпрянул, и в тот же миг что-то плоское и белое с глухим свистом пронеслось в сантиметре от его ноги, чтобы с негромким стуком приземлиться на ковер. Это была та самая тарелка в которой он принес фрукты. —Твою мать! — вырвалось у Авантюрина, и в голосе его звучал неподдельный ужас, но не за свою безопасность. Он уставился на фаянсовое блюдце, расписанное вручную синими виноградными лозами. — Ты эту тарелку чуть не разбил! Это же сервиз, который Топаз... Он наклонился, чтобы поднять ее, его пальцы, еще влажные от душа, скользнули по гладкой глазури. Мгновение неловкого балансирования — и тарелка выпорхнула из его рук, чтобы с совершенно иным, чистым и окончательным звуком разбиться о паркет. На полу застыли осколки, безмолвно отражающие утренний свет. Воцарилась тишина. И затем ее разрезал звук, от которого по коже побежали мурашки. Это напоминало тихую, мелодичную трель, переходящую в беззвучный, счастливый выдох. Авантюрин поднял взгляд. Сандей, прикрыв нижнюю часть лица маленькими, пушистыми крылышками, растущими за ушами, беззвучно трясся. Его золотистые глаза щурились от безудержного, злорадного веселья, а тот странный, похожий на смех звук, казалось, вибрировал в самом воздухе. —Прекрасно. Просто великолепно, — проворчал Авантюрин. Он с раздражением отвернулся, намереваясь наконец начать выметать осколки своего достоинства, но едва он повернулся спиной, как услышал за спиной легкий, как падение пера, шелест. Урок был усвоен вчера. Поворачиваться спиной к ангелу — все равно что подписывать себе приговор. Он резко обернулся — и ровно в тот момент, когда его мозг зафиксировал образ Сандея, уже стоящего на полу и готовящегося к прыжку, тот совершил бросок. Авантюрин с грохотом рухнул на спину, и в следующий момент над ним уже нависла тень, отбрасываемая большими, даже не до конца расправленными крыльями. Сандей встал над ним, наблюдая за его реакцией с видом холодного любопытства. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Понял, что будет, если меня игнорировать?» —Рано или поздно ты мне спину сломаешь, пернатый бандит,— с трудом выдохнул Авантюрин, потирая затылок. Впрочем, сообщение было получено. Ясно как день: приоритетом номер один является завтрак. Сытый ангел, возможно, будет более сговорчивым. Его взгляд скользнул по фигуре Сандея, задержавшись на грязной, пропитанной запекшейся кровью повязке на большом крыле, а затем на его одеянии. Белая ткань, обвивавшая его торс и бедра, была удивительно целой — не порвана, а будто выдержала бурю, но на ней проступали обширные, мрачные пятна. Крови было много. Слишком много. Мысль о том, чья она, на мгновение сверкнула и погасла, отложенная в сторону. Сначала — еда и перевязка. Потом — вопросы. Список дел, достойный настоящего святого... или сумасшедшего тюремщика. Авантюрин отряхнулся, поднялся и, не глядя на ангела, распахнул дверь в коридор, жестом приглашая следовать за собой. Сандей остался на месте, его золотые глаза сузились с немым, но красноречивым подозрением. «Думает, ловушка?» — мелькнуло у Авантюрина. Он не стал настаивать. Без лишних слов он вышел, оставив дверь распахнутой, как зияющий проход в неизвестность для его пленника. Он заставил себя идти медленно, хотя каждый нерв был натянут как струна. Длинный коридор, еще вчера казавшийся ловушкой, заполненной тенями, сейчас был залит утренним светом, льющемся из высоких окон. Позади послышались бесшумные, осторожные шаги. Ангел решился. Он следовал за ним, выдерживая дистанцию ровно в два шага, как дикий зверь, идущий по следу охотника. Авантюрин начал спускаться по лестнице, мысленно молясь, чтобы его нерациональный спутник не выкинул какую-нибудь смертоносную глупость. Оказавшись внизу, он обернулся — и застыл в недоумении. Сандей не сдвинулся с места, застыв на верхней площадке и глядя вниз с видом полнейшего неодобрения. —Что не так? — спросил Авантюрин. В ответ донесся короткий, гортанный звук, не несущий никакого смысла. Сандей смотрел вниз, оценивая высоту, его взгляд был полон сосредоточенного расчета. И тут Авантюрина осенило. —Только не смей прыгать, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Твоя рана не зажила. Вряд ли ты взлетишь на одном крыле. Сандей нахмурился, и на его лице ясно читалось: «И за кого ты меня принимаешь?». Но через секунду он, к удивлению Авантюрина, плавно и грациозно спустился по ступеням, чтобы оказаться с ним рядом. Они молча двинулись в сторону кухни. Кухня Авантюрина была его личным игровым полем, а не местом для уюта. Ничего лишнего, только функциональность, доведенная до эстетического абсолюта. Холодный матовый металл, чёрный гранит столешниц и глянцевый темный паркет. Ни коврика, ни занавесок. Огромное панорамное окно без рамки делало вид на город частью интерьера, как живая картина. Стерильно чисто, но не от навязчивой чистоплотности, а от нежелания оставлять следы. Это было пространство человека, который не цепляется за вещи, а использует их. В воздухе витал едва уловимый запах дорогого кофе, дорогого мыла и остывшего металла. На открытой полке стоял ровно один сервиз — угловатый, японский, тёмной керамики. Не для красоты, а потому что он идеально лежал в руке. Холодильник был встроен и почти невидим. На виду висели три поварских ножа — самурайский клинок в миниатюре. Все выверено, как расчёт перед большой игрой. Сандей, войдя, замер на пороге, его крылья нервно вздрогнули. Он медленно повел головой, впитывая эту гнетущую, идеальную пустоту. Авантюрин в это время ломал голову над меню. Чем угостить ангела? Снова фрукты? Неужели его рацион настолько ограничен? Он обернулся, чтобы поделиться этой мыслью, и застыл. — Сандей! Ангел резко обернулся, застуканный на месте преступления. Его пальцы вцепились в край дорогого винилового полотна с узором «гусиные лапки», готовые дёрнуть. — Так нельзя! — голос Авантюрина прозвучал не громко, но весомо, как удар карты по столу. — Это твоя благодарность за мою помощь? Сандей косо посмотрел на него, и в его золотисто-фиолетовых глазах вспыхнуло настоящее, почти человеческое недовольство. «Мешаешь. Интересно же, что внутри.» Но тут же его маленькие пушистые крылышки за ушами, которые он так гордо поднимал, беспомощно обвисли и прижались к голове, превращая его из вредителя в провинившегося птенца. В его позе читалось не просто понимание, а сожаление — не за обои, а за то, что расстроил единственного, кто здесь с ним говорит. Авантюрин замер, наблюдая эту мгновенную трансформацию. «Значит, на раскаяние способен. Интересный прогресс.» Мысль была холодной, как всегда, но где-то в глубине шевельнулось что-то тёплое и непривычное. Он вздохнул, и в его голосе появились странные, несвойственные ему нотки — не строгости, а усталой снисходительности, с которой говорят с дорогим, но непослушным ребёнком. — Не бери в голову. Он сделал шаг вперёд, и его пальцы сами собой потянулись к повреждённому участку, нежно поглаживая рваный край. — Мне, конечно, не тяжело купить новые... Он сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с нужным весом. Он смотрел прямо в глаза ангелу. — ...Но это не значит, что можно тут всё портить. Просто будь аккуратнее. Договорились? Сандей внимательно смотрел на него, и его маленькие крылышки, будто независимо от него самого, слегка встрепенулись и подрагивали, издавая едва слышный шелест — недовольный, но согласный. Это не было радостью. Это было «ладно, уступаю. Но это не значит, что я сдаюсь». Авантюрин снова вернулся к мыслям о завтраке. Он действовал как учёный, ставящий эксперимент. Открыв несколько бесшумных шкафов и высокотехнологичный холодильник, он собрал на подносе различные блюда и выставил их на строгий каменный стол. Авантюрин наблюдал, расставив перед Сандеем целую гастрономическую выставку. Метод научного тыка. Сандей приблизился, наклонив голову. Первой под прицел его носа попала тарелка с еще теплым супом. Он понюхал, резко поморщился и, будто отгоняя зловоние, решительно оттолкнул ее от себя. Авантюрин на сей раз среагировал молниеносно и поймал саму тарелку, но содержимое хлюпнуло через край, залив скатерть. — Чтоб тебя… — вырвалось у него сквозь зубы. Он поднял взгляд. Сандей стоял неподвижно, его фиолетовые зрачки сузились в опасные щелочки. он ждал окончание фразы. — Э… чтоб тебя никогда не подводил твой вкус, — быстро поправился Авантюрин, отводя глаза. — Да. Он убрал тарелку. Конфликтов на сегодня хватит. Пока он вытирал суп, Сандей переключился на следующее блюдо — макароны. Та же реакция: брезгливое покачивание головой и движение, чтобы отшвырнуть тарелку. Авантюрин плавно перехватил ее раньше. — Не отвлекайся! Я сам уберу. Сандей в ответ лишь фыркнул, выразив полное безразличие к его хозяйским заботам. Салат? Нет. Омлет? Игнор. Пицца? Не удостоена даже взгляда. Авантюрин откинулся на спинку стула, разочарованный. Ничего. Совершенно ничего из человеческой еды. Тем временем Сандей, закончив инспекцию, решил сменить локацию и приготовился запрыгнуть на высокий холодильник. Авантюрин резко свистнул. Звук сработал. Ангел обернулся. И в этот момент Авантюрин, как по волшебству, поставил на стол забытую тарелку со свежими фруктами. Сандей мгновенно забыл о высотных замашках. Он радостно чирикнул, вскочил на стол и устроился прямо среди тарелок. Авантюрин отодвинулся, чтобы массивное крыло не задело его по голове. — Эй. На столе сидеть не принято, — попытался он вяло протестовать. Сандей демонстративно повернулся к нему спиной, всей позой показывая, что обед важнее условностей. Авантюрин лишь вздохнул. Мытье стола стало неизбежным. Его взгляд скользнул по фигуре ангела, задержавшись на запачканной кровью и пылью одежде. Вопросы, отложенные вчера, снова полезли в голову. Откуда эта рана? Чья это кровь? Как только он доест, первым делом — перевязка и поиск чего-нибудь подходящего для переодевания. Слабый, но устойчивый запах чужой, странной крови начинал действовать Авантюрину на нервы. Это была не метафора — это была физическая реальность, которая портила идеальную, стерильную тишину его музея-дома. И эту реальность нужно было срочно привести в порядок. Какое-то время Авантюрин просто наблюдал, как Сандей методично расправляется с фруктами. Его мысли сузились до объекта перед ним, забыв о разбитой посуде и грязи. Он провел взглядом от склоненной светлой головы к ряду верхних шкафчиков, качнулся на стуле и открыл один из них. Оттуда он достал маленькую хрустальную вазочку, доверху наполненную разноцветными конфетами в блестящих обертках. Он их не ел. Они были здесь исключительно для Тапаз, которая пила чай только со сладким. Авантюрин взял одну, развернул фольгу. Поднял взгляд. —Сладкое ешь? Маленькие крылышки у висков Сандея взметнулись, а затем и вся голова повернулась. Авантюрин приподнял руку, чтобы тот видел предложение. Сандей бросил почти доеденные фрукты и развернулся, его золотые глаза пристально изучали конфету в пальцах Авантюрина. Он наклонился ближе, вглядываясь. Авантюрин не двигался. Он пытался сохранить безразличное лицо, но с каждой секундой все сильнее хотелось дёрнуться от напряжения. Ангел, будто на зло, медлил с решением. Потом, убедившись, что объект выглядит безобидно, он открыл рот, и конфета вместе с пальцами Авантюрина исчезла у него во рту. Авантюрин застыл, завороженный. Теплый, шершавый язык сначала провел по его подушечкам, будто проверяя, а уже потом нашел конфету. Сандей забрал вкусняшку, и несколько секунд оба сидели в тишине, полной разных эмоций. Когда мягкая карамель растворилась, Сандей издал короткий, высокий и чистый звук — нечто среднее между щебетом и вздохом удовольствия. Он уперся ладонями в стол и наклонился вперед, всем видом требуя продолжения. Авантюрин молча взял еще одну конфету, развернул и протянул. На этот раз Сандей, не раздумывая, взял ее вместе с пальцами. Авантюрин, все еще завороженный близостью и теплом, машинально просунул пальцы чуть глубже. Он просто хотел продлить этот странный, интимный контакт. Но ангел думал иначе. Он воспринял это как игру или вызов. Его челюсти резко сомкнулись вокруг пальца Авантюрина. Тот стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Свободной рукой он схватил Сандея за щеку и сильно сжал, заставляя разжать хватку. Сандей, наконец отпустив, негромко и обиженно рыкнул. Его взгляд метнулся к вазочке. В следующее мгновение он схватил ее, спрыгнул со стола и, прижимая трофей к груди, скрылся в глубине коридора. Авантюрин не стал сразу бросаться в погоню. Он опустил взгляд на указательный палец, где четко виднелся полукруглый след от острых зубов. Он вздохнул. Сам виноват. Не стоило совать пальцы дикому зверю. Но когда несколько капель крови выступили ярче и, угрожающе алым, начали стекать по коже, Авантюрин… улыбнулся. Это была не улыбка боли, а что-то другое. Он встал, прошел к раковине, промыл рану прохладной водой, а затем нашел в одном из ящиков маленькую дорожную аптечку. Аккуратно обработав укус антисептиком, который щипал и холодил, он заклеил его пластырем. Теперь на его руке был еще один знак, еще одна метка от этого странного, но до жути интересного существа. Он последовал за ангелом, его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. —Сандей, — позвал он, и в голосе не было ни злости, ни раздражения, только спокойная деловитость. — Не хочешь ли переодеться во что-нибудь… почище? Авантюрин замер в коридоре, но ответа не последовало. Он прислушался и уловил едва слышный шелест — звук, который здесь был ему чужд. Он резко развернулся, распахнул ближайшую дверь и вошел. Сандей осматривал комнату, в которой Авантюрин обычно отдыхал в тишине. Здоровое крыло ангела попыталось расправиться, оценивая простор, и краем едва не задело высокую вазу на постаменте. Та опасно качнулась, но, к счастью, устояла. Сандей что-то прощебетал себе под нос и потопал по толстому ковру, издав странный, низкий звук, напоминающий мурчание. Он уже собирался пристроиться на мягкой ворсистой поверхности, как его резко одернули. — Подожди! — голос Авантюрина прозвучал твердо. — Давай для начала переоденем тебя. И крыло нужно перевязать. Отдыхать потом будешь, — и он добавил уже почти шепотом: — Хотя ты ничего особо и не делал, чтоб его заслужить... Сандей медленно, с явной неохотой, поднял на него голову. Его взгляд, острый и оценивающий, впился прямо в глаза Авантюрина. Тот застыл в нерешительности. Отвести взгляд — показать слабость? Удержать — спровоцировать? Как ангел воспримет этот немой вызов? Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в тишине комнаты натянулась невидимая струна. И вдруг Сандей вскинулся. В одно мгновение он оказался прямо перед Авантюриным, вторгшись в его личное пространство. Авантюрин не отпрянул, лишь слегка напрягся. —Не задерживайся, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пошли. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Сандей демонстративно отвернулся всем корпусом, но его раненое крыло, неловко зацепившись за ручку двери, дернулось. Ангел согнулся пополам, сдавленно выдохнув от внезапной острой боли. Авантюрин сам невольно сморщился, будто боль эхом отозвалась и в его теле. Он поспешно шире распахнул дверь, чтобы избежать повторения, и инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать Сандея за спину, но в последний момент передумал и опустил ее на плечо. Спина — табу. Запомнить. — Больно? — спросил он, и в его голосе прорвалось неподдельное беспокойство. — Давай пойдем, обработаем, и потом... — Его взгляд упал на пустую хрустальную вазочку из-под конфет, стоявшую на столе. Идея осенила его. — ...я тебе дам еще порцию сладкого. Шоколада. Маленькие крылышки за ушами Сандея моментально взметнулись, а затем и весь он повернулся к Авантюрину, в его глазах загорелся живой, жадный интерес. Вот оно. Ключик к успешному договору найден. —Но сначала, — четко сказал Авантюрин, чувствуя, как обретает контроль, — ты сделаешь то, о чем я прошу. Сандей радостно склонил голову набок, всем видом показывая согласие. А потом он выскользнул из комнаты и, к удивлению Авантюрина, побежал наверх. Прямо в его спальню — видимо, к месту, где вчера ему оказывали помощь. Авантюрин, не теряя ни секунды, двинулся следом. Авантюрин поднялся на второй этаж. Дверь в спальню была распахнута. Он вошел. Сандей сидел на полу перед зияющим разбитым окном. Теплый ветерок врывался внутрь, играя его дымчатыми волосами и перьями. Лучи солнца падали на него, и он, казалось, впитывал их всем существом. Его лицо было расслабленным, умиротворенным, черты смягчились. Крылья, даже перевязанное, инстинктивно расправлялись шире, ловя каждый поток воздуха и света. Раненое крыло слабо дернулось, пытаясь последовать за здоровым, но крепкий бинт сдержал его. Оно беспомощно обвисло, и Сандей, будто осознав тщетность, снова прижал его к спине. Авантюрин застыл в дверях, глядя ему в спину. Простоял так дольше, чем планировал. Резкий, предупреждающий рык заставил его вздрогнуть. Сандей обернулся, и в его глазах стояло чистое, обжигающее раздражение. «Прекрати». Авантюрин поднял руки в жесте «мир» и прошел к ящику с аптечкой. «Брось, — одернул он себя мысленно. — Смотришь на него и отключаешься. Так нельзя». Он выложил на пол ножницы, стерильные салфетки, мазь, свежие бинты и небольшую миску. Вернулся и сел за спиной Сандея. По всем правилам это нужно было делать в ванной. Но Авантюрин решил, что хуже уже не будет. Если уж громить эту комнату, то до конца. Сандей следил за каждым его движением. Взгляд стал настороженным, почти испуганным. Он издал горловой звук — тихий, полный дурного предчувствия. Щемящее чувство сжало грудь Авантюрина. —Будет не так больно, — сказал он, и голос прозвучал приглушенно. — Это необходимо. Он попытался улыбнуться. Сандей отвернулся и накрылся здоровым крылом, словно щитом. Авантюрин натянул перчатки. Движения точные, выверенные. Подвел лезвия ножниц под заскорузлый бинт, разрезал. Первый окровавленный лоскут упал в миску. Он работал быстро, но без рывков, освобождая крыло от старой повязки. Когда последняя полоска спала, крыло рефлекторно дёрнулось, пытаясь распрямиться. И тут же Сандей согнулся, сдавленно выдохнув, а его здоровое крыло взметнулось, едва не задев Авантюрина. — Не дёргай! — резко сказал Авантюрин, убирая руки. — Рана свежая. Теперь он видел рану при дневном свете. Длинный, рваный разрыв. Воспаление спало, но свежей плоти почти не было. Заживление шло мучительно медленно. Мысль об этом не расстроила его. Напротив, где-то в глубине сознания всплыло холодное, ясное понимание: «Ему нужно больше времени. Здесь». Сначала он взял стерильную салфетку, смоченную в чистой теплой воде, и начал аккуратно, по миллиметру, очищать края раны от засохшей сукровицы и старой мази. Грязь, прилипшие мелкие перья. Сандей замер, дыхание его участилось. Затем — антисептик. Не просто «пшик», а методичное промокание. Холодная жидкость касалась открытой плоти. Сандей дёрнулся всем телом, издав короткий, сдавленный звук, больше похожий на шипение раненого зверя, чем на стон. — Почти закончил, — пробормотал Авантюрин, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде… уговаривания. Пока действовал антисептик, он рассмотрел саму структуру. Не птичья тонкая кость. Что-то более массивное, белое и плотное, с перламутровым отсветом. Это скелет? Или экзоскелет? Вопрос повис в воздухе. Не время. Он взял тюбик с ранозаживляющей мазью. Аккуратно нанес ее тонким слоем на всю поврежденную поверхность. Только потом взял свежие стерильные салфетки, накрыл рану и начал накладывать бинт — крепко, но не туго, чтобы не мешать кровотоку, фиксируя крыло в сложенном положении. Сандей повернул голову, оценивая работу. Его взгляд упал на одно маленькое перо, торчащее криво из-под бинта. Он нахмурился, попытался дотянуться до него, скривив шею, но не смог. Авантюрин молча, одним движением пальца, пригладил перо, вправив его в общий ряд. Сандей уставился на него. Взгляд был прямым, требовательным и полным немого вопроса. — Пока нет, — сказал Авантюрин, разгадав немой вопрос о награде. — Мы с тобой еще не закончили. Он ушел и вернулся с тазом теплой воды и мягкой щеткой. —Теперь — чистка. Не могу смотреть на эту грязь в перьях. Смочил щетину, начал с здорового крыла. Движения были неуверенными, робкими. —Я, конечно, не птичий парикмахер, но попробую. Сандей отвернулся к окну и издал долгий, усталый выдох. Звук был полным покорности судьбе. — Это я должен вздыхать! — вспыхнул Авантюрин, чувствуя, как нарастает раздражение. — Я тут как сиделка, а ты… Сандей зашипел и резко дёрнул крылом, обдав его брызгами. Авантюрин, не думая, встряхнул щёткой прямо перед его лицом. Тот фыркнул, отряхнулся и насупился, но замолчал. Перемирие между ними было немым, хрупким и держалось лишь на взаимной истощенности. Авантюрин снова окунул широкую, мягкую щетку в тепловатую воду, стряхнул лишние капли и провел ею по здоровому крылу — не вдоль, а против роста перьев, чтобы приподнять их и выместить пыль из густого подпушка. Щетина скользила, встречая разное сопротивление: крупные маховые перья на концах крыла были упругими, почти жесткими, с едва уловимым шелестом. Ближе к телу, у самого основания крыла, перья становились мельче, пушистее, больше напоминали бархат или самый дорогой мех. Грязь отходила неохотно — приходилось возвращаться к одним и тем же местам, смачивая щетку снова, пока вода в тазу не стала мутно-серой. Работа требовала неожиданной чуткости. Нельзя было давить — можно было сломать стержень пера, и Авантюрин с какой-то болезненной ясностью осознал, что не переживет этого. Он действовал как реставратор, очищающий древнюю фреску: медленно, почти не дыша. По мере очищения перья, освобождаясь от серого налета, начинали переливаться на свету едва уловимыми оттенками — не чисто белым, а скорее цветом старого снега, жемчужной вуалью, с легчайшим сизым отблеском у кончиков. Когда дело дошло до перевязанного крыла, вся процедура натянулась, как струна. Он работал только на здоровой части, вокруг бинта. Даже легчайшее прикосновение к краю повязки заставляло мышцы под перьями судорожно дрогнуть. Сандей не издавал громких звуков, но его дыхание становилось прерывистым, а тонкая перепонка кожи между перьями у самого тела напрягалась и вибрировала. Авантюрин согнулся еще ниже, стараясь дышать ровно, но в горле стоял ком. Он вычищал грязь из пазух, где перья крепились к телу, — это было самое сложное, и Сандей наконец глухо зашипел, повернув голову так, что желтый зрачок поймал его взгляд и замер в нем, полный немого укора. Авантюрин отступил, дав ему передышку, и только потом закончил — последние мазки щеткой по краю бинта, чтобы смыть размытые коричневатые разводы. Наконец, он откинулся назад и выдохнул, чувствуя, как затекшие мышцы спины кричат от неудобной позы. Бросил щетку в грязную воду, где та легла на дно, выпуская последние пузырьки воздуха. Позвоночник ответил глухим, многосоставным хрустом. —Кошмар, — сказал он в пустоту, глядя на свои влажные, покрытые перьевой пылью руки. — Надеюсь, мне больше никогда в жизни не придется этим заниматься. Он поднял взгляд на Сандея. Оба крыла, тяжелые от впитавшейся воды, безвольно обвисли, увеличиваясь в размерах и теряя форму. В потоках солнца из разбитого окна мокрые перья казались не белыми, а прозрачно-серыми, обнажая призрачный силуэт каркаса внутри. Они выглядели ужасно уязвимыми. —Повернись к солнцу, — голос его звучал хрипло от непривычного долгого молчания. — Пусть просохнут. А я поищу тебе что-нибудь… вместо этого тряпья. Одеждой это назвать язык не повернется. Он поднялся, разминая затекшую спину. Авантюрин подошел к шкафу и начал беспорядочно рыться в вещах, перебирая рубашки, брюки, свитера. Каждую вещь он мысленно примерял на фигуру за спиной, и каждый раз упирался в главную проблему — спину. Крылья. — Ну и что мне тебе дать? — прошипел он сквозь зубы, и в голосе прозвучала беспомощность, которая тут же разозлила его самого. Среди вещей попалось что-то на запашке — жилет, глубоко открывающий грудь. Мелькнула абсурдная мысль — надеть задом наперед. Авантюрин покачал головой, отшвырнул жилет и потянулся за следующим ящиком. За спиной послышался мягкий шорох мокрых перьев по полу. Сандей приблизился и остановился рядом, его взгляд был прикован не к Авантюрину, а к верхней полке шкафа. Авантюрин проследил за его взглядом. Там, в стороне от основной массы одежды, лежал аккуратно свернутый прямоугольник ткани.Лен. Он снял его, и ткань развернулась, излучая слабый запах пряных трав и пыли. Цвет — не белый и не серый, а скорее пепельный, как крыло голубя перед грозой. Топаз подарила, бормоча что-то о «творческом порыве». Творчество так и осталось немым порывом. Он сжал ткань в руках, ощущая ее грубоватую, честную фактуру, и поднял глаза на Сандея. —Это? Ты это хочешь? Он снова оглядел его, пытаясь представить логику. Может, откуда он родом, все так и ходят? Другого объяснения у Авантюрина не было. Сандей молча протянул руки. Авантюрин передал ему сверток. Сандей молча протянул руки. Движение было не просьбой, а требованием. Авантюрин передал сверток, и их пальцы едва соприкоснулись — кожа Сандея была прохладной, почти холодной, как мрамор. Наступила пауза. Тяжелая, неловкая. Они просто стояли друг перед другом, разделенные полуметром воздуха, наполненного капельками воды и немым вопросом. —Чего ждешь? — Авантюрин махнул рукой. — Мне тебе и переодеваться помогать? Ответом стал взгляд. Не просто сердитый — оскорбленный. Фиолетовые зрачки сузились в опасные щелочки. Сандей щелкнул зубами — один раз, отрывисто и громко, звук, похожий на ломающуюся ветку. Это был ясный, недвусмысленный приказ. Затем его взгляд, холодный и неоспоримый, переместился на дверь в коридор. Авантюрин все понял. —Ты сейчас серьезно? Ладно, — он вздохнул, поднимая руки в знак капитуляции. — Как пожелаешь. Авантюрин вышел, притворил дверь и застыл в коридоре. За створкой воцарилась тишина, настолько полная, что в ушах начинало звенеть. Он вышел, притворив дверь, но не закрыв ее на щеколду. Дерево мягко уперлось в косяк. Он остался стоять в полумраке коридора, уставившись на блестящую латунную ручку. В кончиках пальцев горело дикое, почти физическое желание надавить, толкнуть, увидеть. Посмотреть одним глазком, украдкой, как смотрят на запретную страницу в книге. Но в памяти всплыл яростный щелчок зубов и тот взгляд. Цена любопытства могла быть высока. Он закинул голову, уставившись в потолок, где вилась трещина в форме молнии, пытаясь отвлечься, считать удары собственного сердца. И тогда сквозь дверь полилась мелодия. Не пение. Не звук. Это было похоже на вибрацию самого воздуха, на то, как мог бы звучать свет, если бы его можно было услышать. Чистый, высокий тон, без начала и без слов, который не заполнял пространство, а растворял его. Он проникал не через уши, а сквозь кожу, через кости, наливая тишину внутри Авантюрина каким-то неземным, леденящим покоем. Мурашки побежали по спине не от страха, а от благоговения, смешанного с ужасом. Мелодия была спокойной, медитативной, и от нее по коже Авантюрина побежали мурашки. Желание вломиться сменилось ледяным уколом неведомого. Что там происходит? Кто это? Он не открыл дверь. Не из уважения к приватности, а из внезапной, острой неуверенности перед чем-то, что он не мог классифицировать. Сандей был загадкой, которую не разгадать с первого раза. Все, что с ним связано, было окрашено в цвета иного мира. Слишком торопиться — значит сломать хрупкий механизм, который он даже не начал понимать. Вместо этого он прильнул ухом к дереву. Мелодия проникла прямо в кости, вызвав странную смесь покоя и тревоги. Это пел ангел? Или... в комнате был кто-то еще? Второй? Мысль ударила, как обухом по голове, заставив нахмуриться. Пальцы на ручке сжались так, что костяшки побелели. Мелодия вибрировала, переливалась сама в себе — и начала растворяться. Не стихать, а именно растворяться, как последний дымок от угасшей свечи. Каждая следующая нота была призрачнее, прозрачнее предыдущей, пока не растаяла совсем, оставив после себя не тишину, а её эхо, впечатанное в самое нутро. Воцарилась абсолютная тишина. Авантюрин отступил от двери, сердце все еще колотилось где-то в горле. Воздух в коридоре казался густым и тяжелым. Он медленно провел рукой по лицу. Вопросов стало только больше. Авантюрин пытался упорядочить свои мысли, и в это время из-за двери донеслось лёгкое шуршание. Он не стал долго раздумывать — распахнул дверь. Первое, что бросилось в глаза, — Сандей. Его новое одеяние заставило Авантюрина замереть на пороге. Это было не просто обёрнутая вокруг тела ткань — это было искусство. Один длинный, пепельного оттенка прямоугольник льна был мастерски задрапирован: он обвивал бедра мягкими складками, перекрещивался на груди, оставляя одно плечо и часть спины свободными для крыльев, затем одним длинным концом перекидывался через противоположное плечо и ниспадал мягкой волной почти до пола. Ткань струилась вокруг рук, но не сковывала их. Не было видно ни узлов, ни застёжек — лишь сложная, идеально сбалансированная игра натяжения и складок, создающая впечатление цельного, изящного одеяния. Сандей стоял, слегка склонив голову, и на его губах играла едва уловимая, довольная улыбка, от которой уголки глаз чуть прищурились. — Хорошо смотрится, — наконец выдавил Авантюрин. — Прямо… под тебя. Как ты её натягиваешь? Или просто завязываешь? Он снова осознал, что слишком пристально разглядывает, и отвел взгляд к окну — и глаза его расширились. Вместо зияющей дыры и осколков в раме стояло новое, идеально чистое стекло, будто его никогда и не разбивали. Авантюрин взглянул на сияющего Сандея, который с явным удовольствием наблюдал за его реакцией. Авантюрин начал оглядывать комнату. От вчерашнего разгрома не осталось и следа. Следы когтей на стенах и полу просто исчезли, как будто их стерли ластиком. Книги стояли ровно на полках, ваза — на своём месте, ковёр был расстелен, а кровать застелена. — Это ты всё… убрал? — не веря своим глазам, выдохнул Авантюрин. Маленькие крылышки у висков Сандея радостно вздрогнули. Но взгляд самого ангела был странно затуманенным, сонным. — Я за дверью слышал мелодию… Это ты делал? Сандей склонил голову набок, но никакого звука или поясняющего жеста не последовало. Вид у него был откровенно вымотанный. Авантюрин решил отложить допрос. — Ладно, потом как-нибудь спрошу. Спасибо… мне теперь меньше работать придётся. Сандей сделал маленький шаг. Авантюрин инстинктивно напрягся. Но ангел быстрыми, немного неуверенными шагами просто подошёл и… навалился на него всем телом. Не ожидавший такого, Авантюрин с глухим стуком рухнул на пол, приняв на себя вес теплого, пахнущего солнцем и чистым льном существа. Сандей, сидя на нём, уткнулся лицом в шею Авантюрина, почувствовал под щекой ритмичный стук его пульса и издал тот самый тихий, довольный звук, похожий на мурчание крупной кошки. — Так ты птица или кот? — оглушённо выдавил Авантюрин. — Нельзя, что ли, определиться? Сандей ничего не ответил, лишь глубже уткнулся в его шею. Авантюрин осторожно, движением, полным неловкой нежности, провел рукой по его дымчатым волосам. Странно. Вчера пытался вырвать глотку, а сейчас нежится. В голове мелькнула мысль: такая же внезапная и безоглядная привязанность могла однажды уже сыграть с ним злую шутку. Могла ли она стать причиной той раны? Это была лишь теория, но отрицать или подтверждать ее не следовало. Ободренный, он позволил руке спуститься чуть ниже, к основанию, где росли те самые маленькие, пушистые крылышки. Реакция была мгновенной. Сандей резко вскочил, как обожженный. Его расслабленное, сонное лицо исказила гримаса недовольства. Их отношения явно не доросли до таких вольностей. Он фыркнул, демонстративно развернулся, подошёл к шкафу и с привычной ловкостью запрыгнул на него. На секунду он сощурился, бросив на Авантюрина взгляд, полный упрёка, а затем скрылся за стеной здорового крыла. Авантюрин проследил за ним взглядом и, когда тот окончательно спрятался, тяжело вздохнул и поднялся с пола. Как быстро меняется настроение у этого ангела. Видимо, на ближайшее время контакт был исчерпан. В последний раз бросив взгляд на шкаф, он вышел и спустился в комнату для отдыха. Он прошёлся по мягкому ковру, который так понравился Сандею, и устало опустился в кресло. Только сейчас он позволил себе дать волю мыслям. Вопросы, на которые не было ответов, снова нахлынули на него, как прилив. Авантюрин достал телефон. На экране горело уведомление от неизвестного номера: «Благодарим за ваше участие. Надеемся, вы остались довольны лотом.» Такие сообщения он получал регулярно — после каждого визита в «Тень Бездны». Это был не клуб и не корпорация в привычном смысле. Это было сборище — закрытое, элитарное, существующее на стыке аукциона, казино и археологической экспедиции. Там ставили на кон состояния, чтобы выиграть право обладать реликвиями погибших миров, древним оружием, артефактами забытых технологий. В прошлый раз он играл, где выигрышем были — эти самые ноты с «Мелодией Плакучей ивы», чьи инструменты давно обратились в пыль. Он так страстно их хотел, а потом… забыл, увлеченный новой, живой загадкой. Он пролистнул уведомление и нашёл номер Рацио. Позвонить? Выложить всё? Пока нет. Позже. Авантюрин откинулся на спинку кресла, и перед его внутренним взором снова всплыл силуэт ангела у окна, залитый солнцем. И тут его осенила ещё одна мысль, куда более приземлённая и тревожная. Интересно… что будет со мной, когда этот ангел вспомнит, что так и не получил свой обещанный шоколад?