Серпентарий

Не знаю, во что я вляпалась, но уже осознаю, что сухой из воды мне не выйти. И дело не в том, что я слишком много знаю, а в том, что есть люди, которые меня просто так не отпустят. Раз уж ввязалась с головой, нырнула в игру, сунула свой любопытный нос — теперь финиш, до конца, до боли, до потерь. Когда сидишь спрятанным в шкафу, ноги сильно затекают, тишина давит на виски, а сердце, кажется, отбивает свой кульбит прямо в мозг. И дыхание будто бы стихает, и тело всё замирает, немеет, кровь шипит как от перекиси внутривенно, но наружность этого не являет. Как так вышло, что я сейчас сижу в шкафу, запертая намертво, вся липкая от пота, с дрожащей рукой, с влажным конвертом в пальцах, где спрятано письмо Кнопы? Я же знала, что его от меня прячут, замалчивают! Вопрос только — какая такая компрометирующая тайна запрятана в строчках сестры? И самое удивительное — я нашла его там, где вообще не ожидала. У Груши. У той, кто по ночам иногда пробиралась ко мне, задергивала шторы, нежно поправляла одеяло. У той, кто рыдала на моем плече о своей горькой судьбе, кто кормила меня исключительно полезной едой, отчего моя фигура действительно становилась лучше. У той, кто любой ценой хотела спасти меня от темных штучек Князева, обещала защиту, дарила свои побрякушки, называла первой и единственной подругой за всю жизнь — других не было, потому что я сидела взаперти под гнетом деспотичной бабки. И она же отняла у меня шанс получить ответ от младшей. Ведь тот самый конверт с незнакомым адресом и фамилией Кнопы — нашей фамилией, — я нашла в одной из верхних тумбочек ее туалетного столика. Среди кремов, мазей, цепочек и колец с разнообразными камнями. Во мраке всё видится одинаково бесцветным, лишь тухлый блеск металла выдает ювелирные изделия. Одно из двух: либо правда настолько жуткая, что Груша из добрых побуждений хотела ее спрятать, либо в словах моей младшей сестры есть что-то, что разбивает весь ее образ в моих глазах… Та, кто всю жизнь прожила под пятой Верховной ведьмы, обученная только угождать и быть полезной из последних сил. Та, у которой единственное отличие от злой и дикой бабули — это трусость. Может ли этот страх быть обычным ужасом перед разоблачением всех ее коварных делишек? Князь оставил расплывчатую, но очень ценную зацепку насчет личности своей ключницы. Та, у кого нет никаких способностей, — не поэтому ли ее в конечном итоге отпустила окончательно раздосадованная бабка? Не поэтому ли она предпочла спрятаться за креслом секретаря, встать в тень, стать невидимой? Не поэтому ли ее собственная мать выходила замуж против воли, а потом сорвалась и убежала? Все сходится к одному: Грушева явно ведет свою игру, становится вровень с адептами Братства, хотя у нее нет никаких преимуществ, кроме громкой фамилии и связи с той каргой, которая подняла на уши весь магический мир. И эта связь — её единственный козырь перед строем. У меня колени затекают от неудобной позы, но пошевелиться — это как гору сдвинуть. Они не должны узнать, что я здесь, рядом, что я все слышу, все чувствую, что я нашла и стянула письмо из ее ящика, послушав совет Ткача вопреки своему недоверию и тошноте от его личности. — Ты зол? — голос экономки дрожал, готовый вот-вот сорваться в слезы. Она теребила пальцы, сплетала их, ломала, обливаясь ледяным страхом, который сковал её плоть. — Нет, — почти рыкнул Князь, копаясь в верхнем ящике комода. Бумаги шуршали, склянки и баночки позвякивали, украшения в открытых шкатулках перебирались с глухим стуком. Каждую найденную бумажку он пробегал глазами и бросал на пол — бессмысленный шелест, будто эхо его раздражения. — Точно? — попыталась сгладить обстановку брюнетка. Она не смела остановить обыск или шагнуть навстречу начальнику. Будь она настоящей ведьмой, разница в статусах не была бы такой глобальной. Но она фиктивна. Отрезана от влияния женской династии, вынуждена проглатывать обиду и держать субординацию. — Точно, — бросил мужчина через плечо, открывая следующий ящик. Всё заново: тот же алгоритм, та же тщательность. Каждая коробка, каждая записная книжка. Он не видел её лица, но кожей чувствовал — злится, нервничает, возможно, сожалеет о чём-то своём. — Тогда перестань уже рыться, я же тебе говорю, никакого письма у меня нет! — выпалила она. На лице мелькнуло судорожное злорадство, будто она на миг себя выдала, и тут же одернула. Господин уловил перемену. Выпрямился, шагнул вплотную. — Я не верю тебе. Ты слишком сильно завралась, — почти шипение, почти угроза. Он еле сдерживал зверя внутри. Рука медленно поднялась на уровень её лица, содрогнулась, сжалась в кулак и бессильно опустилась. Будто желал ударить, но передумал в крайний миг и сник. — Сначала намудрила ей с приворотом, потом повесила на меня убийственную историю. Та же схема: втерлась к ней в друзья, манипулируешь и отговариваешь от побега. Ты топишь её в наших проблемах. В наших. Спрятала письмо её сестры, на что ты рассчитывала? Что, прочла уже до дыр? Он замолчал. В тишине осталось только его тяжелое дыхание да перезвон амулетов из бирюзовых минералов. И ты прав, Князев. Проницателен — наверное, жизнь научила. Тот конверт, что я нашла, был вскрыт. Она отрицает упрямо, до последнего, как баран в стену лбом, хотя знает — он не ошибается. Рано или поздно найдет это чертово письмо. Только не найдет. Потому что оно у меня. Но никто из них об этом не знает. Пока не знает. Я не шевелюсь. Не дышу. Только зубами сдираю сухую кожу с губ. Слушаю — и не верю происходящему. Вспоминаю, как Ткач отреагировал, какие у него были жесты и слова, когда до него дошло из моей пылкой тирады: меня ввели в глубокое заблуждение. Досадное недоразумение. Очередной казус в этом гадюшнике. Ведь кто бы мог подумать, что Грушева — жена Князя. А вовсе не подчинённая. Она разыгрывает из себя экономку, управляющую во дворце, тогда как остальные просто подыгрывали её самопровозглашенной должности. Не с целью меня заморочить; домовая привычка, которая сыграла на руку её лжи.

***

— Хэппи, какая встреча! Так здорово, что ты здесь! Давай, подсоби мне, — из дверного проема, словно привидение из дешевого ужастика, высовывается голова Ткача. Сам он, длинный и тощий, стоит в кладовке под мигающей лампой, и вид такой, будто маньяк свою жертву прятал, но попался с поличным. — А сам не справляешься? — недоверчиво выгибаю бровь, намереваясь прошмыгнуть мимо поскорее. Не будет же он, в самом деле, бежать за мной? Просить помощи. Одно из важнейших правил, коему учат детей: взрослый человек никогда не обратится за подмогой к ребёнку, потому что любой другой достаточно компетентен, чтобы управиться с возникшей проблемой. — Тебе сложно, Хэппи? Это на минутку, не более! — мне не нравится, как настойчиво он завлекает меня в закрытое пространство, которое знает лучше, где мог расставить капкан, где он — хозяин, а я буду запертой изнутри мышью. Не нравится, и всё. Но отказаться и открыто убежать прочь было бы хуже, чую: хуже. Прослыла бы совсем дурной. Параноик, шуганная, впечатлительная. — Господи ладно, что там у тебя стряслось? Монетку обронил? — не успеваю я договорить, как он хватает меня за кисть и тянет внутрь, прямо в полумрак, где пахнет плесенью и древними тряпками. Правило об отказе в помощи взрослому со стороны ребёнка существует недаром: сколько было случаев, когда похищали детей именно так? Это стандартная схема, рабочая, проверенная годами. Я слыхала среди сплетен историю, как один мальчишка пошёл за местным дурачком по той же модели, обнаружил останки других в подвале дома, вырвался и убежал. Заперся дома, но полоумный психопат из этого подъезда имел запасные ключи, обещал, что всё объяснит, что его неверно поняли, что его не стоит бояться. Под звуки проворота отмычки перепуганный ребёнок прячется на балконе, слушая, как недоброжелатель шаркает из комнаты в комнату, заглядывая под кровати и распахивая шкафы. Ума тому не хватило залезть на галерею — мальчишка выживает, но всю оставшуюся жизнь сторонится безобидных юродивых. Я не успеваю даже среагировать, хотя внутри уже сжимаю кулаки и готовлю колено, чтобы вырваться, бодаться, кусаться. Мои габариты позволили бы, но цепкая рука цыгана оказалась сильнее — удивительно крепче, чем можно было предположить по его виду. Будто в прошлой жизни дрался на арене, пока не проиграл единственный раз. Жилист, но хваток. Во мраке кладовой прохладно, пахнет ветхими тряпками, сыростью и затаившейся плесенью — будто здесь уже кого-то заживо хоронили. Слышится шум железного ведра, сдвинутого нашей борьбой, упавшей швабры, хлопка двери, его порывистого дыхания — так дышат каннибалы в предвкушении мясного пира. От него сильно и больно в нос веет табаком, кедром. Душистым яблоневым садом с имбирем. Его пальцы стиснуты у меня на горле, затылок впритык к шероховатой стене; колено меж моих, чтобы не взбрыкнула — я в тисках, я в полном дерьме, я снова приговорённая кем-то посторонним, кто не уверовал в допрос. В его очах нет желания, увлечения или страсти, но есть чёткая, продиктованная, неукоснительная инерция. И тут он наклоняется и целует меня. Нет, не так. Сначала тычется мне куда-то в скулу под глазом, промахнувшись, словно избавляет себя от последних крупиц сомнения; и потом исправляет оплошность сбитых прицелов, смещается к моим губам с какой-то томительной ленностью. Всё это настолько нелепо, неправильно и нереально, что я чуть не захлебываюсь от возмущения. Словно мне в рот засунули кляп из чужой воли. Я кашляю, мычу, но ему хоть бы хны. Первый поцелуй — быстрый, колкий, как проверка на лояльность. Второй — уже настойчивее, злее, нервнее. Его обе руки, к слову, так и удерживали меня за шею. Как в бульварном чтиве о влюбленном ценителе садо-мазо. А третий поцелуй стал как укус… Третий стал для меня точкой невозврата: тут мое оцепенение лопнуло. Привкус лимонной конфеты на двоих. Кислой, бодрящей, освежающей, сбивающей табачную терпкость с винной горечью — пригубить в компании жены не отказывался, я помню, видела. И вид у него такой, будто он опять двое суток не спал. Мол, из-за тебя я маюсь бессонницей, теперь терпи. Я кусаю его за кончик языка. Сама удивляюсь, как додумалась до этого, как сообразила в шоке? И кусаю так, что едва не прогрызаю, хотя он пытается отстраниться, громко мыча от жгучей боли, от вкуса железа, от моей ответной реакции. Не ждал? Из-за паники только крепче стискивает мое горло, я задыхаюсь на несколько секунд, прежде чем поцелуй наш разрывается. Потому что ему язык был дороже моего кислорода. Почти незаметно, тихо, себе под нос цедит сквозь зубы, вырвавшись из гнета моего сопротивления: «Чертова ведьма, ты ещё заплатишь за морально-физический ущерб…» А я вспоминаю ни раньше, ни позже слова моей одноклассницы. «Никогда не связывайся с женатыми». Я не связалась бы, да кто предупредил бы меня, что они сами полезут?! Как к последнему дегустационному образцу на ярмарке. — Не прокатило, — протянул он с такой интонацией, будто черти в преисподней устроили турнир по перетягиванию каната между ликованием и разочарованием. Словно он пытался выведать государственную тайну, но партизан не раскололся. От этого он одновременно гордился мощью моего духа (ах, какая женщина!) и люто негодовал, что чужой план провалился в тартарары. — Охренел! Выпусти меня сейчас же, я так и думала, что это была ловушка! — он отпускает мою шею, проводит языком по кончикам своих пальцев и улавливает алый след крови, хмурясь и кривясь. Будто вместо дорогого напитка ему подмешали скисший борщ. — Больно, да? А Груше каково, а?! Ты совсем рамсы попутал! Она плачет почти каждый вечер из-за тебя, она спасает ваш брак из последних сил, она ради тебя от всего отказалась, а ты?! Гадости ей говоришь и лезешь ко мне, зная, что мы подруги!.. Ты просто!.. И самое гнусное во всей этой мыльной опере то, что меня даже умаслить не пробуют. Зачесалась давняя обида на весь свет, когда мою подругу обхаживали кавалеры, закидывали комплиментами и подарками, игнорируя моё присутствие напрочь. Многие вручали Зайцевой лакомства с плюшевыми игрушками. При мне. На меня же никто не смотрел, будто я была пустым местом. И каждый такой раз я чувствовала себя прокаженной, оскорбленной, неполноценной; сколько себя ни убеждай, будто тебе совсем не нужно их участие, а зависть шипела у меня за спиной. И даже если кто-то пробовал ко мне подобраться, то лишь для того, чтобы вызвать у моей одноклассницы дух соперничества с ревностью. Дескать, не на ту смотришь — вот она, я! С фигурой песочных часов, красивыми глазами и длинными волосами, всегда легка и мила. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. В процессе моего «соблазнения» мне не досталось ни одного комплимента, ни сносного знакомства, ни даже шоколадки для приличия. Даже у дешевок хоть есть скромный ценник, а со мной можно не мелочиться, не церемониться, не миловаться. Ноль. Без сдачи. Я как запасное колесо, о коем вспомнят только тогда, когда основное прокололось. Так всегда было. Всю жизнь, даже сейчас. И поэтому выходка Ткача привела меня в неистовое бешенство. Потому что тема наболевшая, затрагивающая вопросы моей справедливости, нужности и бескрайних ожиданий того самого принца, о котором пишет каждая сказка. Но он меня огорошил. Удивил. Заставил внутренний пожар погаснуть, оставив лишь сырые угли, что отказались разгораться сильнее. — Чего-чего? Из-за меня плачет? Из-за нашего брака? — он на минуту буквально затихает, внимательно оглядывает с оценкой, понимает, что я искренняя в своём порыве, в своём заблуждении. А потом вскидывает брови, не в силах подавить ехидную усмешку осознания. — А, оу… Похоже, я понял. Хо-хо, превзошла саму себя, умереть ни встать! — Что не так? — вздернув подбородком, я готовлюсь сама его перехватить, вытрясти правду. Ту, о которой сама начинаю догадываться, но не принимать. Тот хмыкает, а потом давит смешок один за другим. — Ты что, ржешь? Объясни мне, что происходит?! Не заставляй меня умолять — мне на колени, что ли, встать? — Оу, это так вульгарно… — отшутился он из последних сил, борясь с замешательством от абсурдности ситуации. — Позолоти ручку, я должен кое-что уточнить о твоём обереге. — Это приворот, что ты хочешь там рассмотреть? — моя рука оказалась в его тонких пальцах, перевернутая запястьем вверх с задранным рукавом. И тут я поняла: дело не в прощении его выходки. Речь о том, кто сейчас настоящая опасность. — Приворот? Привороты ставят иначе, я очень сомневаюсь, что Князь использует такие трюки. Целители в подобной магии слабоваты, — прищурился он лукаво, растянув тонкие губы в полуулыбке превосходства, будто смаковал собственную кровь от поцелуя, который не был желанным ни для одного из нас. — А тебя что, Груша в привороте убедила? Фу, и ты что, повелась? Я теперь окончательно убедился: твоё клеймо, метка или как ты это называешь — это твой щит! Это заговор на высочайшую защиту от любого магического сглаза! Тебе на Князя молиться нужно за такой подгон… И имя своё прятать больше незачем, потому что никакой сглаз тебя не возьмет. — Но Груша мне говорила… Но ведь… — лепетала я растерянно, отчего он лишь закатил глаза и шумно выдохнул. Стены кладовой не терпели громких фраз, но и шёпот его раздражал, потому что плохо слышит. Обрывками с общей сутью, хотя на моей физиономии всё написано отчетливо. — Если ты не веришь мне, поройся в ящиках у Груши. Найдёшь там кое-что поинтереснее, чем у Князя в столе, — выдал он столь уверенно, будто знал о моём неприглядном поступке. Будто знал, что я копошилась у Князева в вещах, а теперь кинул мне это известие как ультиматум или шантаж — одно из двух. — Я не буду рыться в ее шкафах, это подло! — последняя попытка сделать вид, будто я не поняла, будто ничего подобного не делала, будто он ошибается на мой счёт. А тот в лице не изменился. Любуется, словно тявкающей собачкой на поводке непонимания происходящего, оттого лишь смешнее. — Брось, ты как будто задумывалась об этом, когда рылась у Князя? — без тени стеснения поясняет, ловит моё замешательство, пользуется им. Хватает меня пальцами за нос, почти что дружески потрепав. Символизм сюжетного поворота, в который я угодила с его слов. Эдакий твист, где всё произошедшее теперь звучало иначе, с другой трактовкой, с другим подтекстом. — Не переживай, я никому не раскрою твой секрет — наш, да? Сделки «секрет за секрет», на мой взгляд, самые честные и чистые! Груша рассказывала, что муж её обворожил на светском рауте: ухаживал красиво, осыпал комплиментами, дарил цветы. А бабка, старая грымза с калёным нравом, сразу окрестила его «недостойным их родства». Добротный средний класс, так она говорила? Средний — да, не высший. Вот уже пять лет она замужем вопреки всему. Она говорила, что с Князем бывает трудно. Она назвала его «кобель». В её руках разбился бокал, когда она узнала или увидела, как мы вернулись в поместье с ним вдвоём. Она ходит с его бумажками, управляется по поместью, странно пререкается с Ткачом, вечно носится по первому зову. Вот почему звания «экономка», «ключница», «старшая по дому» произносятся с какой-то необычной небрежностью, иронией, нажимом. Вот откуда Грушева так много знает о Князе, рассказывая мне истории его семейных архивов. И она же обрисовывает его безжалостным преступником в моих глазах, чтобы я держалась от него на расстоянии. В конце концов — у неё кольцо на пальце. У Князя тоже… Всё сходится. Всё гладко и сопоставимо. Только вразрез с её словами — и только-то. — Один вопрос, — я вцепилась в его тяжёлый, широкий рукав, словно утопающий в соломинку, — последняя попытка выудить правду из этого коварного лабиринта судьбы. Тот обернулся, будто клюнул своим орлиным клювом — движением резким, хищным. Южанин с горбатым носом, украшенным едва различимым поперечным шрамом, заметным только вблизи. Былое начертало ему явно нелицеприятную историю взросления: то ли в детстве упал с дерева, то ли повздорил с какой-то дамой, которая выражала свою любовь не только словами. — Че? — резко, не без насмешки переспросил он. Остановился, приоткрыл дверь каморки — явно намереваясь сбежать от моих расспросов, как таракан от включённого света. Сам сюда затолкал, теперь бежит с корабля! Он может мне солгать. Я задаю вопрос по-другому. — Как вы познакомились с Грушей? На светском приеме? — я боюсь спросить прямо, мне было страшно услышать ответ даже на этот, казалось бы, безобидный вопрос. Неужели она врала? Неужели так долго и усердно вела меня кривой стороной? Зрачки у меня хаотично заскакали, кровь застыла в жилах, волосы, кажется, вот-вот встали бы дыбом. — Ха-ха, что? — раздался смешок, в котором смешались изумление и откровенная издевка в пропорции один к трём. Ворожей перехватил мою руку, вынуждая разжать пальцы и отпустить его одеяние, словно я прицепилась к нему клеем моментальным. Отвёл кисть в сторону с небрежностью искушённого зрителя, привыкшего к подобным драмам — мол, видели мы таких истеричек. — По богемным мероприятиям я не шатаюсь. Там тошно, как на поминках. И душно, и уныло, и вообще меня туда не приглашают! И с Грушей я познакомился уже здесь — о, женщина она сложная! Опасная и несчастная, — он прищёлкнул языком, и в голосе его послышалось нечто среднее между восхищением и предостережением. Он вышел наружу, впуская тусклый свет дня. В коридоре зажглись тени, освещая лабиринты поместья. Где-то неподалёку дежурили доберманы, лениво виляя хвостами в ожидании обеда, их взгляды скользили по нам с тем особым любопытством, которое бывает у животных, наблюдающих за дурацкими выходками человека. А потом Ткач добил меня окончательно, подтвердив мои самые страшные догадки: «И он тоже несчастен. Я им обоим не завидую — вот что бывает, когда один другого принуждает к браку. Невроз на неврозе! Смотри и мотай на ус, Хэппи — не вздумай повторить этот трюк, он выполнен профессионалами». — Ты это заслужил! — голос её взрывается, ломается на всхлипе, и слёзы — злые, горькие, отчаянные — уже катятся по щекам, размазывая тушь, превращая её лицо в маску боли. Она тычет пальцем ему в грудь, будто хочет проткнуть броню снобизма, которую он носит. И наступает мелкими, короткими полушажками. — Это ты носишься со своим прошлым, как дурак с писаной торбой! Поэтому ты здесь устроился, а я следом за тобой согласилась! Ты! Ты первый начал! И теперь ты недоумеваешь, почему я предостерегаю её от тебя? Почему я её спасаю от твоих чар? Ты меня опорочил! Ты знал, кто я такая!.. Я — не та женщина, которую бросают! Он смотрит на неё — и в глазах его ни капли раскаяния. Только усталая, натянутая нервная усмешка. Его не трогают слёзы, потому что есть основания им не верить. — О, только не это. Сказки Венского леса. Сейчас-то какой толк разыгрывать из себя?.. Ладно. Хорошо, предположим! Ты права. Ты всегда права, да? Скажи мне, за каким таким боком ты тащишь в чужой огород свои грабли? — ее кисть отводится в сторону его махом руки, почти что отбрасывается, откидывается. И в этом жесте — целая вселенная негодования, обиды, той особенной, въевшейся под сгоревшую корку ненависти, какая бывает только между теми, кто когда-то делил не только постель, но и мысли, и надежды. Теперь они делят только претензии. — Это ревность?.. Точно, она. Ты же всегда была завистливой… Их перебранка — это театр беспонтовой драмы ради драмы, сцена из старой трагедии, где короли делают глупости ради придворных дам, одаривают их драгоценностями и вниманием, рушат королевства ради одной улыбки, ради этого несчастного согласия. А потом ненавидят себя за эти руины, за то, что сами же позволили расколу произойти. Роковые женщины не живут долго и счастливо — это закон. Король Англии однажды разбил целую страну на католиков и протестантов ради того, чтобы жениться на Анне Болейн. А потом он так возненавидел её, что схватился за любой донос, лишь бы казнить ненавистную супругу. — Наконец-то, — шипит она, сверкая исподлобья морозом лазурных глаз. Взгляд, где всё живое выстужено. Она вскидывает подбородок, упирает руку в бок — принимает боевую стойку. — Наконец-то дошло! Мне не нравится, как ты прыгаешь вокруг нее. Опекаешь, прямо хрустальная ваза! Прямо тепличное растение! Это просто унизительно. Для меня — унизительно! Не пропадет эта девка без твоего заговора, снял бы его и отпустил на все четыре стороны, а ты предпочел держать её вблизи! Дразнить меня в нашем-же доме! Что ты за скотина такая?! — А ты выбрала тактику? Дразнить меня в ответ? Ну и как успехи? — он подносит флакон к носу, резко вдыхает. Нюхательная соль — его стимулятор, скользкий мостик к ясности, когда вокруг тотальная усталость. Вены на висках вздулись, дыхание участилось, но голос остаётся ровным — издевательски ровным. — Ты не только лживая, ты ещё и недальновидная. Потому что свои басни не согласовываешь. Надеешься на авось. Удивительно, что твоя… испытуемая до сих пор ничего не заподозрила. Спортивный интерес? Или это уже новая цель? Сначала Морозова, потом Стриж, кто следующий в твоём списке неугодных? — Хватит баловаться нашатырем, — резко обрывает она, с досадой дёргая головой. Меняет тему, потому что поймали на горячем. Серьги в ушах тяжело колышутся, изумруды позвякивают, разнося по комнате тонкую мелодию раздражения. — Три раза сжигал слизистую, ещё мне что-то о курении говорит… — Не сходи с темы. Не в этот раз, — он обходит её, распахивает новый отсек другого столика. Возвращается к поискам затерянного в чертогах её покоев послания — ответа моей младшей сестры. Шкатулки летят на пол, содержимое рассыпается веером. — Знаешь, по какой бы причине тебя ни прорвало — мне это неинтересно. Я не в обиде. Мне не в новинку твои причуды. Однако. Через пару дней я отправлю Ольгу в райцентр. От греха подальше. От тебя. И мы забудем о её существовании, заживём как раньше. Не удерживай её здесь, не смей. — Ага, конечно! Не всё так просто! Я должна знать, кто она! — она не отстаёт, идёт за ним по пятам, её голос дрожит тем особенным мандражом, когда человек уже въехал в ссору и готов идти до конца. — Мне интересно, Князь! Почему именно она? Потому что Стрижа напоследок увидела, потому что у неё сестра приемником стала? И что? Так не бывает, слышишь? Это не жалость, не симпатия, не сиюминутный порыв. Заговор ей отдал! За что?! Слюни пустил? Забыл, кто твоя жена? Да я тебя размажу!.. — Думаешь, заслуживаешь знать? Захотел — и вручил. Я что, у тебя должен был разрешения спрашивать? — подначивает тот, испытывая её терпение на прочность. Он знал, что та сгорает от любопытства и бешенства от незнания, но усиливал эффект, приправлял, мариновал, чтобы вкушать с упоением во время ужина. — Может, влюбился с первого взгляда? Ты ведь этого ответа ждешь, да? Возможно, тебе назло. Может, всё сразу. Я пока не определился. Воцарилось недолгое молчание, где эмоции и нервы сжимаются в комок. Их отношения — путь цветка с ножом, путь в никуда. Так разговаривают те пары, которым давно уж надо было разойтись, а они копили недомолвки, тянули время, бесили друг друга присутствием. «Ах вот ты как, да? Хочешь окончательно вывести меня из себя?! Это ты из-за тех фотографий с твоей несостоявшейся пассией, из-за этого письма меня изводишь? Хорошо, будет тебе шоу!» — она дёргает чехол, молния летит с противным скрежетом, и в руках у неё уже скрипка — та самая, подаренная мужем, драгоценная, единственная отрада в этом доме. Она говорила мне о ней разок. Всего раз, я запомнила. Она разбивает инструмент. Тот, что был дорог ей прежде. Также, как спихнула излюбленный спатифиллум с окна. В щепки. В труху. В ничто. Звон струн — как крик раненой птицы. Глухой удар — как взорванная мина на спокойном поле. Это как та самая одиночная волна-убийца, что рождается от схождения двух штормовых потоков в одной точке — возникает внезапно, всё сносит на своём пути, топит, крушит, вносит хаос и — моментально стихает. Как вспышка на несколько минут, после которой в океане остаются только обломки, крики, трагедии. Такие волны считались вымыслом, пока их не зафиксировали — меньше десяти за всю историю. Их поведение не укладывалось ни в одну математическую модель. Но она только что родила одну такую — здесь, в этой комнате. «Мы в расчете?» — дыхание внучки Верховной рваное, прерывистое, грудь вздымается, а пальцы всё ещё сжимают шейку разбитой скрипки. Той самой. Подаренной мужем. Она смотрит на Князева немигающими глазами, буравит взглядом, ждёт — какой будет отдача? А он как тот самый вымотанный от интриг человек, что подпевает в уме: очередной скандал тебе не поможет. — Не расчитывай, что я подарю тебе новую, — бросает правитель холодно, будто припечатывает. Поправляет очки вальяжно, неспешно, словно и не заметил, как его суженная разнесла в щепки свою душу. Открывает последний ящик её туалетного стола. — Где письмо, Груша? Не томи меня. Быстрее найду — быстрее покончим с этим недоразумением. — Нет у меня никакого письма. Ясно? Я его сожгла, — пауза, секунда, две. Будто сигнал SOS отбивают азбукой Морзе. — Да, сожгла, как фотографии твоей мёртвой невестки, которые ты прятал от меня! — выкладывает она все свои исповеди, отбрасывая обломок, оставшийся зажатым в руке после погрома. Тот бьётся о шкаф, отзываясь у меня в ушах громким, крутым ударом. Фак. У меня будут большие проблемы, если кто-то из них решится заглянуть за створки. А там я, на корточках, с тем самым посланием их раздора. — Я не удивлён, — флегматично констатирует ставленник Братства, перебирая собственные амулеты на груди. Его обереги. Должно быть, от собственной супруги. Или от её властной бабули, что маячит на переферии. — Страшно, когда правда вырывается наружу? Молишься богам, чтобы сохранить лицо? — Перестань разговаривать со мной, будто я единственное чудовище в этой богадельне! — бодро трясёт головой голубоглазая, капризно всплеснув руками и носком туфли откидывая один из кусков раздробленного инструмента. — Громко сказано, — парирует тот, захлопывая последний проверенный ящик. Сам косится в сторону её кровати, думая, не найдёт ли искомое под подушкой. Груша же помнит: под периной у неё ничего нет, кроме ножа. — Не чудовище. Просто змея. Лживая, скользкая и подлая. Раздавить бы ногой, да законы мешают. Каре-коньячные глаза точат лезвия о её сердце, впиваясь в морскую гладь очей визави. Она сворачивает губы уткой — так привыкла делать в моменты растерянности и негодования, когда внутри всё кипит, а снаружи нужно сохранить хотя бы видимость контроля. — Да ты что?.. Не надо отрицать: тебе наш брак был нужнее, чем мне! — её ведет с новой силой. Мнимая ключница подлетает к нему вплотную, хватает за локти и трясёт, трясёт, не обращая внимания на его взор — бездна грязи с брезгливостью и омерзением, будто касаются его щупальца морского монстра. — Да если бы не я, если бы не влияние Верховной, ты лёгким испугом бы не отделался! Ты бы сгнил где-то в изгнании, а твоя семейка осталась бы с позорным клеймом. Без имущества, без связей. Сам знаешь, какое висело наказание за отравление своих! Но я тебя спасла, я тебя вытащила из петли, а ты чем отвечаешь мне?! — И я благодарен. Благодарен за то, что подставила меня с племянником и не дала понести наказание. Спасительница, — голос его режет воздух, как тупое лезвие по стеклу. Бас дребезжит как после удара кулаком по столу, по стене — по лицу, наконец. Кажется, будто Груша впервые за столько времени удостоилась чести увидеть его в ярости. Он перехватывает её руки, стискивает запястья. — Пять лет твои истории умирающего лебедя слушаю. Пять долгих лет. А лжешь ты патологически, уже не ради выгоды, а просто так! И больше всего меня вымораживает тот факт, что ты в свои же фантазии искреннее веришь. Я так устал от тебя, уже в печенках мне сидишь; если бы мог, убил бы своими руками, — твоей же пилочкой для ногтей! — придушил бы, наслал тебе столбняк или малярию. Чтоб больно было, чтоб мучилась! Он стряхивает её руки, почти отшвыривает фальшивую колдунью от себя. Движение резкое, полное ненависти с гневом. Накопленным, выдержанным, стучащим сквозь титановую стену хладнокровного тщеславия. «Теперь ясно, почему Верховная ко мне лично подходила и рекомендовала прекратить с тобой всякие отношения. Ещё до помолвки предупреждала, но я решил, что ты сама наиграешься и остынешь, никогда так прежде не заблуждался! Но давай по-честному: у нас была сделка. Хоть и вынужденная с твоей подачи, но сделка. С самого начала мы договорились, что ты снимаешь с меня формальные обвинения, а я формально женюсь на тебе. Мне — неприкосновенность, тебе — я. И что тебе не так? Я даже подыгрываю на людях, будто у нас с тобой всё на мази. Будто у нас тишь да гладь. А тебе всегда недостает». — Для чего ты якшаешься с этой оборванкой, Князь? Чем она меня лучше? Потому что моложе, да? Потому что она с твоей родины? Ты… Хочешь заменить меня ею?! Ты хочешь от меня избавиться, я надоела тебе! Ты ведь сначала не был таким! — её пальцы сжимаются и разжимаются, будто она сминает его ауру. Того синего оттенка — горестного, с чужими слезами, гнётом и искуплением содеянного, где собственные ужасы хлестнуло бичом истины. — Опять… Ты меня вообще не слышишь. Ладно. Да, ты угадала. Потому что она моложе. И зажигательнее. И мне нравятся рыжие — я не хотел, чтобы ты узнала о моих предпочтениях вот так, но получилось как получилось. Вопросы? Ты, кстати, милуешься с ней куда чаще и больше, — он сжимает её скулы, заставляя замереть. В его голосе стальной скрежет. Они предельно близко, но источают только желчь. — В последний раз спрашиваю: где это блядское письмо? Если там что-то о тебе — я сам перепишу его слово в слово. Вычеркну тебя. Так что не переживай за свой божественный облик, Груша. Просто отдай мне его. — Его нет, у меня его нет, — злобно и отчаянно усмехается она в лицо. Плещет отравой. Только в эти моменты она почти настоящая — без масок, без прикрас, без сотен личин. Подвисает недолгое молчание. Слышны только два дыхания. Отрывистое и глубокое. Шипящее и вдумчивое. Князев отстраняет кисть от её лица, будто моментально теряет интерес к трофею. А дальше они переходят на тон тише — они шепчут. — Ты врешь. — Ты этого не докажешь. — Тварь. — Ненавижу тебя. — Чудно. Давай разведемся? — Ты даже не хочешь дать нам шанс? — Как я мог забыть, ты же любишь усложнять. Он в последний раз чуть склоняется, обдавая размеренным выдохом её ухо. Таким, будто только что погасил бурю, обуздал чертей в тихом омуте. Но чувствуется: не будь за её спиной Верховной, не будь очевидна его приобщённость через брачные узы — он был бы готов наложить на неё самую пакостную, тяжёлую, неизлечимую болезнь. На манер тех паразитов городка, за которыми приходилось наблюдать. Да что там болезнь! Искромсал бы собственными руками, да мужья покойных женщин по статистике — первые в очереди подозреваемых. Особенно, когда за ним тянется сплетня об участи недо-вдовца. — Ты вся в неё, — излагает он, косясь в сторону выхода из комнаты. Каждая фраза горит снежным ожогом. Будто сжимаешь соль со льдом. — И в очередной раз ты избавила меня от сомнений. — Стой! — зовёт женщина, ловя его за руку в момент первого шага к двери. Голос срывается, в нём проскальзывает что-то похожее на панику. — Я ещё не закончила этот разговор! — Зато я закончил, — договаривает хозяин поместья, выходя вон. Та ускользает следом за ним, будто дитя, вцепившееся в ногу родителя, отказавшегося купить конфету. Но в её глазах — не обида. Там тлеет что-то иное. Что-то, что не погасишь простым утешением. «Расскажи мне, расскажи! Ты должен мне рассказать, у тебя не может быть тайн от меня!» Так они и стихают где-то в стороне, растворяясь в гулкой пустоте, оставляя её хоромы пустыми, одинокими, промёрзшими до костей и пропахшими напряжением. Я продолжаю сидеть в шкафу, вжавшись в угол. Я не в шоке — я в полном ауте, ахуе. Не успеваю толком уложить в голове всё, что подслушала, осмыслить каждый оброненный звук, как слышу новые шаги. Кто-то входит суетливо, гибко, слишком громко для такого тихого места. Прохаживается по комнате, замирает прямо напротив шкафа. Сердце ухает в пятки: мне конец, меня засекли, распознали, услышали моё сбитое дыхание! Створка резко отворяется, но в темноте я не могу разглядеть вторженца — только смутный силуэт на фоне слабого света. Мне остаётся лишь подорваться, запутаться в вешалках с одеждой, пропахшей смородиновыми духами, чуть не задохнуться от этой приторной сладости и рухнуть набок — затекшие ноги отказываются слушаться после долгого сидения в неудобной позе. — Слушай, Хэппи, ну я реально две минуты в коридоре простоял, как идиот, а ты сидишь тут! Тебе в кайф торчать в шкафу? — хохотнул себе под нос чародей, и в луче света от маяка, ворвавшемся в окно, блеснула его золотистая серьга. — Ладно, не хочешь вылезать — сиди, я не против… — на этой фразе он снова закрывает дверцы, как будто меня в банку с ваксой засунул — тишина, темнота, хоть глаз выколи. — У меня ноги отсохли, открой! — выкрикиваю я, и голос мой срывается. Выползаю из этого склепа, всё ещё сжимая в ладони письмо Кнопы — бумажка уже мокрая от моего пота, надеюсь, чернила не расплылись. Встать тяжело, но ещё тяжелее осознать весь этот цирк. Как будто на юге вдруг снег пошёл, а на севере — пальмы распустились. — Ты всё слышал? Ты в курсе был? — Милая, этот грандиозный скандал только глухой бы не услышал! То есть, я, — тычет он себя пальцем в грудь, и вроде хочет ещё что-то вставить, но я его обрываю на взлёте. — Какого чёрта она мне врала? Почему сказала, что она замужем за тобой?! Ты называл ее «дорогой»… ты её подельник? — Ай, оставь! Мы всегда с ней фривольничали, что с того? Я и к тебе могу так обращаться, и это же не означает, что мы с тобой того… Да? Я тут, между прочим, самый честный парень, — цыган кивает в сторону выхода из её спальни, мол, время тикает, Груша вернётся, и тогда нам всем кранты. — Я бы в жизни себе такой хомут не нацепил, и уж точно не с ней! Я вообще убеждённый холостяк, ага? Нелёгкое это дело — удерживать её психозы, ох-хо-хо… — он присаживается рядом на корточки, но помогать встать не спешит, а шёпотом выкладывает план, зная, что сам себя не расслышит из-за недуга на ухо. — В общем, сейчас ты встаёшь и топаешь к себе, главное — не выдай себя ей. Незнание — это твоя защита. Старайся не быть с ней наедине, она догадается. Она в любом случае догадается. Если по пути кого встретишь и спросят, где была, говори, что со мной была. Без подробностей. — Они неправильно подумают… — почему-то меня это парит больше, чем то, что меня могут застукать, когда я выхожу из комнаты княжьей жены без спроса, без стука, как ворона из чужого гнезда. — Пускай думают что хотят, нравы проще с каждым веком! — хихикает тот, а мне совсем не до смеха. Надо мной висит опасность, я даже не знаю, кто здесь за меня, а кто против. Разве что, Князев заступится — уже заступается. Только его мотивы неясны. — Тебя же Князь попросил приглядеть? Или ты без задней мысли просто топчешься рядом? — рубанула я в упор, когда до выхода остался шаг. Он не тормозит, но я кожей чувствую — моя догадка попала. «Зришь в корень! Он мне заплатил, моя хорошая. За лояльность, за поддержку и наблюдательность. И заплатил он больше, чем Груша. В отличие от неё, он щедрый и очень дальновидный господин…»