Разрывая Миры

Последний день в особняке тянулся томно и сладко, как патока. Завтра Аарон удалит последние осколки, и её силы окончательно вернутся. Мысль об этом должна была бы радовать, но где-то в глубине души Кары шевельнулась странная грусть. Здесь, в этой позолоченной клетке, она открыла часть себя, о которой не подозревала. Она снова устроилась в кровати с книгой. Сюжет «Запретного плода» достиг своей кульминации. Описания, прежде намёками и пленительными недомолвками, теперь были откровенны до неприличия. Автор с почти хирургической точностью описывал каждое движение, каждую деталь тела героя, каждый стон героини. Слова складывались в яркие, живые картины в её воображении. Кара никогда не испытывала ничего подобного. Она была девственна не только физически, но и в своих фантазиях. Теперь же её разум был переполнен образами, которые заставляли кровь приливать к щекам и стыть в жилах одновременно. Её тело отреагировало раньше разума. Соски набухли и затвердели, болезненно выступая под шёлком халата. Внизу живота возникло знакомое, навязчивое тепло, а половые губы налились и заныли от пульсирующего желания. Дыхание стало прерывистым. И тогда её рука, будто жившая своей собственной, грешной жизнью, медленно скользнула вниз, под пояс халата. Кончики пальцев коснулись клитора. Прикосновение было обжигающе ярким, и она непроизвольно вздрогнула, подавив стон. Но не остановилась. Её тонкие, нежные пальцы продолжили движение, скользя по влажной, незнакомой плоти, открывая карту собственного удовольствия. Халат сполз с её плеча, обнажив упругую, совершенную молодую грудь. Прохладный воздух комнаты заставил сосок сжаться ещё сильнее, усиливая ощущения. Она была вся — один сплошной нерв. Она вытащила руку, её пальцы блестели от липкой, прозрачной влаги. Она поднесла их к лицу, разглядывая с странным, отстранённым любопытством. Это были её соки. Плод её возбуждения. Это было ново, стыдно и невероятно возбуждающе. И тогда в её голову, как гремучая змея, вползла новая, ещё более дерзкая мысль. Похабная. Неприличная. Невыносимо соблазнительная. Не раздумывая, повинуясь инстинкту, она снова опустила руку. На этот раз её палец, скользкий от её же выделений, медленно, преодолевая сопротивление, вошёл внутрь себя. Волна удовольствия, столь интенсивная, что у неё потемнело в глазах, накатила на неё. Она откинула голову на подушки, и из её губ вырвался приглушённый, гортанный стон. Она уже не думала. Она чувствовала. Её тело вело её к краю, к тому ослепляющему пику, который она никогда не знала. Её таз начал непроизвольно двигаться в такт её пальцам, мир сузился до темноты за её веками и бешеного стука сердца в ушах. И тут её сознание пронзил шок. — Я не знал, что ты настолько... впечатлительна от чтения, — прозвучал тот самый, бархатный голос. Кара распахнула глаза. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Аарон. Его карие глаза с золотыми искрами были прикованы к ней. К её голой груди. К её руке, застывшей между ног. К её пальцам, всё ещё находящимся внутри неё. Она вскрикнула, рывком выдернув руку и пытаясь прикрыть халатом и грудь, и влажную промежность. Но позор уже витал в воздухе, густой и удушливый. — Я... я прошу прощения... — прошептала она, и её лицо пылало таким огнём, что, казалось, могло расплавить сталь. Он не ушёл. Вместо этого он медленно вошёл в комнату. Его рука протянулась и легла на её бедро, чуть выше колена. Прикосновение было лёгким, но оно жгло, как раскалённое железо. — Как давно? — спросил он, его голос был низким и вкрадчивым. — Ч-чего? — она не понимала, её разум был парализован стыдом. — Как давно у тебя не было секса? — произнёс он, и это слово — «секс» — прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Она опустила взгляд, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. — Ни... никогда, — выдавила она, чувствуя, как горит вся, с макушки до пят. Его рука на её бедре слегка дёрнулась, будто от неожиданности, а затем убралась. На её коже осталось тёплое, покалывающее пятно. Он улыбнулся. Медленно, оценивающе. — Хорошо, — произнёс он, и в этом слове был целый мир смыслов — одобрение, обещание, угроза. Он выпрямился. — Я хотел пригласить тебя на ужин. Но, вижу, ты... занята. Не буду мешать. С этими словами он развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Кара сидела, словно парализованная, её кулаки впивались в шёлк простыней. Её тело, доведённое до самого края наслаждения и застывшее в немом крике, ныло и горело. Жар между ног был невыносимым, пульсирующая пустота сводила с ума. Она ёрзала на месте, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то унять это мучительное, прерванное возбуждение. Стыд заполнял её с головой. Но под ним, глубже и сильнее, бушевало другое чувство — дикое, животное желание. И его последнее слово — «хорошо» — звенело в её ушах, как самая сладкая и самая опасная музыка. Она хотела. Хотела того, чего никогда не знала. И он это видел. Ужин проходил в густой, почти осязаемой тишине. Кара сидела, уставившись в тарелку с изысканным блюдом, которое казалось ей сейчас пеплом. Она не решалась поднять взгляд, чувствуя, как стыд жжёт её изнутри. Каждый стук ножа и вилки отдавался в её ушах оглушительным грохотом. Аарон, напротив, был воплощением спокойствия. Он непринуждённо отпивал вино, его поза была расслабленной. Но в глубине его карих глаз, когда он смотрел на неё, плясали те самые золотые искры — хищные, знающие и бесконечно соблазнительные. Он первым нарушил молчание, и его голос прозвучал на удивление мягко. — У тебя не было никого? — спросил он, откладывая вилку. Кара почувствовала, как кровь снова приливает к её лицу. — Быть героем... это не оставляет времени на личную жизнь, — пробормотала она, глядя на свои руки. — Жаль, — он слегка улыбнулся, и в его улыбке была лёгкая, флиртующая игра. — Такая девушка... Затем он плавно сменил тему, заговорив о чём-то отвлечённом — о музыке, о видах из окна своего особняка. Его слова текли плавно, убаюкивающе, и Каре постепенно удалось расслабиться. Он снова был очаровательным, внимательным хозяином. Лишь изредка в его словах проскальзывала двусмысленность, заставлявшая её снова краснеть и опускать взгляд. Но затем, когда они уже закончили ужин и просто сидели за столом, она почувствовала это. Лёгкое, почти призрачное касание. Его босая нога под столом нежно провела по её щиколотке, затем по икре. Кару будто ударило током. Она вздрогнула, её слова застряли в горле. Она попыталась не подавать виду, сделать вид, что ничего не чувствует, но её тело выдавало её с головой. Она ёрзала на стуле, пытаясь бессознательно то отодвинуться, то, наоборот, усилить это порочное трение. Аарон лишь продолжил говорить, его голос оставался ровным, но его нога под столом стала настойчивее. Она чувствовала тепло его кожи, твёрдость мускулов сквозь тонкий шёлк её халата. Её воображение, уже отравленное книгой, снова заработало, рисуя картины одна другой откровеннее. И он видел это. Видел, как её розовые соски снова затвердели и отчётливо вырисовывались под тканью, будто два наконечника копья, требующие внимания. Его взгляд, полный нескрываемого вожделения, скользнул по её груди, и это зрительное осквернение заставило Кару сглотнуть и непроизвольно выгнуть спину, подставляя грудь ещё больше. Он медленно встал и подошёл к ней. Он не говорил ни слова. Его рука скользнула под распахнутый халат и легла на её обнажённую грудь. Его ладонь была тёплой и шершавой, контрастируя с нежной кожей. — Ты так её выпячиваешь, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от её уха. — Так манишь. Ей нужно подышать. Его пальцы сжали её грудь, а большой палец начал водить по напряжённому соску. Кара застонала, её голова запрокинулась назад. Она тяжело дышала, пока его рука блуждала по её коже, а он массировал её сосок, доводя до того состояния, когда боль и удовольствие сливались воедино. Он приподнял её и усадил на край стола, отодвинув тарелки. Кара стала мягким, податливым воском в его руках. Где-то на задворках сознания шевелился долг, обязанность быть сильной, но он был таким хрупким перед лицом этого всепоглощающего блаженства. Она слабо, почти беззвучно, шептала «нет», но её тело выгибалось навстречу, а разум уже капитулировал. Он поцеловал её. Это был не нежный поцелуй, а захват, завоевание. Его язык проник в её рот, сцепился с её языком, исследуя и покоряя. Когда он оторвался, тонкая ниточка слюны повисла между их губами и медленно стекла по её подбородку. Его губы опустились ниже. Он целовал её шею, оставляя горячие следы, пока его пальцы развязывали пояс её халата. Ткань соскользнула с её плеч на руки, словно последние оковы её прежней морали. Она не сдерживала стонов, когда его губы обхватили её упругий сосок, а язык принялся яростно ласкать нежную кожу. Её руки впились в его волосы, скользили по его спине, ощущая мощные мышцы под его халатом. Затем он взял её за бёдра и поднял на руки. Она вскрикнула от неожиданности, но он тут же заглушил её крик новым поцелуем. Она инстинктивно обвила его талию ногами, а плечи руками. Он нёс её по особняку, и её тело, ведомое древним инстинктом, извивалось на нём, тёрлось о него, требуя большего. Он усадил её на широкие перила лестницы, ведущей на второй этаж, и сбросил с неё последние остатки халата, а затем и свой. Её рука дрожа коснулась его груди, его плоти, но он снова подхватил её на руки. Его член, твёрдый и горячий, упирался в её оголённый, пылающий клитор, и каждый его шаг отзывался в ней новой судорогой наслаждения. Вся её нижняя часть тела была одним сплошным огнём, она металась в его руках в сладостной агонии. И настал момент. Он грубо бросил её на огромную кровать в своей спальне. Контраст с предыдущей нежностью был ошеломляющим. Он провёл рукой от её стопы вверх по внутренней стороне бедра, к самой сокровенной части, едва касаясь нежной, гладкой кожи, и отодвинул её ногу. Страх и предвкушение сдавили ей горло. Она боялась этого первого раза, но желала его так, что всё внутри кричало от нетерпения. Он поводил головкой своего члена по её влажным, готовым губам, дразня, мучая. А затем вошёл в неё. Боль была острой, но краткой, и тут же растворилась в волне тепла, заполнившей её всю. Она ощущала всё — каждую деталь, каждый миллиметр. Это было страшно, больно, неловко и... божественно. Их секс был парадоксом — нежным и яростным, медленным и неистовым одновременно. Она закинула ногу ему на плечо, одна её рука сжимала собственную грудь, а другая впивалась в его спину. Её трясло от оргазмов, накатывавших один за другим. Её стоны перешли в громкие, дикие крики, в которых не было ничего от Супергёрл — только голос женщины, познающей плоть. Когда он достиг оргазма, изливая в неё своё семя, её тело содрогнулось в последнем, сокрушительном спазме. Он рухнул рядом с ней, его рука легла на её плечо, лаская его, пока его тепло медленно вытекало из неё, смешиваясь с её соками на простыне. Кара лежала с закрытыми глазами, слушая его ровное дыхание. Она больше не была девственницей. Она была... другой. И часть её, та самая, что так отчаянно цеплялась за долг, понимала — пути назад нет. Она вкусила плод. И он был сладок.

***

Утренний свет струился через шторы, окрашивая комнату в тёплые, медовые тона. Кара лежала, прижавшись спиной к Аарону, и это ощущение было для неё новым и оглушительно интимным. Тепло его тела, ритм его дыхания, мускулистая рука, тяжело лежащая на её талии — всё это было непривычно, но... правильно. Она инстинктивно прижалась к нему сильнее, ища защиты и комфорта в его силе. Его рука медленно скользила по её спине, лаская кожу, затем опустилась ниже, к ягодицам. Его пальцы не просто гладили — они сжимали, оттягивали упругую плоть, властно исследуя каждую линию её тела. Эти похотливые, почти грубые прикосновения будили в ней что-то дикое и первобытное. Её собственная женственность, которую она так долго подавляла в себе супергеройской ролью, просыпалась с яростью спящего вулкана. Он перевернул её к себе и поцеловал. Но это был не вчерашний захват, а нечто иное. Он прикусил её нижнюю губу, заставив её вздрогнуть от неожиданности и странного удовольствия. Её представление о ласке было детским, чистым, как из старой сказки — нежные прикосновения, робкие поцелуи. Эта грубость, эти укусы, влажные звуки, с которыми он целовал её шею и грудь, вызывали когнитивный диссонанс, который мгновенно превращался в пожирающее возбуждение. Она тонула в этом, как в омуте, и ей не хотелось спасаться. Затем она почувствовала знакомое давление у своего бедра. Его член, твёрдый и требовательный, снова был рядом. Она краем глаза видела его, но стыдливо отводила взгляд, делая вид, что не замечает. Он уловил этот взгляд. Медленно, не спуская с неё своих золотистых глаз, он взял её за запястье. Её ладонь коснулась его члена. Она почувствовала пульсацию, твёрдость, бархатистую текстуру кожи и каплю влаги на головке. Она замерла, не в силах пошевелиться, загипнотизированная этим ощущением. Затем он начал направлять её руку, заставляя её гладить его. И он отвечал на её неуверенные прикосновения — пильсирующими движениями. Она смотрела, заворожённая, на свою руку на его члене, не в силах отвести взгляд. И снова он был над ней. Когда он вошёл в неё, Кара, захлёбываясь стонами, попыталась протестовать. — Я... я героиня... — выдохнула она, её голос дрожал от наслаждения. — У меня есть долг... Ты можешь пострадать... от моих врагов... или от моей же силы... Но Аарон не останавливался. С каждым толчком он усиливал её удовольствие, заглушая голос разума рёвом плоти. — Мне плевать, — прохрипел он, его дыхание обжигало её губы. — Ты слишком прекрасна, чтобы просто отпустить. Эти слова — эгоистичные, властные, полные животного желания — попали прямо в самую сердцевину её души. В её разуме, до этого не знавшем любви, произошла мгновенная, роковая подмена. Это чувственное, пошлое, животное удовольствие стало синонимом настоящей, страстной любви. Разве может что-то, что чувствуется так сильно, быть неправильным? В порыве внезапной, всепоглощающей страсти она сама потянулась к нему и впилась в его губы в жадном поцелуе. Их языки снова сплелись в танце, и она шептала ему между стонов, задыхаясь и теряя связь с реальностью: — Я люблю тебя... я люблю... Его глаза, наблюдавшие за её преображением, сияли торжествующим золотым светом. Он впился зубами в её шею, оставляя тёмный, заявляющий о собственности след засоса. Её бёдра затряслись в предоргазменных конвульсиях, и она закричала, когда её накрыла новая, ещё более мощная волна. Они кончили почти одновременно. Её прекрасная, чистая грудь выгнулась, казалось, став больше от напряжения, и она издала протяжный, хриплый стон, в котором не было ничего от Супергёрл. Но Аарон не вышел из неё. Его член оставался внутри, удерживая их связанными, и тепло застыло в самом её лобке. Он наклонился и снова поцеловал её, кусая и лаская. Лишь через несколько минут он медленно вышел, и белая жидкость вылилась из неё на простыни. В этот момент она чувствовала себя невероятно развратной. Грязной. Использованной. И это ощущение было таким пьянящим, таким освобождающим, что ей хотелось кричать от восторга. Она впивалась в его губы снова и снова, жадно, требовательно. На время она забыла, что она героиня. Она забыла о долге, о Криптоне, о Лиге. Она была просто женщиной. Его женщиной. И в этом новом, пошлом, прекрасном мире не было места ни для чего, кроме этой грешной любви.

***

Сознание вернулось к Каре медленно, как всплытие со дна тёплого океана. Первое, что она ощутила, — это непривычная лёгкость. Давление, слабость, тупая боль — всё исчезло. Она сделала глубокий вдох, и воздух наполнил её лёгкие без малейшего усилия. Она была целой. Совершенной. Она лежала на спине, и её взгляд упал на прикроватный столик. На нём, на сложенной салфетке, лежали несколько мелких, тускло-зелёных осколков. Криптонит. Яд, который отравлял её все эти дни. Теперь он был извлечён. Затем она откинулась на кровати, снова погружаясь в уже расслабленный сон. Аарон стоял у кровати, наблюдая за ней. Его взгляд был прикован к её обнажённому плечу. Татуировка, некогда бывшая маленьким сердцем, опутанным лозами, преобразилась. От основного узора потянулись новые, более тонкие и извилистые линии, начинавшие формировать сложный, похотливый орнамент, напоминающий распускающийся цветок или паутину. Он протянул руку и провёл пальцем по метке. Кожа под его прикосновением ответила мгновенной тёплой пульсацией, и узор на секунду вспыхнул тусклым багровым светом. Спустя пару часов Кара окончательно пришла в себя. Она села на кровати, чувствуя, как сила приятной тяжестью переполняет каждую мышцу. Она была Супергёрл снова. Но эта мысль, которая должна была бы вызывать ликование, принесла с собой лишь тяжёлую, давящую тоску. Быть Супергёрл означало улететь. Покинуть этот дом. Покинуть его. Она набросила на себя новый шёлковый халат — такой же дорогой, такой же соблазнительно скользящий по коже, — и вышла из комнаты. В гостиной Аарон сидел за ноутбуком, но, увидев её, сразу же отложил его. Она подошла и взяла его за руку. Он легко притянул её к себе на колени, и она уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый, дурманящий запах. — Я... я здорова, — тихо сказала она, её голос был глух от переполнявших её чувств. — Да, — подтвердил он, его руки скользнули под халат и легли на её обнажённые бока, большие пальцы нежно водили по рёбрам. — Твое тело чисто. Сила вернулась к тебе. Его прикосновения разжигали под кожей знакомый огонь. Он чувствовал это. — Останься, — попросил он, и его голос был низким и убедительным. — Хотя бы на пару дней. Чтобы окончательно восстановиться. Она хотела этого. Боже, как она хотела! Но долг... Проклятый, удушающий долг супергероини сжимал её сердце ледяной рукой. Она должна была вернуться. Должна была проверить, что с Лигой, с Дианой... Он почувствовал её колебание. Он наклонился и поцеловал её. Но не в губы, сжигая страстью, а в щёку. Это был нежный, почти целомудренный поцелуй, полный такой тёплой, такой обманчивой заботы. И этого оказалось достаточно. Её последняя линия обороны рухнула беззвучно, рассыпалась в прах. Она сдалась. — Хорошо, — прошептала она, и в этом слове была капитуляция всей её прежней жизни. — Я останусь. Бабочки в её животе взметнулись ликующим роем, когда его пальцы развязали пояс халата. Ткань соскользнула на пол, когда он приник к её груди, лаская и покусывая её упругую плоть. Он поднял её на массивный массивный дубовый стола в зале, отодвинув ноутбук и документы. Их секс был быстрым, яростным и публичным — осквернением самого пространства, которое ещё несколько дней назад было для неё нейтральной территорией. Теперь же оно стало ареной её окончательного падения. Она пыталась сдержаться, впиваясь пальцами в столешницу, пытаясь не развалиться на части от накатывающих волн удовольствия. Но её тело, познавшее экстаз, уже не подчинялось. Стоны, похабные, громкие, неприкрытые, вырывались из её глотки, пока он яростно двигался в ней, а её слюна капала на её собственную грудь. Каждый её оргазм, судорожный и всесокрушающий, не приносил насыщения. Он лишь сильнее разжигал голод, подводя её всё ближе к самому краю тёмной, манящей бездны, в которую она теперь так отчаянно хотела нырнуть, навсегда забыв о том, кем она была когда-то.

***

Для Дианы время на Темискире потеряло привычный ход. Дни и ночи слились в единый, дурманящий кошмар, где единственной реальностью были руки, губы и языки её сестёр-амазонок. Недели, проведённые в этом аду, ощущались вечностью, каждый момент которой был наполнен до краев навязчивым, унизительным удовольствием. Её дни были однообразной пыткой наслаждения. Амазонки, чьи тела стали живыми полотнами похотливых узоров, не оставляли её ни на секунду. Их пальцы вечно скользили по её коже, дразня клитор, входя в неё, заставляя её выгибаться в немом крике. Их рты обсасывали её грудь, оставляя синяки и следы от укусов, их языки исследовали каждую складку её тела, пока она не теряла связь с реальностью, погружаясь в пучину экстаза. Даже ночью, во сне, её не оставляли в покое; чьи-то руки или язык продолжали ласкать её, обеспечивая непрерывный цикл возбуждения и удовлетворения. Спустя время она нашла странное утешение в объятиях матери. Ипполита, чьё тело было почти полностью покрыто чёрными узорами, стала для неё извращённым примером. Диана засыпала, прижавшись к ней, пока другая амазонка работала языком между её ног, а сама Ипполита, постанывая, обсасывала грудь третьей. Этот ритуал, отвратительный и успокаивающий одновременно, стал для Дианы привычным снотворным, единственным способом отключить на мгновение разум и утонуть в забытьи. Её собственное тело стало для неё источником стыда и одержимости. Оно постоянно было покрыто липкой плёнкой пота, слюны и выделений, пахло сексом так интенсивно, что этот запах стал частью самого воздуха, которым она дышала. Попытки омыться превращались в новые сексуальные испытания. Вместо воды и мыла, её кожу вылизывали десятки языков амазонок, покрывая слюной и доводя до очередного оргазма прямо на холодном каменном полу бань. Но самые глубокие изменения были видимыми. Ей запретили брить лобок, и вскоре там выросла густая, кучерявая поросль чёрных волос, которую Диана в глубине души считала верхом низменности и животности. Вскоре другие амазонки, с смешком и намёками, расчесали эти волосы и заплели их в крошечные косички, вплетая в них золотые бусины. Теперь при каждом её движении раздавался тихий, похабный перезвон, постоянно напоминающий ей о её новом статусе — украшенной, но осквернённой жрицы порока. Этот звон бусин смешивался с густым, животным запахом, пропитавшим волосы её лобка, что теперь постоянно исходил от её промежности — смесью её нескончаемых соков, пота и различных жидкостей других женщин. Этот смрад, который она сама чувствовала и который заставлял возбуждаться всех вокруг, стал её новым, отвратительным парфюмом. Татуировка, клеймо Ацилия, продолжала своё победоносное шествие по её телу. Она полностью покрыла её руку, роза на ладони казалась свежевыкрашенной кровью, а по спине уже ползли новые узоры, готовые сомкнуться на её шее и второй руке. И самое страшное заключалось в том, что всё это стало её естеством. Сопротивление испарилось, как утренний туман под солнцем Темискиры. Теперь Диана сама, без всякого принуждения, часами лежала на подушках или на траве, абсолютно голая, среди таких же обнажённых, испещрённых татуировками тел. Её пальцы, почти без перерыва, блуждали между её половых губ, которые теперь постоянно были влажными, источая тонкие струйки липкой жидкости. Она щипала и теребила свои соски, в порыве добавить боли к наслаждению, чтобы ощущения стали ещё острее, ещё невыносимее. Чудо-Женщина, некогда символ правды, чести и силы, исчезла. Её разум, её воля, её гордость — всё было поглощено, перемолото и переработано в однородную, похотливую массу. Она утонула в этом море разврата, став его неотъемлемой частью. Её родной дом, остров воительниц, стал её тюрьмой и её раем, а она — его самой развращённой и потерянной обитательницей.

***

Она была в центре очередного буйства плоти, на роскошных подушках, разбросанных прямо на мраморном полу, Диана, бывшая Чудо-Женщина, с рычанием удовольствия терлась своим покрытым косичками лобком о вздувшийся клитор другой амазонки. Их тела, исписанные тёмными узорами, были слиты в едином порыве, как две самки в течке. Вокруг них, в танце похоти, извивались десятки других воительниц, их руки и губы скользили по вспотевшей коже, их пальцы впивались в плоть, выжимая новые стоны. Ипполита наблюдала за дочерью с гордостью, в её глазах пылал огонь одобрения. Она сама, сидя рядом, теребила свой клитор, а пальцы ног засовывала в рот партнёрше Дианы, которая жадно их обсасывала. Это был апогей падения — благородная воительница, превращённая в животное, движимое лишь базовыми инстинктами. И в этот момент воздух сдвинулся. Удушливый смрад оргии на мгновение отступил, уступая место знакомому, тонкому и дурманящему аромату — смеси кожи, металла и ночи. Ацилий стоял над ними, его золотые глаза с вертикальными зрачками скользили по всей этой сцене разврата. Диана, увидев его, замерла. Волна стыда, острая и болезненная, накатила на неё, и она поползла к нему на коленях, по мрамору, залитому потом и соками. — Это не то, чем кажется, — прохрипела она, её голос был хриплым от страсти и лжи. — Я всё ещё амазонка. Я не желаю этих низменных удовольствий... Но её слова были опровергнуты тихим, похабным перезвоном золотых бусин в её лобковых волосах. Каждое её движение, каждый вздох выдавали её истинную, новую сущность, которую она так отчаянно пыталась отрицать. Ацилий окинул её взглядом — с головы до ног, залитую жидкостями, покрытую синяками и узорами, с безумным блеском в глазах. На его губах играла ухмылка удовлетворённого творца. — Неужели? — его голос был тихим, но он прорезал все окружающие звуки. — Неужели ты действительно не желаешь этого удовольствия? Как по незримому приказу, несколько амазонок приблизились к нему и ловкими движениями обнажили его член. Он стоял, твёрдый и совершенный, прямо перед глазами Дианы. Его мускусный, пряный запах ударил ей в ноздри, затмив на секунду все остальные ароматы. И её тело ответило предательски. С её вздувшегося, пылающего клитора потянулась тонкая, тягучая, прозрачная нить сока. Она тянулась вниз, к ногам, и прерывалась, образуя на полированном камне маленькую, стыдную лужу её собственных выделений. Её рот был приоткрыт. Она хотела выкрикнуть «нет», но не могла. В памяти всплыли ощущения — всепоглощающее тепло, сила его толчков, сладостная боль и блаженство, когда он заполнял её. Жар внизу живота стал невыносимым, и с ним рухнули последние преграды. Она неосознанно потянулась к нему руками, её пальцы дрожали от желания прикоснуться. Но он перехватил её запястья с лёгкостью, останавливая её. — Такую привилегию получают лишь мои жрицы, — произнёс он, и в его голосе была ледяная власть. Диана отвела взгляд, её грудь тяжело вздымалась. Борьба в её глазах угасла, уступая место тёмному, бездонному принятию. Её падение было неизбежным. Она подняла на него взгляд, и в её глазах горела уже не ярость воительницы, а огонь одержимости рабыни. — Тогда я стану твоей жрицей, — выдохнула она, и голос её был низким и хриплым. — Я вся твоя твоя. Амазонки, словно тени, тут же окружили её. Их руки подхватили её и мягко, но неумолимо уложили на спину на пол. Ацилий встал между её раздвинутых ног. Он вошёл в неё одним мощным, уверенным движением как домой. И по ней разлилось то самое, знакомое тепло. Но на этот раз оно было иным — не насилием, а даром. Не осквернением, а посвящением. Оно сожгло последние остатки её сопротивления, и её стон, вырвавшийся из груди, был стоном освобождения от самой себя. Их секс был ритуалом. Каждое движение Ацилия было отмеренным и значимым. Диана стонала, её руки цеплялись за тела других амазонок, которые ласкали её грудь, бёдра, шептали ей на уши похабные слова одобрения. Она была центром этого тёмного таинства, и её плоть была алтарём. Затем настала следующая часть обряда. Две амазонки с сосредоточенными лицами приблизились к её груди. В их руках блеснули стальные инструменты. Одна из них крепко взяла её правый сосок, растягивая его. Диана замерла, предвкушая новую грань наслаждения. Она видела, как к её коже подносят иглу — длинную, тонкую, сверкающую. Боль была острой и яркой, но в её нынешнем состоянии она стала лишь продолжением экстаза. Она наблюдала широкими глазами, как сталь пронзает её плоть, как кровь тонкой струёй стекает по её груди. Амазонка ловко вдела в свежую рану золотое кольцо с подвеской в виде микроскопической розы. Та же процедура повторилась со вторым соском. Кровь смешивалась с потом и соками на её коже, а она лишь выгибалась, принимая эту боль как часть удовольствия, как новое украшение своей осквернённой плоти. Когда Ацилий достиг кульминации, изливая в неё своё семя, её тело взорвалось в финальном, сокрушительном оргазме. Она кричала, её ноги дрожали, а сознание уплывало. Амазонки, как прилежные служанки, тут же приникли к ней между ног. Их языки вылизывали сперму Ацилия с её половых губ, а затем, сквозь поцелуи, передавали её друг другу и самой Диане. Та, в полубреду, водила дрожащими пальцами по новым золотым кольцам в своих сосках, чувствуя, как боль и наслаждение сливаются в единое целое. Чудо-Женщины не стало. Родилась ещё одна жрица. И её первыми священными реликвиями стали золото, пролитая кровь и семя её бога.