Серпентарий

Chase Holfelder — Every breath you Take

Каждый твой вздох,

Каждое твое движение,

Каждая связь, которую ты разрываешь,

Каждый твой шаг,

Я буду наблюдать за тобой.

Когда Грушева слышит среди звона бокалов и тихих шепотков свиты громогласное объявление после удара ложкой о стекло, она сначала думает, будто ей послышалось. Померещилось, привиделось — галлюцинация, мираж, неудачная шутка. Что угодно, лишь бы не признать чуму болезнью. Лишь бы не признаться, что ты оказалась отброшенной, как списанная в утиль вещь. Любопытная, симпатичная, дорогостоящая, но бесполезная по истечении короткого срока. Увлеченность нестабильна — чем красочнее и ярче ухаживания, тем выше вероятность, что тебя пытаются надуть, пустить в глаза пыль, поймать как трофей. Она помнила, как после сказанного в зале, так и осталась стоять с замершей улыбкой предвкушения. Отрицать очевидное легче, чем признать себя обманутой и использованной. Бабка всегда говорила ей: «если тебе хорошо уже больше двух дней — значит, тебе врут». Наставления карги всегда сводились к тому, чего та не могла постичь, осознать, признать: пришло время расплаты, и твой единственный женский козырь — расплакаться или раздеться. И тогда всё будет в порядке, ты будешь прощена. А самое сладкое в этой манипуляции то, что угрожающий тебе объект останется с чувством вины, задолженности, унижения. Груша этот совет принимала к сведению молча, внутренне от него отмахиваясь. Столкновение морального запрета и подавленного желания. Она не знала, что такое биться не по правилам. Она против махинаций, потому что никогда не пробовала — не распробовала. Пока не распробовала. И лишь после встречи с ним осознала: слёзы и жертвенность — это наркотик, тяга к которому возникала постепенно, понемногу. Она робко начинала, почти неосознанно, а когда сработало, когда задумалась, то вскоре поняла — ей нравится. Потому что плач равен награде, плач фиксирует внимание: посмотри на меня, мне так больно, утешь меня, пожалей, приголубь! И как любой одержимый быстрым и доступным дофамином человек, она отрицала до клятвенных фраз: никогда больше, ни за что, не повторится! И все шло по кругу, заново, с большим пристрастием. Красочнее, бодрее, опаснее. До истомных мандражей. Груша сдалась ему после двух месяцев настойчивых обхаживаний. Им не суждено было быть вместе, потому что она не соглашалась с первого раза, а он, как повелось, два раза не предлагает. Но с ней осекся, и она поплыла. Она самой себе напоминала, что если он нарушил свой принцип, оставил свою привычку — значит, она особенная! И за этот самообман она крепко схватилась, вдыхала как кокаин ежедневно, закидывала горстями как ксанаксом, обмазывалась «ангельской пылью», и та забилась ей в ноздри и уши, осталась под ногтями. Иллюзия счастливой легенды. А теперь её удел — слушать собственными ушами, как её воздыхатель переходит в статус порядочного жениха для дамы из близкого круга знакомых его семьи. Она едва не выронила бокал, она почти физически ощущала, как её взор стал застывшим и холодным, как лёд в шампанском. Князевы всей своей идиллией принимали поздравления, а деве из династии целительской, чуть более престижной рода Князевых, были вручены роскошные букеты. Розы, пионы, гортензии — они той особенно понравились своим пышным цветением с раскраской сине-белого. Такая важная, утонченная, изящная со своими выпирающими ключицами, с привлекательной родинкой возле левого уголка губ. Ее улыбка окончательно вывела Грушу из себя. Потому что на ее месте должна быть она. Она не просто проиграла — её заменили. И все, что умела внучка Верховной в моментах падения и краха — раздеваться и рыдать. Потому она быстро опрокидывает в себя содержимое своего сосуда, дрожащей рукой выхватывая с подноса официанта следующую порцию. Алкоголь кажется ей единственным анестетиком: он глушит терзания, но делает её нестабильной. А потом еще одна порция, и еще одна. И так до тех пор, пока кто-то из статс-дам не отвел в сторону. «Что произошло? Что с тобой?» Груша хочет сказать: ничего, просто сегодня на глазах у всей публики произошло мое убийство. Но она молчит, потому что бабуля из раза в раз вторила: гордость и терпение, детка. Терпение и гордость — то, что Верховная методично отнимала у своей внучки, а теперь требует взрастить эти качества с нуля. Она находит Князева чуть позже, она приходит к нему на порог, она заваливается нетрезвой, тычет криво пальцем ему в грудь: объяснись мне! Она не просит, а требует, приказывает, повелевает. Она чуть ни падает, тот удерживает, озирается. Тогда он еще сочувствовал ей — немного, чуть-чуть, ровно настолько, насколько и другим оставленным им девушкам. Нелепые разборки ему были некстати. Разная глубина привязанности порождает разную интенсивность. Его приключение закончилось, для неё — только начиналось. Он с усталым ехидством думает, что это просто эмоции. Утрясется, уляжется, переживет — взрослая же, старше него. Ничего же криминального, ничего серьезного. Летний роман, почти курортный. Ему было слишком любопытно, чтобы не попробовать подобраться к столь важной персоне, ей же было интересно познать, каково это, когда тебе оказывают очень многообещающие знаки внимания, говорят сотни ласковых слов — все это ни к чему не принуждало, не обязывало, не связывало. Но она поверила, потому что не была искушенной. Она хотела внимания, а его сказки о рыцаре с дамских романов заканчиваются ровно через месяц. С ней же история затянулась, но это не означало, что она не придет к ожидаемому финалу. Она чувствовала себя настоящей дурой, сколько ни тверди, что жертва обмана вовсе не глупа и не виновата в том, что лжец получил карт-бланш. Словом, молодой мужчина — почти юноша, — из знахарской династии справедливо и рационально счел, что она успокоится, остынет, что у нее всё рано или поздно пройдет. Но не прошло. Груша перед своим позорным уходом бросила типичную угрозу, какую слышит почти каждый сердцеед в моменте бешенства очередной брошенной девушки. Она еле выпрямилась, посмотрела прямо в глаза, в коих тонет до сих пор и не может выплыть. Она сказала ему: ты пожалеешь. Князь пропустил мимо ушей, в конце концов, что она сделает? Пустит грязную сплетню? Отвесит прилюдно пощечину? Колдовать она не могла, потому что пуста — сама ему рассказала с нотками стыда и обиды, оттого его умения быстро стягивать раны, сращивать кости и подавлять простуды ее сильно впечатлили. С другой стороны — какие еще у нее варианты насолить? Верховной пожалиться? Вся комичность ситуации в том, что бабка с самого начала эту интригу не одобряла, самолично советовала Князю тет-а-тет поступить мудрее и скорее разорвать эту связь. Матриарх Братства удерживала посох и отметила, мол, к тебе, молодой человек, у меня нет претензий; но ты не тяни резину — у Груши есть свое предназначение, и незачем ей отвлекаться на все эти непотребства. Однако тот не учел, что прощание Груши не было прощанием — это было началом нового этапа. Сумасшедшего, безвыходного, вечного. И окажется она без всякой магии куда более серьезным вредителем, отравляющим жизнь за свое разбитое сердце. А через неделю он стал улавливать слухи: нареченная Морозова нынче прогуливается с Грушей, что-то там по-женски щебечут, советуются. Ну, право, зачем влезать? Дамские секретики. Они ходят по бутикам, они присматривают платье к торжеству, они пробуют лучшие духи и подбирают самое из самых. Князь выдохнул, наивно полагая, будто все устаканилось. Это удобная позиция — не влезать и не выяснять, уверовав в благонадежный исход. И через сорок восемь дней он услышит из уст старшей сестры, что Морозовой больше нет. И первое подозреваемое лицо — он сам. Якобы недовольный грядущей свадьбой настолько, что пошёл на такую радикальную меру. Сорок восемь суток — ровно столько длился обреченный этюд Груши и Князя с момента ее абсолютного согласия до его сокрушительного «уходи». И когда всплыла новость о трупе, ему казалось, что он слышал где-то позади себя издевательский смешок бывшей любовницы из династии патриарха Братства. И ему пришлось назначить с ней встречу. Только теперь правила игры сменились: и условия ему диктовала она, самодовольно маня пальцем и ерничая через каждую фразу. Он был побежден ею. И унижен. Отныне почти вкушал горький хлеб с её рук, дав обет послушания и верности.

***

В свою комнату я зашла, как заходят на подозрительную вечеринку. Теперь уверенная, что даже наедине — не в безопасности. Кто-то проходил под моей дверью, я боялась, что это может быть его псевдо-экономка, что она ждет удобный случай, чтобы убрать меня. Новую, потенциальную соперницу в ее господстве над губернатором. Не он руководил ей все это время, а она им крутила, формально отдав ему в распоряжения все борозды правления. Его власть — это не данность, а уступка вышестоящей в лице собственной жены. И по всей видимости их брак был расчетливым, как бы сама Грушева не мнила его чистым, бескорыстным и взаимным. Она знала, что это не так, но хотела верить своим иллюзиям. И верила. И к гибели невесты той из прошлой жизни причастен был не он, а сама Груша, настаивающая на обратном. Родство с Верховной помогло унять пересуды, закрыть дело в архиве и заставить всех вокруг забыть о нем. Во всяком случае, не болтать вслух. Вот, кто здесь воистину гадюка! А прочие у нее просто подтанцовка, всячески подыгрывающая ее пьесам, дескать, она тут просто секретарь. Немудрено, почему Князь советовал мне съехать отсюда, поняв, что Грушева слишком близко подбирается ко мне. Дело не в какой-то неприязни, не в предложении начать жизнь заново, не в том, что ему угла в поместье жалко для сиротки; дело в том, что враг выжидает момент удара. Теперь ясно, почему так долго и внимательно смотрел на нас с Грушей тот, когда мы драили пол, когда прибирались, когда на кухне хозяйничали, когда та меня силилась чем-то вкусным угостить. И почему Грушева ловила его взор и не отпускала, будто кидая ему новые предупреждения: пострадает невиновный, пока ты не объяснишься. Я хотела прочесть письмо Кнопы, но испугавшись чужого присутсвия за дверной преградой, быстро спрятала конверт под подушкой и запрыгнула в постель, натянув одеяло до подбородка. Под ним жарко, душно, опрело; но я делаю вид, что сплю, боясь пошевелиться и чувствуя тревожный колотун до покалываний на кончиках пальев. Кто-то пару раз стучит костяшками. Тук-тук для порядка, но ответа нет. И тогда этот кто-то заходит внутрь, запуская с собой целую группу поддержки: я слышу частое дыхание и цокот собачьих когтей. Хороший момент, чтобы скомандовать «фас» своим дрессированным зверям. Но гость молча закрывает за собой дверь и подходит к кровати, опускается на край — перина под ним проседает, и мне приходится незаметно подвинуться к середине. Господи, я и Князь — на одной кровати… Он сидел на краю, понурив голову и сложив руки на коленях, уставившись в одну точку, как в зомбо-ящик. Я поглядывала одним глазом, стараясь дышать ровно, как мирно спящий человек. Тихий дождик без грома почти не бил по стеклам — мелкий, уставший, потому что штормовой сезон уже на исходе. Октябрь притаился за углом, готовый принести первые робкие заморозки через неделю. Маяк светил, время от времени заливая комнату яркими вспышками. Чародей молчал достаточно долго для того, чтобы я начала уже по-настоящему клевать носом, уходя в объятия Морфея. Доберманы сидели у его ног и тихонько поскуливали, будто отражали настроение хозяина. Князь лениво их гладил, как будто прощался. «Я знаю, что ты не спишь. Тем лучше, пока помолчи», — излагает он в полной темноте и тишине. Фраза звучала страшнее любой прямой угрозы. Но я не двигаюсь, не выдаю себя, не отвечаю. — «И наш разговор с Грушей ты тоже слышала. Не могла не услышать. Знаю, что письмо забрала. Ну, имеешь право — оно тебе адресовано. Ты в серьезной опасности, потому что у нее… свое понятие вендетты. Оберег, что я тебе дал, — он её бесит, ты даже не представляешь как. Пусть ты этого не замечаешь, я знаю, она хорошо притворяется. Все ей верят — ты не первая, не последняя». Промежуток меж его словами становится все томнее, темнее и длиннее, будто кто-то патоку разлил по полу. Я снова приоткрываю глаз и вижу: он так и не сдвинулся с места, сидит ко мне спиной, уставившись в пустоту, как будто видит там кадры из прошлого и перебирает их. Говорит так, будто сам не уверен, хочет ли, чтобы я его услышала. Есть секреты, которые нельзя разболтать, но намеки — его единственные спутники, позволяющие сохранить статус-кво, и в то же время дать мне докопаться до неприглядной правды, чтобы я была в безопасности. Его речевые выкрутасы — как последняя спасательная шлюпка, которую бросили мне в центр океан аккурат перед девятым валом. «Знаешь, что… А я ведь вас, голодранцев, всю жизнь презирал. Я не хотел о вас ни слышать, ни знать, ни видеть. Потому что выбираете слабость. Спиваетесь, жалуетесь и вините сильных в своей ничтожности. Я разве не прав? А крепкие и сообразительные среди сброда — они просто бегут от вас. Уезжают из этой дыры, например. Могут — и делают, карабкаются. А вы не хотите. Гордость мешает признать, что кто-то выше. Братство пришло и открыто заявило о своих способностях — и вас перекосило. Не на нас, так на других бы обиделись. Вы не можете приспособиться к новой жизни. И не приспособитесь. Равенство стало бы возможным, не будь у нищих тщеславия. Если рухнет Братство, вы найдете нового врага. Вот в этом все вы, в этом все вы…» — разоряется Князев, слегка выпрямившись и скрестив руки на груди. Как будто старательный ученик на экзамене по эгоцентризму сдает зачет на тему истоков истинной аристократии. Он пододвигается ближе, нависает надо мной, уткнувшись руками по обе стороны от меня. Я слышу, как его дыхание учащается. — «Но в этом-то подвох. Наша собственная вера в избранность дала трещину. В магических союзах дети рождались обычными. Без способностей. Природа взяла своё — забрала ресурс там, где ждали наследия. Полвека назад это чуть не уничтожило Братство изнутри. Верховная выбрала прагматичный выход из сложившейся ситуации. Догадываешься, какой? Я догадался, полез в архивы и убедился. Груша тоже рылась, но я выкрал данные. Для твоего же блага. И для твоей сестры». Ты для чего мне всё это втираешь? Что за исповедь буржуя к убогому? Я продолжаю притворяться, но нутром чую, он говорит для меня — знает, что слышу его. Ему не нужны мои реплики, только мои уши. Я как бесплатный терапевт с диктофоном, коему можно выговориться о своих свербящих болячках. Местные бражники шептали: «Братство детей ворует, я-то знаю о чем говорю…» В моем убежище как под всплеском благовоний царит аромат грейпфрута с гвоздикой. Груша духи предлагала: клюква, малина, роза, черешня, жасмин — у нее солидный арсенал, что глаза разбегались, а в носу зудело от разнообразия приятных запахов. Памятуя о Зайевой с ее мандариновым парфюмом из эконом-ларька, я остановилась на терпко-кислом. Почти полный флакон, потому что сама внучка ведьмы подобным не пользовалась — так, пшикнулась для разнообразия пару раз, покривилась и убрала куда подальше. Мне же они понравились не столько ассоциацией с горьковатой мякотью цитруса, сколько с исчезнувшей из моей жизни одноклассницей… Я наносила их каждое утро, не подавляя слез, но упиваясь приятной ностальгией с каплей тоски. Моя мать отмахивалась: «да какая разница?..» «Лирическое отступление. Есть греческая легенда об Оресте, вернувшимся в родной город, чтобы отомстить за гибель отца», — вдруг переключает пластинку Князь, склонившись чуть ниже. Как монстр во мраке, смакующий мое учащенное сердцебиение. — «И в этом ему помогает Электра, они карают убийцу. Они были братом с сестрой, разлученные в детстве и сперва неузнанные друг другом». К чему эта сказка на ночь? Едва я хмурюсь, чтобы уловить смысл, как тот поднимается. Лицо мое тут же расслабилось, будто я сплю, но внутри меня бурлил огненный котёл, раскалённая магма разливалась по жилам, а сердце жгло ядовитое шипучее зелье. Князь же долго стоит надо мной, касается прохладной ладонью моего лица. Я подавила дрожь, рождённую неожиданной нежностью — ведь несмотря на его пренебрежительную маску, с самого первого взгляда он неизменно оставался сдержанно учтив. Вопрос рождается сам собой — почему? Даже Груша ищет. А потом он добавляет: «Разумеется, тебя снедает любопытство. О тайне, которую отец унес в могилу: о причине его ненависти к Братству. Я скажу тебе, только ты больше не задашь мне вопросов и уедешь отсюда без возражений. Причина его ненависти вовсе не в том, что вас с сестрой было двое. Видишь ли, нас было трое». Он резко поднимается и выходит. Собаки — тенями за ним. Я вскакиваю с кровати, и только сейчас сказанное обрушивается — ледяной волной, сбивающей с ног. Смысл его слов хлещет по спине, по груди, по мечущемуся сердцу. По тем узлам, что сворачивались во сне, когда он пытался меня утопить. Окунул. Только мягче. Как если бы родители вдруг сказали: ты приёмный. Мы украли тебя двадцать лет назад. Ты просто нам понравился. Надеемся, ты не в обиде — жить-то всё равно с нами будешь. Скурат отмечал: «У великих не рождается одаренных». И печаль Груши от упоминания детей — она не ответила, не смогла бы вымолвить. Ведь колдуны обречены видеть в своих потомках пустышек и бездарей; равновесие отыгрывалось, взимало плату за прерогативы. А ежели так, тогда — нет, немыслимо, невозможно! Братство — просто собрание украденных детей. Поколения чужих кровей. Неудивительно, что здесь вечно сквозит холодом. Князь сам — жертва системы, забравшей мою сестру. Жертва, что слишком поздно поняла, как была ограблена. Отец в другой комнате кричал: «Он не ваш — никогда не будет вашим…» Как я не заметила раньше? Сходство отца и Князя — вопиющее, кричащее. То свадебное фото — теперь оно брошено мне в лицо с немым воем: посмотри, убедись. Вот почему Князь забрал ту фотографию в рамке — он тоже видел сходства, он знал о них заранее. Отсюда та его вежливость ко мне, это вмешательство в мою жизнь, его визиты к могиле нашего отца, забота, защита — он готовил почву к моему отъезду, охранял меня тайными чарами. Он знал, задолго до нашей первой встречи. Хочется взвыть — но глаза сухи, пока прячу их в ладонях. Вот почему в моменты предела он разлучался со мной. Меня влекло не любовными чарами — по зову крови. Если побегу за ним — признает? Или рассмеётся, покрутит у виска, скажет: сама запуталась, накрутила, перетасовала карты неверно? Он не сказал прямо. Но намёк яснее солнца. Потому и правит здешним захолустьем — искал нас. Искал корни. Присматривал. Наблюдал украдкой. Любопытно, когда Шеф отправил мое заявление на службу смотрителя маяка, чтобы утвердить с пера губернатора, какое было у него выражение? Та самая причина, что добила отца. Пристрастила к пьянству. Теперь я понимаю, почему Князев скрывал. Не знал моей реакции, а отцовские гены подсказали бы утешение. Он не хотел переворачивать мою жизнь так же, как перевернулась его. Теперь мне кажется, что отца можно оправдать. На его месте я могла бы сломаться также. Наш запойный городок — это могло каждого коснуться, даже если об этом не говорят или не знают. Придет день, и когда-нибудь ваша структура рухнет от рук тех детей, которых вы забрали из семей и заставили забыть корни… Обязательно придет. Собственная угроза, брошенная в порыве безысходного гнева. Уже реализована, давно, намертво. Злой рок в образе официантки из подпольной закусочной хохотал, швыряя счёт: говорила же, десерт тебя впечатлит!

***

— Чего-чего? — с надменной усмешкой переспросил Ткачев, слегка наклонившись к хозяйке поместья и намеренно приложив ладонь к уху, будто жаждал яснее уловить те слова, что слетели с её уст. Он выигрывает время, пытаясь придумать, как бы съехать с неудобной сути. По разные стороны одного дивана болтались, смакуя в бокалах вино. Темно-алое, подобно крови павших воинов — той, что омывала руки чародеев позапрошлого поколения на пути к захвату высоких постов. На пути, который протоптала и высекла для них Верховная ведьма — берите, пользуйтесь, вставайте! — Ты прекрасно меня слышал, перестань! — игриво с оттенком коварства захихикала брюнетка, босой ногой ткнув в плечо мага. Подняв руку, она в который раз влюблённо рассматривает своё обручальное кольцо, которое под нежным светом напольной лампы переливается целой феерией персиково-розовых бликов. Эти обволакивающие оттенки были сотканы для интимных вечеров, где окутывает тепло и тайна. Один из тех моментов, когда Груша напилась. Точнее, нереально напилась. Безоглядно сражаясь с каждым глотком за свое забвение. Налив на «пару пальцев для здоровья» под сон грядущий перевесил в сторону свинского раздолья, где дай повод, дай лишний жест — и вечер станет ярче, заиграет иными красками. — Оу, какая прелесть… Тебе навестила старушка-ревность? — усмехнувшись, южанин пригубил благородный напиток так, чтобы она не заметила подвох — он не сделал ни глотка, а только притворялся, будто тоже хмелеет. Она выпила всю бутылку, он — лишь пятую часть. Чтобы не оставить следов, он тайком, пока та курила в сторонке или просто отворачивалась, выливал содержимое прямо в горшок с «дамским счастьем», про себя отмечая: хоть какая-то с него польза… А она всё никак не поймет, почему тот отказывался расцветать. С алкоголем та становится развязнее, искреннее, болтливее. А он умел наблюдать, присматривать. Ему платят за любопытство. Почти что его профессиональная деформация. Она пьет с Ткачем, потому что тот соглашается составить компанию в отличие от Князя; а ей тошно, одиноко и грустно, на душе скребли кошки. Супруг не предлагал тепла ни в слове, ни в жесте — даже в совместном стакане. Князь лишь выдавливал эпизодами, мол, от спирта у него одни беды — сперва авария, а потом свадьба с женщиной, что старше него на двадцать лет! Она даже ребенка не в силах понести, потому что биологический час свое оттарабанил — в этом союзе нет ничего. Ничего, кроме самодовольного торжества Грушевой, воздавшей любовнику за его молчаливый разрыв. Он с ней, у них штамп, клятва, благословение, общий удел, да и свадьба была роскошной, пышной с этими чудесно-приторными обещаниями о верности, заботе в горе и радости; все было пылью в глаза обществу, ведь за закрытой дверью наедине Князь моментально обрубал их диалог и прятался в угодиях своего кабинета, потому что это его знакомый и привычный паттерн мести, списаный с семьи: демонстративное игнорирование. Никакой любви, никакого медового месяца, а уж страсти — подавно. Что закончилось в пампасах тех сорока восьми дней, то заново не вспыхнуло при всех ее усилиях. Зато на людях они — образцы для подражания. Те самые, кто ходят под локоть друг с другом, кто пальцы украдкой сплетают, натягивают улыбки, смеются с взаимных шуточек, на вопросы о детях отвечают с щепоткой лукавства и заверения: «поживем пока для себя». Для себя — но каждый на своей половине. Заперлись в собственных мирах огромного обмана, сплетённого из иллюзий и взаимной ненависти. Эти бессмысленные притворства — бред сивой кобылы, ведь все знают: несмотря на внешнюю молодость и сияющую зрелость, Груша давно перешагнула рубеж. Война с менопаузой уже на пороге, а она всё тешит себя призрачным образом девчонки. Все это понимают, незаметно посмеиваются меж собой, но почтительно кивают. В их паре царит осознание того, что совместное будущее наколото и безнадёжно извратилось. Всё открыто, ровно и взаимно. Князь произносил с пренебрежением, глуша эмоции: «Я разбил ей сердце, она мне — жизнь». Вполне справедливый урок, не так ли? Но никто не забыл: за первым ударом в этой игре стоял он. Чтобы понять, насколько всё плохо. Для справки. Когда родители Князя узнали, что он женится на внучке Верховной ведьмы, они молча улыбнулись, похлопали по плечу и вычеркнули его имя из завещания. Когда хилер рассказал об этой реакции Ткачу, тот хохотал громко и заливисто, аж хрюкнул. А потом до него дошло, что это был не анекдот… Груша медленно сделала глоток, с блаженством прикрывая глаза, пытаясь унять горечь, скрытую за тяжёлым покрывалом луны. Вновь находит в себе раздражение — Князь в очередной раз упрекал её в пьянстве, не задавшись вопросом о причине. А причина была — их годовщина! — Ты пила? — недовольно уточняет Князь, в руках у него были донесения шпионов, переполненные списками имен, преподнесёнными магам в отчёт. — Нет! — пытается отрицать очевидное голубоглазая, смотря мутно на него, нетрезво покачиваясь и опираясь ладонью о дверной косяк, пытаясь принять соблазнительную позу, тем самым вызывая немую аллергию напротив. — Дыхни, — командует тот, схватив её подбородок и подтянув к себе. Та качает головой. Вдох-выдох, и мы играем в алкотестер. Князь говорит, что от нее разит за километр как от винной бочки. — Хм, и что он в ней нашёл? — усмехается она с кислой досадой, поправляя свой локоть на спинке бархатного дивана. Груша беззаботно забрасывает босые стопы на колени Ткача и медленно обводит комнату взглядом, будто ищет ответ где-то в трещинах старых обоев. — Благословение, понимаешь, отдал! Сразу же! Первым делом! Ты же сам знаешь: такие штуки целители один раз в жизни вручают, и то — за особые заслуги. Так почему… с чего вдруг он к этой сучке так ластится? А? Ох, Ткач, плесни мне ещё, сделай милость. На неё взглянуть — и то слеза прошибает. На полу валяются сброшенные в спешке туфли, пустая бутылка из-под вина катается по паркету. Тень от спатифиллума на стене кажется огромной, тянется, дрожит — будто нависает над Грушей какой-то страшный знак. Её затмение. — А ты что, дорогая, уже забыла, что ваш брак — это был твой ультиматум? Какого ты ещё ждешь отношения, насильно заарканив себе жениха? — он льёт напиток в протянутый бокал, и одновременно ловит её ядреный взгляд — смесь горечи и злобы вперемешку с сожалением. — Не обижайся, серьезно! Если тебя утешит эта мысль, то я склонен к мнению, что он назло тебе так поступает, а не из возникшей на ровном месте симпатии к этой… Как там ее? Сметанкиной. Ха, Сметанкиной… Шикарная фамилия, — издав смешок, Ткачев убирает бутылку в сторону и принимается массировать лежащие у него на коленях ступни. Похож на слугу, искусно отвлекающего мысль высокородной дамы пустяками. — Не надо размышлять о том, чего не знаешь, дуся!.. У нас с ним всё было замечательно, у нас были планы, пока его семейка с манией к порядку не захотела породниться с Морозовыми. А если бы я не была ему мила — не приблизился бы вовсе. М-м, я ошибаюсь? — она делает долгий глоток, облизывает губы так часто, что следы помады давно стёрлись, остался лишь лёгкий пунцовый оттенок от бургунского. Груша задумчиво кусает внутреннюю сторону щеки, постукивая пальцем по хрустальной стенке бокала. — Не знаю, что такого он разглядел в этой замарашке… Но я помогу ему прозреть. Ткач, разумеется, не скажет вслух, что из разговоров с Князевым уже знает — ничего из того, в чем Грушева заверяла себя и других, не существовало. — Ух, какие-то гадости затеяла? Мы с тобой такие крысы-крысы…! — встревает Ткачев быстро и бодро. Слишком оживленно для нынешней ситуации. Разминает стопы внучки Верховной чуть сильнее, не прекращая задавать вопросы. — Что ты удумала, дорогая? У тебя такой взгляд хитрый… «Соблазни её, Ткач». Финансист аж брови взметнул. Глаза на лоб. Потерянный, обескураженный, в шоке. И тут до него дошло: это та самая стадия опьянения, когда идеи одна безумней другой вылетают из головы, а утром и не вспомнишь. Думает, шутит она. А Грушева — ни капли не шутила. — И сделай так, чтобы от Князя этот случай не ускользнул. Пусть увидит, какая она на самом деле! Падкая, доступная — любому, кто приласкает, — темноволосая подалась вперед, бокал все так же в руке держит. Одну ногу согнула, коленкой почти в подбородок собеседнику уткнулась. — Ты с ума сошла? У тебя от вина уже разум помутился, бросай это дело! — княжий аналитик аж подскочил скептически, пальцем на ее сосуд тычет. — Я тебе больше наливать не буду, так и знай! Ну нет… Ну? Не-ет, ты серьезно думаешь, что Князь так просто потенциальную любовницу тебе под нос сунул?.. Он бабник, но не тупой, чтобы так тебя злить. Он почти что отползает от неё, свешивается с дивана вниз, а она медленно приближается, как анаконда на ветках. Гипнотизирует немигающим взором аквамарина в горящих сей выдумкой очах. — Заткнись и слушай, — отставила недопитое вино, наклонилась, вцепилась ему в ворот. Глаза голубые аж жгут, шипит дико, опасно, возбужденно. Хохотнула хрипло — будто стон. — Ты же умеешь, правда? Не говори, что ты не насмотрелся на Князя в юности — ты способный малый, я знаю. Бабка моя тебя не зря выделяла… Помнишь, что он им говорил, как делал? А забыл — так освежи память, у товарища своего спроси, скажи, будто остепениться намерен и есть на примете кто-то. Что, не сообразишь? Ты же делаешь все, за что тебе платят. Чем сейчас не сделка? Затащишь её в койку — получишь не только деньги, но и благосклонность внучки Верховной, рекомендации, статус какой-никакой, а то и мезальянс тебе подберу! Нет, даже не так… В какую пальцем ткнешь — твоя будет, на титулы не гляди! Знаешь ведь, моя бабка по приворотам специализируется. — Ой, дорогая, ну затейница ты… Давай только без твоей бабули, я прошу тебя! — он ухмыльнулся, затараторил нервно, с места не сдвинулся, но чувствует — вот-вот с дивана соскользнет. — Упаси мне бог жениться! Вижу достойный пример… А так-то я могу, да! Конечно, я вообще способный, только вот… Гарантий никаких не дам, сама понимаешь. Я никого не хочу принуждать, с меня же Князь три шкуры сде-… — Много текста, Ткач. Просто кивни, а утром получишь оплату, — шепчет почти ласково, отпускает его ворот. Тот скатывается с дивана и мысленно проклинает сегоднящний вечер. Согласился же на свою голову с ней посидеть! — Ладно-ладно, не кипятись, — он подполз к дивану, руку на край закинул, сидит на полу. Пальцем погрозил насмешливо, бровями поиграл, будто в сотый раз в чем-то убеждается. — Я-то говорил: никто так женщин не ненавидит, как сами женщины! Но я не могу отказать твоим порывам, так и быть. На неделе попробую… — Нет! — рявкнула Грушева низко, скинула босые ноги на пол, поправила шелк халата с широкими рукавами. На краю ткани, где кружево, пятно от вина расплылось. — Завтра же! Завтра сделаешь, что тебе сказано. Услышал меня? Тот быстренько кивает, вздыхает, достаёт из её портсигара папиросу, подбирает её зажигалку и затягивается. Вообще-то, он действительно курит намного реже, чем она. Потому что испытывает неприязнь к табачному запаху — руки воняют, одежда пахнет, во рту гадко, — но старая привычка не стирается, временами даёт о себе знать. Как сейчас. А у Грушевой, благо, сигареты лёгкие и приятные. — Я вот думаю, дорогая, никак тебя не пойму… — выдохнул комок дыма сероглазый в задумчивости, локтями в край дивана упершись. Устало запустил пальцы себе в распущенные волосы, откинул их назад. — Ты же категорически против её присутствия здесь, да? А она тоже ча-ча-ча не пляшет от радости — Братство во всем винит, это понятно, пройдет. Наверное… Но ты сама её уболтала, сюсюкаешься, сплетничаешь — зачем? Проще было бы припугнуть — она бы держалась от твоего ненаглядного за километр! — Ты правда не понимаешь? Ха-ха. Дурачок, ты не сечешь, как это работает… Беззащитность, когда девушка окружена врагами — это самый лакомый и рабочий магнит. Он заметит, он поинтересуется у нее, а она укажет на меня: «помоги мне, спаси меня, твоя чокнутая жена запугала меня!» Князю роль спасателя нравится, он клюнет, я же останусь самой крайней, — ее слова подобны падающим звездам, разрывающимся в пути. То, что она говорит — это взмах уничтоженных желаний в ритуале их загадывания при взгляде в темноту. — Он сам собирался предлагать ей временное пристанище, когда у нее халупа упала. Я пошла наперехват. Не ты мне когда-то сказал, что врагов нужно держать ближе, чем друзей? — О, ты запомнила? Охуеть, даже я запамятовал, — фыркнул ворожей, пальцами по обивке застучал. В полутенях сильнее походит на орла. — Воистину ты предприимчивая… Ты ей говорила, что помощница нужна. Чем займетесь? Шваброй из угла в угол гонять? — Неважно, что я говорила. Что, думаешь, фантазии не хватит? — отмахивается та, цокнув языком и поднявшись с ложе. Она проходит к шкафу, распахивает и достаёт другой халат на замену испорченного вином. — О, мать моя… — он наблюдает, потом демонстративно отвел взгляд, будто стыдно стало. Она сменила серебристую накидку на алую, прикрылась только дверцей. Но очертания её не ускользнули — будто провоцирует, не иначе. — Сбросить с дивана и устроить мне черепно-мозговую не вышло, так ты решила напугать меня белизной своей усталой плоти? Кошмар! — Порядочные бы тактично отвернулись, — она вдруг пальцем в угол ткнула. Обнажила кусочек себя. — Эй, Ткач! Там вот, монетка лежит. — Где?! — бодро отозвался южанин, прекрасно поняв намёк. Отвернулся, сделал вид, что ищет. Груша рассмеялась ярко, красочно, звонко— хохот у неё хриплый, будто рев из самой гортани идет. Осмотрела собутыльника критически, сама себя убедила: для неизбалованной, одичалой девчонки, которая ухода и заботы не знает, этот тип… Хм, в целом, сойдет. Остается верить, что он ничего не испортит. Тем более, у Ткачева репутация безупречного исполнителя — никаких лишних вопросов, только вопрос цены. Нет больше смысла надеяться, нет смысла ждать, верить… Есть смысл действовать чужими руками. Потому что Грушева не воюет прямо, не вступает в бой внаглую. Она режиссирует сценарий, используя ближайшие пешки. Потому что король — самая главная, но самая слабая фигура.